Ну о чем с тобою говорить? Волчица ты, тебя я презираю, к презренной Симоньян уходишь от меня. Половозрелая и мерзкая притом. — Да сам ты — дурень из ревеня, я тебе не врала, ты брал, сколько мог, и я давала, и давала бы ещё, да болит влагалищё. А теперь я полюбила другую, новую и удивительную — и это не лоханка, а судьба. — Да блядство это скороспелое, как муди в компоте, кто платит, тот и вставляет пистон. — Нет, а Розанов В.В., ты Розанова-то читал: он не знает, товарищи, что мы — люди лунного света, сегодня — здесь, а завтра — там, порвутся железные идеи, а то, что человеку плачется, когда я пишу, то держусь за ёршик, и это не двоемыслие, а однохуйственность в хозяйстве комсомольской ячейки. Я вот тут намедни смотрел сериал «Годунов», это о нашем времени, но иносказательно: главная идея — Россия во мгле и до, и после — прекрасна, чиста и невинна, как плохо раскрашенный мультик про чистоту помыслов. Все декорации выпилены на скорую руку из тонкой фанеры и покрашены грубой кистью белой известкой, как облупившийся потолок в туалете сгоревшей прошлым летом школы в деревне Удино. То есть Годунов, не особо скрываясь, изображает Путина, пиздит с оттяжкой Ходора в виде проворовавшегося Шуйского не вижу возле тут, заодно борется с Навальным на подсосе Госдепа в виде Лже-Дмитрия, засланного из панской Польши белополяками. А вокруг — ба, знакомые все лица, Бумер-шумер-умер, ментовские войны во сне и наяву, Марья Сергеевна из тайны следствия изображает фригидную княжну Тараканову за три копейки, мне на три дня в Париж, срочно, короче не тебе, великодержавному патриоту, читать мне байки про искусство кино. — Это я тебя лекции читаю, это я тебе романы тискаю? Who are you to fucking lecture me? Да, да, именно в этом басовом ключе. — А вот не еби, и не ебимы будете! — И это говоришь мне ты, на которой штампа из-за татуировок ставить некуда? Бедная, бедная Маша, хороша была в либеральном прикиде с воланчиками, краше не было в селе у дяди Кашина. Идея России, которой в снегу. Панночка.

Можно, конечно, не прощупывать второе дно и принимать разнообразную, как оперение павлина, и эмоциональную, словно коммунальная ссора, критику Путина после его выступления за то, что говорится. Но это ведь не опасно, правда? Я сам в 2005 издал книжку про Путина и год ждал, когда меня начнут прессовать — не дождался. И потом из года в год писал о соседе по Таврическому саду, пытаясь разбираться в корневой системе естественно выращенного пугала, хотя уже давно понятно, что несистемная критика Путина не принимается в расчёт, и если вам хочется веера репрессий, то это не та тема.
Тем более понятно, как фигура Путина медленно превращается в зонтик, зонт, платан, в тени которого вроде как лучше смотрится рельефная оппозиционная мускулатура, и ветер дует в паруса удобной иллюзии, что замени Путина хоть чертом лысым, хоть комсомольцем Кириенко, хоть Грефом с козлиной бородкой, и все белое станет чёрным и наоборот. Но это вряд ли.
Путина давно держат на авансцене в качестве громоотвода, дабы забирал на себя все электрические разряды ненависти, а главных игроков выводил из-под обстрела под навес в детскую купальню с флажками. Видите, богоносец с большой головой резвится на просторе вместе с няней, новой-старой номенклатурой, а из-под шелестящей газеты с пузиком наблюдают за ними строгие очки-велосипеды нашей родной российской интеллигенции, которая только пишет сценарии для всей этой карусели на коктебельском пляже.
Потому чем больше помоев льётся на плешивую голову Путина, тем уютнее и комфортнее ощущают себя те, кто знает, чья кошка мясо съела под вопли о коммунистическом реванше, и с прищуром, вполглаза смотрят на все эти игрушечные баталии, смысл которых прост и понятен: срок давности по статье — это и есть то счастье, которое можно и подождать.
Именно для них Путин и пугает якобы мировое сообщество, чтобы все решили, бог с ней приватизацией блядской, главное, чтобы не было войны. А ее и так не будет. Западные аналитики, пользуясь серьезностью момента, приосаниваются, конечно, но вынуждены сказать, что оружия уже так много, что делать новое, это как сажать нового муравья с помпой на муравейник. Отряд не заметит прибавки бойца. Да и потом, вздохнёт скорбно аналитик, российские расходы на вооружения в десять раз меньше американских (про технологические потери от трения, я не говорю), в четыре раза меньше европейских, примерно равны немецким, которые делают вид, будто такие мирные, что пар из ушей идёт.
И весь это пиар дешевый на угрозах, на игре желваками, с истерическими обмороками Матвиенко и Канделаки, с криками: нет, держите меня семеро, а то Флориду сотру в порошок, это все понты, дабы можно больше было поставить на кон: вы нас не трогаете с нашими честными, потом и опытом заработанными состояниями, а мы вас, так и быть, не будем бомбить после дождика в четверг.
И Крым — понты, и Донбасс — понты, и все-все работает на ожидание, когда же кончится срок давности, и нам не страшно будет пустить в наш огород козла европейской налоговой полиции, которая, конечно, все равно охуеет и разует глаза: как, и на этот миллион у вас нет никаких бумаг, кроме статьи в газете «Воронежский прожектор»? Но на нет, и суда нет, и все эти Сирии, вся эта суровость пожилого лысого человечка, борющегося с полнотой, и изображающего невразумительную комбинацию из невменяемости и ностальгии по совку — есть наспех покрашенный театральный задник в Д/К Пищевиков. Ух, налечу — не спущу, одним махом семерых побивахом. А ему эхо в ответ трагическим голосом Левитана: канализацию проведи, пидорок сивый. Холодильник, что ли, сооруди, дорогу хоть одну закончи по плану несчастного Радищева, создай хоть что-то, что не спиздили по дешевке ранее, и покажи, покажи нам фишку фирменную, кроме ё-мобиля, планшета Чубайса и телефона «Йота» на каменном угле с подсосом. Да и потом, пацанчик, не угрожай — делай.

Суркова ругают, над ним потешаются, находят тонну несообразностей (их ещё больше), но обсуждают жарко, нервно, как то, что затронуло за живое. Отчасти из-за того, что он говорит в общем и целом на нашем или нам хорошо знакомом языке, он как бы один из нас, если мы — книжное сословие. И он говорит то и так, чтобы именно либеральное сообщество ощутило укол зонтиком в пятку.
Те, кто в теме, легко обнаружат языки Гумилева, Дугина, Победоносцева, Константина Леонтьева, Страхова, Данилевского. Но если бы это был очередной славянофильский спич в защиту особого пути Третьего Рима, не было бы предмета для волнений. Потому что внутри кондового текста про то, как и почему Россия всех красивей и милее, тем более жабы Запада, есть линия иносказания, опровергнуть которую куда как сложнее, нежели доказать интеллектуальную ничтожность сурковской пропаганды.
Начнём с очевидного. Путинское государство переживёт Путина и будет жить долго, по крайней мере до скончания века, то есть переживет всех живущих. Это кажется глупой утопией, все же трещит по швам, и песок уже сыплется, но я — при понятных уточнениях — готов согласиться с этим предположением, разве что оцениваю его не положительно, как Сурков, а наоборот.
Что такое путинское государство, которое может стать долгожителем и длинной эпохой (от людей длинной воли, если кто вспомнил)? Конечно, это не президентская администрация в виде факира с широкими рукавами, не путинская Дума, не путинские суды и не путинские СМИ во главе с Киселёвым, Соловьевым и Эрнстом. Это все бумажные фантики, конфету можно завернуть в другие.
Основа путинского государства — система собственности и статус бенефициаров приватизации и залоговых аукционов. Это именно то глубинное государство, которому Сурков обещает долгую жизнь, и я боюсь, что он — прав. Потому что с путинским способом макияжа этого государства борются те его же представители, которые хотят сменить Путина, как декоратора, оставив в неприкосновенности то, что его мобилизовало и призвало на защиту.
Можно уточнять, что имеет ввиду Сурков (говорящий, как и принято в сказовой форме намеренно метафорично) под «глубинным народом», который совершенно точно не тождествен народу нашему лапотному. Нет, эта та часть народа, которая имеет с Путиным невидимую, но очень крепкую связь, которая зависит от него, впрочем, как и он от неё. Кто это? Одни полагают, что это новый вариант опричнины — эфэсбэшники на мерсах, силовики, дворяне новой путинской России, другие — что это они же плюс куда более широкая река из сторонников великодержавия и экспансионизма, но можно обнаружить в их сплоченных рядах и тех же бенефициаров приватизации и путинского передела собственности. Они, возможно, и против тех или иных перегибов на местах в виде сбитого над Донбассом боинга, Скрипалей и прочих патриотически настроенных хакеров, лезущих без мыла в жопу демократической партии США, но точно за то, чтобы их ещё век не спрашивали о происхождении первого миллиона и их номенклатурном прошлом, ставшем залогом финансового успеха.
Не менее актуальны пассажи Суркова про благотворность цинизма и экспансии. Цинизм — как отказ от демократических ценностей в пользу исконно русской посконной правды — нужно правильно переводить на язык милого друга. Есть ли на земле нашей обильной какие-то силы, которые способны препятствовать распространению по России-матушке механизмов европейской или — ещё хуже — американской налоговой полиции, для которой нет сроков давности и которая в два счета докажет незаконность практически всех крупных российских состояний? Причём такая налоговая полиция не посмотрит, боролся ли ты с Путиным, или лил кипяченую воду на его мельницу, Ротенберг ты или Лебедев, спонсирующий «Новую газету», или Ремчуков, издающий «Независимую» — сами инструменты вывода на чистую воду не зависят от риторической составляющей.
И Сурков с той долей цинизма, которую у него не отнять (что тогда останется), внятно и спокойно говорит — вы, господа, разбогатевшие при Путине или накануне, не можете позволить американской финансовой инспекции проверять ваши состояния ещё сто лет, пока все не порастет быльём и запутается как салат из морской капусты, вываленный в кусты.
И да, единственный путь по недопущению американской (скажем) налоговой полиции в ваши закрома это — особый путь родины нашей драгоценной. Особость которого и заключается в том, что налоговой полиции вход закрыт, как девушкам в белых платьях в тифозный барак.
И здесь одно: либо вам тюрьма и вашим детям идти с протянутой рукой через палочный строй ненавидящих их, либо глубинное государство верхом на глубинном народе медленно, но верно движется в светлое будущее с русским звездным небом над головой.
Сурков так просто и говорит: у вас есть другие способы, кроме особого пути, не пустить в наши и ваши палестины юрисдикцию, которая вас ограбит и похоронит? Выбора нет, и Сурков здесь с большой вероятностью прав. Чтобы все было как при дедушке Ельцине, бабушке Путине в ее крепдешине, ведите людей на водопой под звуки «Широка моя страна родная» и «Красная армия всех сильней» и при каждой запинке — твердите об империи, хапайте Крым, посылайте войска на дальние рубежи, и пудрите, пудрите мозги, оно никогда не вредно. Пудры на всех хватит.

Разные культуры, кажется, сходятся в том, что именуемое в обиходе «умом» — определяется как дробь. В числителе демонстрация этого ума, а в знаменателе — амбиции. Причем знаменатель может не только делить ум из числителя, как это обычно делает знаменатель, но и умножать его. Скажем, манифестацией убедительной скромности.

По меньшей мере, скромность из знаменателя вполне способна создать благожелательный фон для интерпретации ума из числителя, хотя чаще всего происходит наоборот. То есть человек обладает таким умом, каким его наградили обстоятельства, но оценивается этот ум куда ниже, если его владелец достаёт всех своей претенциозностью.

Если попытаться точнее определить, что такое эта претенциозность, то можно предположить, что это — незнание того (или нежелание, неумение считаться с тем), что (и как) было сказано по этому предмету раньше. И что хранится в архиве под названием «история».

Один из наиболее ярких примеров – нынешний американский президент. Вполне допускаю, что он не глупее многих, но его инфантильная самовлюблённость, азартная подростковая заносчивость и уверенность оппонентов в отсутствии знаний о том, о чем Трамп рассуждает с напором и апломбом, вызывают редкие по жесткости определения его умственных способностей.

В конце прошлого года в Конгресс был вызван один руководителей Google, чтобы объяснить, почему при поиске слова «идиот» первым поисковик выдаёт фотографию Трампа. Представитель компании пытался объяснить, что модель поиска не настраивается вручную и является автоматической программой, но высокопоставленные республиканцы, кажется, не поверили в отсутствии здесь политической подоплёки.

Безусловно, то, что наиболее частым в определении умственных способностей американского президента является слово «идиот», так или иначе связано и с его политической программой (то есть «идиот» от политических оппонентов – это оценка, которую можно поделить на некий коэффициент политической ангажированности). И с манерами Трампа, которые вызывают недоумение даже у вполне лояльных к нему наблюдателей. Выпустив джина «неполиткорректности» из бутылки, он ожидаемо оказался первой жертвой этого нарушения политического и поведенческого ритуала.

Конечно, Трампа называли идиотом еще в детстве: и родители, отправившие его в военное училище, дабы хоть как-то принудить к норме, и сверстники, которые за словом в карман не лезут. Тем более с трудным подростком, лоснящимся от вызывающего высокомерия. Но это ничего не доказывает. Те, кто не следил за конкурсами красоты и боями в строительном бизнесе, возможно, впервые услышали, что Трампа публично именуют идиотом, когда он упрямо продолжал настаивать на рождении Барака Обамы в Кении даже и после того, как администрация президента опубликовала свидетельство о рождении Обамы на Гавайях. Но и это, если честно положить руку на сердце, не слишком отличается от нежелания некоторых коммунистов признать подлинными секретные протоколы Риббентропа-Молотова и после их опубликования и признания администрацией Горбачева. Есть такие залупающиеся до последнего – а ты мне здесь покажи, а ты подтверди, а ты съешь свою кепку, что подпись Сталина или Молотова подлинная, а не хитрыми евреями в синагоге на Бронной подделанная.

Но сегодня слово «идиот» для обозначения Трампа звучит не только от его политических оппонентов. Причем, на довольно высоком уровне. После того, как посол США в Германии разослал наиболее влиятельным немецким промышленникам письма с угрозами, мол, не поддерживайте «Северный поток -2» — хуже будет, один из наиболее богатых людей Германии написал: не стране, во главе которой стоит идиот, давать нам советы.

После опубликования книги Майкла Вулфа «Огонь и ярость» оценка администрации Трампа председателем национального экономического совета Гэри Коном «идиот в окружении клоунов» стала мемом. Там говорилось, что Трамп не читает ни одностраничных докладов, ни справок, он установил в своей комнате в Белом доме 3 телевизора и кончает переговоры с мировыми лидерами просто потому, что устал. «Чертовым идиотом» назвал его финансовый оплот консервативной журналистики Руперт Мердок, «идиотом» Трампа называют между собой его же сотрудники.

Более того, даже те ярые консерваторы, которые, скрипя зубами, принимают политику Трампа, все равно весьма низко, если не оскорбительно, характеризуют умственные способности президента. Скажем, аналитик известного консервативного издания поддерживает Трампа в следующих выражениях: «Почему Америка проголосовала за Трампа? Он идиот, но его сторонникам было все равно — потому что он боролся за белых, консервативных, религиозных людей традиционной ориентации». И это мнение человека, пытающегося сохранить объективность в ситуации давления.

Здесь имеет смысл вспомнить о разных коннотациях слова «идиот» и убедиться, что не все из них, безусловно, негативные. Скажем, русский писатель совершенно неслучайно вынес это слово в заглавие своего романа о герое, которому автор симпатизирует, герою-протагонисту, потому как он олицетворяет собой отказ от ряда важных правил хорошего тона эпохи, критикуемой писателем за прагматизм, позитивизм, несносное умствование. Называя своего героя «идиотом», писатель ставит его в ряд святых и юродивых, которые тоже выбиваются из ряда, но получают вполне комплементарные оценки от окружающих или потомков, близких по убеждению к убеждениям автора. Понятна в этой же традиции — мифологема русских сказок, в которых Иван-дурак побеждает куда более традиционно умных старших братьев тем, что находит неожиданные и нестандартные «неумные» решения.

Может ли Трамп, к которому слово «идиот» прилипло как семечко к уголку рта, быть поставлен в тот же ряд, что такие герои Достоевского как князь Мышкин и Алеша Карамазов или Иван-дурак из волшебных сказок Афанасьева? В какой-то степени да, но с одним важным уточнением. Дурак, юродивый, идиот – безусловно, тип оригинального, парадоксального святого, но его ум увеличен именно за счет знаменателя. То есть князь Мышкин ведет себя порой не так, как окружающие, но он при этом отчетливо и неустанно (при помощью автора) демонстрирует скромность, самоотверженность, все то, что позволяет оценить его умственные данные с коэффициентом умножения.

Поведение же Трампа – поведение избалованной и не желающей ни с чем считаться манерной кинозвезды из социальных низов. Да, то, что он порой говорит, его сторонники пытаются интерпретировать так, будто он – в русском варианте – «режет правду-матку». Но он не в состоянии унять свою громокипящую натуру и уровень восхищения собой, мстительную жажду унижения окружающих, свое нетерпеливое ожидание их восторга, что во всех культурах оценивается отрицательно.

Мне приходилось встречать разные способы попыток опровергнуть низкий интеллектуальный уровень Трампа. Но это всегда были доказательства, так сказать, от противного. Мол, в молодости он кинул известный мафиозный клан и остался жив (мол, глупому человеку этого бы не удалось). Или что Трамп любит евреев, как никто из американских президентов. И евреи в ответ любят его (мол, могут ли евреи любить дурака).

В любом случае этот феномен заслуживает того, чтобы быть выведенным за пределы политических споров (что я в меру сил и пытаюсь сделать). А это, безусловно, непросто, потому что унижение политического противника ведет за собой и лакомое понижение статуса его политических сторонников. Но Трамп, как бы он не был похож на наиболее одиозных диктаторов правого толка, чем пользуются его политические противники, сравнивая его с Путиным, Гитлером, Франко, Муссолини, представляет собой тот вариант загадки, которая только кажется решаемой в два счета. От всех перечисленных и неупомянутых он отличается опять же два раза: и своим числителем, и своим знаменателем. Они своеобычны.

Это не о моей жене, хотя в какой-то мере и о ней, а об одноименном фильме из оскаровского списка. Сюжет — прост, как мечта униженной и оскорбленной. Писателю из Коннектикута дают Нобеля, и почти сразу выясняется, что все свои выдающиеся романы писал не он, а его скромная, как пижама, жена. А он только редактировал, подавал идеи, занимался детьми, готовил, освобождая синицу в клетке от забот обыденности. Зачем? Зачем они долгую жизнь занимались подлогом, публиковали под именем мужа произведения жены? А потому что ей однажды сказала одна умудрённая горьким опытом пишущая дама, что романы тетки все равно читать никто не будет (долог волос — короток ум), и без покрова мужского имени все ее труды уйдут в свисток, в песок, в трусы.

Понятно, что авторы фильма вдохновлялись историей и недавним фильмом о Колетт, первые романы которой выходили под именем Вилли, ее мужа, а потом, после бунта на корабле, все раскрылось, и женская честь была восстановлена в осколках. Хотя и в случае Колетт, которую муж убедил, что женщину читать, что грызть гранит, это не вполне в сайз после Джейн Остин, Мэри Шелли, Жорж Санд, Шарлотты и Эмили Бронте и одновременно с Вирджинией Вульф. Куда убедительнее предполагать, что альфонс от литературы запудрил бедной девочке из провинции голову, и она пошла ему негром в писательское услужение, как в бордель. Но все-таки — это конец железного девятнадцатого века, а чтобы тут, в самой что ни есть Америке, на ее феминистическом Северо-Западе после Маргарет Митчел и Агаты Кристи (и почти одновременно с Джоан Роулинг) поверить, что бабский роман не проканает, это – чересчур.

Так или иначе, скромная до дыр жена 34 года пишет романы своему дураку-мужу. Да, она еще устроила ему первую публикацию, услышав в издательстве разговор, что те ищут какого-нибудь умника-еврея, и предложила свой роман, подписанный его именем.

Не хочу сказать, что в фильме нет ничего интригующего, забавно, что муж, эдакая синяя борода от новеллистики, не только постоянно ходит налево (якобы самоутверждаясь от мук унижения, доставляемых ему умной-разумной и талантливой, как кролик Апдайк, женой). Он постоянно что-то жует, так как привык пробовать обеды, завтраки и ужины, которые готовит, и даже во время торжественного ужина среди других нобелевских лауреатов грузит нобеля от физики какими-то рецептами. То есть обабился до уровня фартука.

Понятно, что режиссеру хотелось представить такую зеркальную композицию, где роль мужа-гения играет жена, а роль затюканной супруги, постоянно обдумывающей, какой соус подать к завтрашней баранине, еврейский муж в бороде. Авторы фильма как бы восстанавливают справедливость, меняя мужчину и женщину местами, но промахиваются мимо денег.

Я был знаком с множеством писательских жен. И с внимательным азартом за ними наблюдал. У жены русского писателя две вакансии: Софья Андреевна и Анна Григорьевна. У большинства моих знакомых жены тяготели к роли Софии Андреевны (моя-то – Анна Григорьевна): то есть помогали, как могли, но постепенно затягивая удавку на шее, как соавтор на письменном столе и ложе. Перманентный бунт взросления. Практически все были милые, то есть не забывали казаться такими, умненькие, начитанные, как энциклопедия, у того же Витьки Кривулина такие были все пять: жены менялись, роли передавали по наследству, как часы отца. А если кольчужка казалась коротковата, уходили сами, потому что алкали стать Львом Николаевичем, или на худой мир — Иваном Сергеевичем.

Но ведь писательство – это не только стиль плавания, желательно уникальный, но и необходимость быть обоюдоостро умным 24/7/365. Писанина – только часть, подчас не самая великая, той репрезентации претензий на гениальность, которую русская культура требует от властителя дум, потерявшего свое место, но горестно не забывшего о нем. А говорить с редактором, журналистом-идиотом, коллегой, любовницей в купе «Красной стрелы», соседом про что угодно, да так, чтобы пересказывали по секрету всему свету, тоже Пушкин (то есть жена) будет? Писательские жены остроумны, усталы и проницательны, безусловно, они видели то, что живой видеть не должен никогда, а самое ужасное, что с ними может происходить, когда они остаются без места и стула, на котором письменник драгоценный сиживал. Выстиранные в беспощадной хлорке, то, что не полиняло, то выцвело от стыда. Литература (и не только русская) – последнее прибежище патриархата, где женщины-писательницы (поэты) поневоле начинают говорить басом, даже если природный голос, как волос, тонок.

Это не значит, что фильм «Жена» не заслуживает просмотра: там есть перспектива для размышления о трудной женской доле в литературе и на простыне. Но если мужчина заявляет, что чувствует чесотку писательского зуда, интерпретируйте, девочки, это как признание, что ему мало мужских прерогатив, от которых и так в этом мире тесно, как фасоли в кастрюле, ему подавай еще золотую рыбку на блюде, которую он будет ковырять вечным пером или использовать как копирку для своих дурацких фантазий. Или вставлять как флешку в разъем usb, ну, а девушки? А девушки потом.