Главная » Архивы для M Berg

Смерть Запада как русская национальная идея

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 

Понятно, что идея загнивающего Запада, Европы, капитализма-протестантизма — часть комплекса неполноценности. Когда смерть оппонента, выбывание из игры, соревнования, борьбы обеспечивает незаслуженную победу. Боролся с ним, боролся, вдруг ноги у него подкосились, глаза закатились, все детали сложной конструкции рассыпались до винтика, и вместо грозного противника — кучка вторсырья, не годного в употребление.

Ненависть (а точнее страх) к Западу — это как бы та мертвая вода, на которой и был собран русский мир. Ведь если Запад не враг, то кто мы со своим православием и претензиями на западное же наследство? Если мы не третий Рим, а Рим себе стоит и в ус не дует, какой мы-то Рим, поддельный? Так думал молодой повеса, летя в пыли на почтовых. Мы сидим у постели богатого и нелюбимого дядюшки, отрабатывая роль бенифициара. Его конец — наш выигрыш будущего. Пересидели старого хрена, теперь покрутим твою швейную машинку.

Одна беда: он болеет, болеет уже какой век, но помирать явно не собирается. Скорее, наоборот, готов выступить — о чем страшно помыслить – распорядителем на наших похоронах. А это уже никуда не годится, и мы от ужаса воем: изыди, бездуховная трухлявая моль, я тебя уже давно похоронил в уме.

Каждое поколение русских и советских людей по-своему хоронят тлетворный Запад, а он, как двое из ларца, тут как тут. Готов даже нам помогать, не понимая нашей ненависти и полагая ее видом юношеского сперматоксикоза с прыщами и безумными неосуществимыми желаниями.

Еще раз: мы не о полюсах добра и зла, мол, Запад — свет, а мы — империя зла. Не о том сейчас речь, речь совсем о другом: кто у кого пировать на похоронах будет. И будет ли вообще?

По той страсти, с которой мы пытаемся накликать беду распада и смерти на гипнотический Запад, нетрудно понять, что мы этот распад и смерть самих себя чувствуем, как главную угрозу. Мы сами боимся и готовимся к аннигиляции. И чтобы не было так страшно, постоянно представляем себе похороны оппонента.

Возможно, что у ненависти к Западу три источника, три составные части. Как иначе. Первый источник — максимализм. Мы ведь в реальности не большие доки, мы больше по духовной части. Нам все эти гуглы-шмуглы, айфоны-афони — игрушки детей неразумных. Мы либо православные и единственные, либо пусть весь мир катится в тартарары. Поэтому гибель Запада нужна для подтверждения нашей истинности. У нас каждая точка боговдохновенна. Мы на правильном пути или нас нет. Пожелание гибели Европе —  это как бы пожелания здоровья — себе. Алаверды. Другого не дано.

Второй источник — теория Маркса и его призрак, бродящий по Европе с желанием хоть кого-нибудь по пути зарезать. Европа и Запад в целом превратились в уже знакомую версию незакопанного покойника, которого если не мы предадим земле, так вездесущий пролетариат. В конце концов — не все ли нам равно, кто работает волшебником. Главное результат. Пусть дело не в православии, которое они отвергли, а в буржуазности, которой у нас по счастливой случайности почти нет. Главное: копайте, ребята, копайте и закапывайте все трупы, которые найдете, даже если они живые.

Третий источник — наши имперские победы и наша великодержавная спесь. Мы — младшие на этом празднике жизни. Мы пришли в этот мир, когда все уже состоялось: греки разные, волчица Рима, Возрождение и Просвещение. А мы — как незваные сельские дети в доме у помещика Ноздрева. И пукнуть страшно, и от ненависти и зависти сухо во рту. И ничто не в состоянии перебить этот страх и зависть, как наш ответ Чемберлену. Как аннексия у гнилого Запада того, что ему принадлежит или даже то, что он только поглаживает своей слабой старческой дланью. Отнимая у него, мы просто переходим из класса в класс. И отняв его жизнь, станем, наконец, с ним вровень.

Желание смерти Западу — и есть русская идея. Он умрет, а мы останемся и будем править всем миром, за который некому будет вступиться.

Нас не должно смущать, что вместе с ненавистью к Западу нас сжигает и любовь к нему. Это любовь — как нейтронная бомба. К так называемым камням Европы. Мы, словно нерадивые ученики, хотим смерти учителю, чтобы некому было ставить нам размашистые двойки в дневник. Мы хотим этот западный мир, но населенный не высокомерными менторами, а нашими рабами, которые будут нам делать айфоны, бентли и боинги, а мы будем повелевать и великодушно похлопывать по плечу: молодец, Джон, умеешь, когда хочешь.

И что важно, мы не хотим убивать Запад, мы хотим, чтобы он сам развалился, как  стены Иерехона, от нашей праведной молитвы. От мигрантов, чумы, любви к жизни и болезни духа. Мы, конечно, знаем, что ничего этого не будет. Нам просто страшно быть никем, и поэтому наша мечта, наш девиз, лозунг над колыбелью: победителю-ученику от побежденного учителя. Пусть ихний Байрон поклонится в ножки нашему Пушкину, и мы тогда все простим. И вместе выпьем и закурим. Ведь сила в правде, брат Джон, не так ли?

 

 

Как быстрее поссориться

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Не буду говорить — враг, скажу: раньше мне казалось, что развестись с человеком легче всего по эстетическим предпочтениям. Это самый респектабельный (хотя порой и нервный) развод, потому что человек как бы не отвечает за свои вкусы. И если эти предпочтения, не знаю, жизнь и судьба, то многое не требует пояснения, особенно если у тебя, скажем, ада.

Однако потом и бледный огонь потускнел, и пришло понимание, что куда легче расходиться по политической биссектрисе: если у него в козырях осторожные царедворцы кудрин и греф, а главное, чтобы не было революции — развод только дело техники.
Хотя, при зрелом размышлении, все эти разборки, все эти деланные упреки — ерунда, и настоящая ссора возможна только по национальному вопросу; или в сухую — из-за амбиций.
Для меня это было открытие, что ли, но если человек начинает рассказывать, как его торкнуло родство по крови, аж, потеплело в груди, жаботинский, герцль, дневник писателя, панславизм, босфор и дарданеллы, то времени не больше, чем при ядерном грибке, повисшем на телеэкране. Вещи собирать поздно, книги читать тоже, как и вспоминать прекрасную нонконформистскую юность при совке. Прошлое уже ничем не помогает, сегодняшний беспощадно яркий свет прозекторской вскрывает брюшину былой дружбы со скоростью бензопилы. Ах, ты просто за, конечно, русский крым, за даму с собачкой, фонтан слез и мыс меганон, куда так стремится душа, значит, прощай, друг ситный, не в этой жизни, давай-до свидания.
Что же касается ссоры из-за амбиций, то, чтоб застрелиться здесь, не надо ни черта, ни тяготы в душе, ни пороха в нагане, ни самого нагана. Ничего.

Воспоминание о будущем

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Есть симптомы болезни, к которым стоит присмотреться пристальнее. Спор между людьми системными и несистемными идет всегда. Те, кто помнит совок, помнит и противостояние между советскими либералами и антисоветчиками (назовем их так). Этот спор шел ровно до победы перестройки, когда советские либералы, люди, очень часто сочетавшие в себе пристойное образование, ум и разного градуса конформность, вдруг — по мановению волшебной палочки — стали антисоветчиками. Причем такими оглушительными и страстными, что сами антисоветчики в их тени стушевались и выпали в осадок. В результате советские либералы заняли приоритетное место экспертов, советников и сотрудников власти, а антисоветчики, как слишком рьяные максималисты, вышли по сути дела в тираж.
Почему я об этом вспомнил? Потому что ситуация повторяется с поправкой на разницу во времени. За тем, как власть крошит в капусту так называемую оппозицию (они же — непримиримые критики власти, они же — революционеры на диване, они же — грантоеды и пятая колонна) наблюдать неинтересно. Куда поучительнее следить за критикой оппозиции со стороны сегодняшних системных либералов, позицию которых озвучивают такие звезды «разрешенной» журналистики (антоним «ворованный воздух») как Белковский, Невзоров, Познер, Латынина и др.
Я бы мог назвать еще пару десятков фамилий, менее популярных, но этого и не надо. Так как критика «непримиримой оппозиции» проскакивает у многих, если не у всех известных политологов и журналистов «разрешенных» изданий. Но у людей эмоциональных часто прорывается то, что люди более сдержанные и осторожные, держат при себе. Нам, перефразируя (не знаю, насколько уместно) пословицу, интереснее не то, что у трезвого на уме, а что у пьяного на языке.
Нет, никаких претензий по поводу вредных привычек, не о том речь. Суть проблемы: поведение звезд либерального сектора системной журналистики легко укладывается в определенную формулу. Пока они, эти звезды, говорят о власти или о нелиберальном вагоне путинского поезда, они сверкают гневом и остроумием (Невзоров гоняет по кругу ненавистных потных попов со свечками, Белковский поет о миллиардах Путина и неизбежном его крахе по какому-нибудь гороскопу, Латынина приводит закрытые данные ФСБ об уровне коррупции среди членов кооператива «Озеро», Познер вальяжно рассуждает о недостаточном профессионализме представителей партии жуликов и воров).
Все резонно, смело, умно, уместно. Но только речь заходит о несистемной оппозиции, как происходит мгновенная рокировка, и вместо системного либерала перед микрофоном оказывается заезженная пластинка от властного патефона со знакомыми аргументами и интонациями.
Я совсем даже не о том, что критиковать несистемную оппозицию нельзя или не за что. Мол, в то время как власть сажает и выдавливает из страны своих политических противников, нельзя возвышать голос. Можно и даже нужно. Амбиции чаще сильнее убеждений и поэтому заставляют ошибаться (назовем это так) и политических святых (если они есть, а их нет).
Но и нам никто не запретит задаться рядом вопросов. Почему критика оппозиции звездой либерального системного сектора так похожа на критику той же оппозиции властями? Почему у разных персонажей повторяются одни и те же аргументы? Зачем вообще это нужно системным (возьмем широко) либералам? Почему они ненавидят (если ненавидят) несистемную оппозицию до искр из глаз и мгновенного оглупления?
Предложу два объяснения. 1) Спор идет о куда более принципиальных вещах, чем порой кажется. 2) Этот спор имеет (позволю сказать наукообразно) прогностический характер. То есть спор идет здесь и сейчас, но о вещах, которые имеют отношение к будущему (далекому или недалекому, мы еще поговорим).
Если вернуться к тому, с чего начали, то это старый спор между антисоветчиками и советскими конформистами: что требовать — полной гибели всерьез (у которой есть шанс на победу где-то там, за воображаемой линией горизонта) или вполне разумного и осторожного поведения, при котором дивиденды можно получать прямо, не отходя от кассы?
Что побеждает: теория малых дел или бескомпромиссность и максимализм? Понятно, что если говорить о сегодняшнем дне, то и предмета спора нет. Максималисты, как и водится, в полном общественном отстое. Их власть стерла в порошок, не прибегая к пулям и арестам в массовом порядке, но убрала со сцены, как реквизит вчерашней пьесы. Зато представители либерального системного сектора продолжают игру, умножают известность на гонорары и объективно ощущают свою востребованность. Причем до такой степени, что непонятно, о чем и с кем спор? Оппонентов не видно и не слышно, они где-то там, за чертой видимости в презренном фейсбуке или заблокированных журналах с такими же, как они, максималистами-читателями. О чем базар?
Но в том-то и дело, что эта область невидимой обществу активности, почему-то не дает покоя и заставляет представителей либерального системного сектора при каждом удобном случае поносить несистемную оппозицию и ощущать исходящую от нее нешуточную опасность.
И они, вы будете смеяться, правы. Правы потому, что спор идет о том самом будущем, в которое никто не верит, но все готовятся. Какие оценки поставит послепутинское общество максимализму и конформизму (надо бы говорить об уровнях и долях, но о полюсах короче), однако читатель, несомненно, и сам понимает, о чем речь.
Путин вместе со своей крупнозернистой пропагандой и силовиками всех мастей (в том числе самой репрессивной масти) не так пугает представителей либерального системного сектора, как эти невидимые глазу отщепенцы и блоггеры. Эти ребята знают то, что подсказывает им их третий глаз — предвидение будущего. Что не Путин, увы, их будет судить. А общество, которое качнется в обратную сторону и возьмет на вооружение не любимую теорию малых дел, а как раз бескомпромиссность, которой они лишены. Точнее лишили себя вполне сознательно, и известно, почему и зачем.
Поэтому критика невидимого оппонента и собеседника ведется с истерической страстностью. А судьи кто? — вопит душа от страха или беспокойства. И этот страх заставляет забыть о только что использованных инструментах анализа и спустится на пять октав ниже, где не мысли и аргументы, а чувства, обиды и эмоции. Вы не имеете права нас судить, мы делали, что могли, без нас общество осталось бы наедине с Кремлем, Соловьевым и Киселевым. И это правда. Но эта правда почему-то не успокаивает и заставляет с неугасимым напором сражаться с теми, кого почти нет. Нет сегодня. Но сторонники малых дел чуют запах горелого волоса и кричат, что судьи (блоггeры) не профессиональны. Только их миссия — говорить в полголоса и слышать в полуха — это правда. И почему-то боятся этого завтра, как будто получали свое назначение в Кремле у Суркова и Володина, а не у Венедиктова и Синдеевой. Вспоминают о будущем.
 

Российские либералы в роли коммунистов

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Как бы не противопоставлялись ельцинские девяностые и путинские нулевые — как лихие 90-е и путинская стабильность (властная версия) или как заря демократии и ее закат (либеральная версия), общего у них не меньше, чем различий. Более того, ельцинская эпоха во многом являлась репетицией путинского русского мира, а кое в чем, возможно, генеральной репетицией.
Ведь антизападные настроения и ностальгия по советскому могуществу возникли не при Путине, а при Ельцине. И заигрывание с великодержавностью и панславизмом появились и стали использоваться пропагандой при президенте-истинном демократе.
Формально причин было две: неудача гайдаровских реформ и как следствие —  обнищание общества (а нищее общество всегда хватается за идеологическую соломинку), и жестокое подавление октябрьского путча 1993, вызвавшее не менее жесткую критику Ельцина Западом и его (Ельцина) последующие попытки от Запада (и его критики) дистанцироваться.
Не менее важным было эксплуатирование во многом иллюзорной коммунистической угрозы и идейная борьба с коммунистами-патриотами, что имела форму дымовой завесы, за которой проходила реальная борьба за приватизацию бывшей советской собственности. И участие в создании этой дымовой завесы либералов — одна из причин потери ими репутации. О чем либералы (либералы как обобщение, без перехода на личности, которые разные) очень не любят вспоминать.
Характерно, что легитимация ностальгии по совку была проведена во многом руками либералов: «Песни о главном» (1995) и «Песни о главном 2» (1997) были сделаны Парфеновым и тогда вполне еще либеральным Эрнстом.
Очевидная рифма между Путиным и Ельциным — чеченские войны и поддержка именно ельцинской пропагандой сербской имперской власти в конфликте с хорватами и косоварами. По ельцинскому приказу совершается марш-бросок на Приштину и нарастает антиамериканская риторика при подавлении зарвавшегося Милошевича. Кстати, и российские протесты против независимости Косово — если не аналог, то предтеча путинского Крыма.
То же самое и по поводу экономики: передел собственности путинскими силовиками — это вторая часть марлезонского балета под названием «Залоговые аукционы». 
Ну а подтасовка выборов 1996 (голосуй или проиграешь) — это, безусловно, введение в путинскую монографию по манипулированию выборов по Чурову.
Еще раз обращу внимание на тех, кто осуществлял идеологическое прикрытие ельцинскому антизападному повороту к мягкому варианту ностальгии по совку, борьбой с  преувеличенной (если не мифической) коммунистической угрозой и переделу собственности между своими (бывшими номенклатурщиками) —  это были постсоветские либералы. Им казалось здорово быть младшим братом крепнущей в своем  робко патриотическом тренде российской власти, они в полную силу оттаптывались на гуттаперчевых коммунистах как страшных врагах молодой демократии, им хорошо платили за их пропагандистские услуги по упрощению интерпретации реальности. И они не заметили, как заменили коммунистов в роли главного врага, хотя ложе для этой позиции сами любовно вырезали из березы и устилали соломой.
Были врагами страшные коммунисты, стала «пятая колонна»: хрен и редька в одной упаковке. Мне совершенно не жалко коммунистов, им любая кара меньше Нюрнберга не в коня корм. Но ложь, прикрытие воровства и пропаганда, в которой участвовали либералы, — это и есть исток путинизма, только в других личностных характеристиках. От Ельцина, а не от его либеральной обслуги зависело — стать ему Путиным или нет. Ельцин просто росточком повыше, широтой поширше, мстительностью поменьше, но антизападничество как защита своей авторитарности после 1993 года — это его, а не Путина, ноу-хау. Его авторитарная конституция, придуманная советниками-либералами, была использована Путиным, которому и выдумывать ничего не надо было.
Вы посмотрите на биографию практически любого видного либерала или олигарха: комсомольский или кагэбэшный бэкграунд, неистовая борьба с коммунистической заразой при Ельцине и путинский список Форбс вместо сигары в бильярдной.
А даже если не список Форбс, а просто сытая редакторская или издательская должность вместе с пучком акций в заднем кармане брюк — найти системного либерала, который не трудился бы в ельцинскую эпоху на борьбе с иллюзорными врагами, труднее, чем ушко для верблюда.
Понятно, что путинские наветы и расправа с ельцинскими комиссарами имеет совсем другие цели, нежели расплата по счетам. Но когда ропщите о несправедливых гонениях (а они несправедливы, увы), когда недоумеваете, зачем использовать вас как врагов, если вы иллюзорны и как враг, и как либерал — вспоминайте службу на ельцинскую эпоху, либеральную империю, две волги на ваучер, славянское братство с Милошевичем, Кириенко в премьеры, Путина в президенты — легче на душе не будет, но, может, понятнее, как думаете?
 
 

Если родина в опасности

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

 
В той ситуации, в которую попала Россия, нет ничего оригинального. Наблюдатели-оптимисты недоумевают, почему Россия проваливается так легко и откровенно, но при этом злится не на тех, кто виноват (на себя и Лилипутина), а на тех, кого пытается ограбить, объегорить, замочить в сортире, как шашлык. То есть чем отчетливее неизбежность провала Штирлица, тем сплоченнее ряды и безумнее глаза, а язык просто заплетается от ненависти к врагам и любви к своему слепому отражению в зеркале.
Те, кто пророчествует неизбежность расплаты и обводят контуры Кадафи и Чаушеску, скорее всего, правы, но этот миг между прошлым и будущем — только точка на контурной карте, а любовь к своему искажению — вот она, брызжет слюной и заливается соловьем. И ни тебе доллар и баррель, ни квартира в десять комнат и четыре уборные, никакой другой экономический и социальный аргумент впечатления не производят. А если и производят, то обратный ожидаемому.
Почему? Объяснений множество, есть среди них универсальные, и доморощенные. Но попытаемся найти такое, что объединяет в себе первое и второе, как дуля. Точнее всего об этом сказал философ-парадоксалист, о котором еще в той жизни я написал роман.
«Счастливую и веселую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец глупа, наконец даже порочна. Именно, именно когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, — мы и не должны отходить от нее».
Казалось бы, это чисто русский поворот сюжета: чем хуже, тем лучше. То, что наша родина — не счастливая и не веселая, — здесь сомнений нет. То, что происходящее походит на абстинентный синдром — кто только не писал. Да, лжет (давно и непрерывно), запуталась в грехе (если самообман — это грех), глупа и простодушна до удивления и порочна до изнеможения — это так. Но вот любить не честное и прямое как ствол ясеня, а кривое и затхлое, как яма для Саддама Хусейна, — это на самом деле вполне человеческое свойство. Полюби меня, дядя, черненькой, беленькой меня каждый дурак полюбит.
Чтобы не ходить шибко далеко, возьмем самую типичную и универсальную ситуацию. Ваша родина начинает войну. Мать посылает сыновей умирать за пшик. Именно начинает (хотя война такая вещь, которую, как развод, обычно начинают и продолжают с двух сторон), как начали войну Россия, Германия, Австрия, Франция и другие сто лет назад. Эта война была достаточно давно, чтобы отношение к ней менее поддавалось идеологизации, нежели войны более к нам близкие, свежие и родные.
Итак, пошли воевать. Наша родина в опасности, ее танки на чужой земле. Как правильно относиться к началу войны (если вы не Ульянов-Ленин и не национал-предатель) становится обычно ясно только в самом конце, когда все тяготы и бумеранги, уже вернулись тысячами похоронок и гробов. Тогда все — мудрые и клянут начальство, обманувшее свое население и заставившее его играть в солдатики как бы понарошку.
Но, напомним, мы на старте. Послушаем не гопоту и толстопузых лавочников, бьющих стекла в немецком посольстве на Исаакиевской площади, а, как говорится, соль, земли. Людей с умом и талантом, которых угодила судьба родиться в одной шестой. С нее начнем.
Куприн, записавшийся добровольцем в 1914: «Эти народы, культивировавшие сотни лет прикладные знания и фабрикующие прекрасных техников и инженеров, только с этой чисто внешней стороны и носят следы культуры,— интеллектуальная же их сущность немногим отличается от сущности средневекового варвара. Особенно прямо-таки непонятна злоба и неприязнь против русских. Что сделала Россия и русские плохого Германии? За что такая ненависть к нам царит на берегах Рейна? Разве за то, что Россия кормила их своим хлебом, за то, что у них сотни тысяч немцев имели самый радушный прием».
Федор Сологуб, автор «Мелкого беса»: «Довольно нам ориентироваться на Запад, пора нам найти в самих себе нашу правду и нашу свободу, опереться на исконное свое, вспомнить древние наши были, оживить в душе торжественные звоны вечевых колоколов». «Звоны вечевых колоколов» — это какая-то передоновщина уже.
Александр Блок, призванный в 1916 (в 35 лет, не мальчик, кажись): «Чувствую войну и чувствую, что вся она — на плечах России, и больнее всего — за Россию, а остальные — Бог с ними…»
Петров-Водкин, встретивший войну, как первую любовь: «Я изголодался по живописи, и это прежде всего — особенно потому, что Германия скоро подохнет, и жизнь, надеюсь, станет светлой».
Гумилев, пошедший, конечно, добровольцем: «Словно молоты громовые/ Или воды гневных морей,/ Золотое сердце России/ Мерно бьется в груди моей./ И так сладко рядить Победу,/ Словно девушку, в жемчуга,/ Проходя по дымному следу/ Отступающего врага».
Пастернак: «Нет, скажи ты, папа, что за мерзавцы! Двуличность, с которую они дипломатию за нос водили, речь Вильгельма, обращение с Францией! Люксембург и Бельгия! И это страна, куда мы теории культуры ездили учиться!»
Леонид Андреев: «настроение у меня чудесное,— истинно воскрес, как Лазарь… Подъем действительно огромный, высокий и небывалый: все горды тем, что — русские… Если бы сейчас вдруг сразу окончилась война,— была бы печаль и даже отчаяние… (…я пишу, а Анна играет «Боже, царя храни», и я с удовольствием слушаю…)».
Стравинский: «Моя ненависть к немцам растет не по дням, а по часам, и я все более сгораю завистью, видя, что наши друзья Равель, и Деляж, и Шмитт — все в бою.— Все!»
Казалось бы, обыкновенное русское умопомешательство на патриотизме, наша извечная великодержавность, ржавый имперский комплекс и прочие чудеса в решете.
Но вот и другая сторона. Так как нет в патриотическом безумии ни эллина, ни иудея. Посчитаем и сравним градус остервенения,
Томас Манн: «Как может солдат в художнике не благодарить Бога за крах этой мирной жизни, которой он сыт, сыт по горло!»
Кафка: «Я не нахожу в себе ничего, кроме мелочности, нерешительности, зависти и ненависти к идущим в бой, которым я со всей страстью желаю всего наихудшего». Здесь безумие, конечно, профессиональное, то есть стилистическое. Но желание воевать бьет электрическим током.
Роберт Музиль: «Когда над нашей страной с каждым часом сгущалась тьма, и мы, народ в самом сердце Европы и народ самого сердца Европы, вынуждены были осознать, что во всех концах континента собирается заговор с целью нашего истребления,— тогда-то и родилось новое чувство. Общие основы, которых мы в обычной жизни не ощущали, оказались под угрозой, мир раскололся на немецкий и противонемецкий, и оглушительное чувство общности вырвало сердце из наших рук, которые, возможно, хотели удержать его еще на мгновение размышления».
Зигмунд Фрейд: «Вероятно, впервые за 30 лет я чувствую себя австрийцем… Все мое либидо на службе у Австро-Венгрии». Ах, либидо, ты, либидо, либединое мое!
Макс Вебер: «Неважно, чем все закончится,— в любом случае эта война велика и прекрасна».
Оскар Кокошка, доброволец, драгун: «…отсидеться дома означало бы покрыть себя вечным позором».
Стефан Цвейг: «Мы знаем: в этот раз на кон поставлено все. Бог защитит Германию! Не могу дождаться, когда призовут в ополчение, хоть и буду вынужден служить простым солдатом».
Арнольд Шенберг: «…у меня открылись глаза на то, почему у меня всегда было столько чувств против иностранцев. Мои друзья знают, я им это часто говорил: я никогда не мог найти ничего хорошего в иностранной музыке. Она всегда казалась мне выдохшейся, пустой, отвратительно слащавой, изолгавшейся и неумелой. Без исключения. Теперь я знаю, кто такие французы, англичане, русские, бельгийцы, американцы и сербы: черногорцы! Это мне уже давно сказала музыка. Я был удивлен, что не все чувствовали то же, что и я. Эта музыка уже давно была объявлением войны, нападением на Германию. Но теперь наступает время платить по счетам! Теперь мы снова возьмем в рабство всех этих посредственных создателей китча, и они должны будут прославлять немецкий дух и молиться немецкому богу».
В принципе длить эту позорную ленту цитат можно бесконечно. Если родина в опасности, значит, всем идти на фронт. Когда родина совершает безумие и оказывается под огнем (критики или реальным), любить ее на самом деле легче, чем когда она, вспомним Розанова, веселая и счастливая, полна благодати и благородства и собирает цветы на солнечной поляне в изумрудном лесу.
Это я к тому, что Россия — конечно, уникальная страна. Но только для нас. И Лилипутин — конечно, убогое творение рук человеческих, но и у мудрых и законопослушных нет приема, кроме лома, супротив фулигана Трампа. И вообще, вопрос, откуда у этих умных и культурных немцев вылез потный фюрер, а у наших лапотников, слышавших музыку революции, отец народов? Да он был там всегда, раздвиньте ножки и зовите к столу.
Другое дело, что у них это удовольствие раз в сто лет по обещанию, переболел — и опять, как молодец-огурец и ученик Гете, в строю, а у нас как-то все по кругу больше: раз головой в очко, два — головой в очко, три — головой в очко. И каждый раз возникает мысль, а может, и не вылезать на свет божий, может, мы дома?