Главная » Архивы для M Berg

Государство рабочих и крестьян номер 2

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

 

Социальное происхождение политика — далеко не приговор, а лишь один из многих параметров, не столь подчас и значительный. Возможность социального и культурного роста опровергает наивный социальный детерминизм: сын хрестоматийно известной кухарки может стать и академиком, и президентом, и плотником. Браки между аристократами и простолюдинками не только обновляли, как говорится, кровь, но не препятствовали (или даже способствовали) интеллектуальному росту. То есть социальное происхождение не имеет генетического тупика, что тысячи раз доказывала история разных стран.

Другое дело, что наша страна три четверти века прожила внутри мифа о хорошем, правильном и плохом, вредном социальном происхождении, когда в ответ на многовековое доминирование аристократии, обычно хорошо образованной и именитой, возникло государство, где пропуском к социальному росту стало принадлежность к низким, как это называлось, классам: рабочим и крестьянам. А вот аристократическое, буржуазное или интеллигентское происхождение ставило множество преград для карьеры, а иногда и жизни.

Более четверти века назад государство рабочих и крестьян приказало долго жить, и на его обломках возникло новое государство, в которое социальное неравенство было объявлено одним из предрассудков и ошибок прошлого. Вместо привилегированных классов была декларирована более прогрессивная идея социального равенства. Если вспомнить, с чего начиналась перестройка, то в ней нетрудно (помимо политического и экономического плюрализма) увидеть реабилитацию интеллекта. И фигуру извинения перед ним. Быть умным и образованным стало на время модно.

Говорить о том, что далеко не все декларации оказались воплощенными в реальность, было бы смешно. И рынок, и политические институты обернулись фикцией, об этом сказано достаточно. Но есть еще один момент, на который стоит обратить внимание при всей спорности и неоднозначности всего дальнейшего. Фикцией оказалась и идея социального равенства.

Формально все, конечно, равны. Но на самом деле идея привилегированных классов по-советски очень быстро восстановила себя в правах. Конечно, никто сегодня не говорит о диктатуре пролетариата и о том, что народная мудрость ближе к простым людям, а не ко всегда и всем недовольным интеллектуалам. Но на самом деле социальное происхождение продолжает быть джокером, по меньшей мере, в политической карьере. И не только.

Чтобы убедиться в этом, достаточно провести самый поверхностный (и доступный любому) анализ социального происхождения современной политической элиты в России. На уровне открытых источников. И тогда обнаружится интересная деталь. Почти половина представителей правительства и администрации президента, губернаторского корпуса и партийных функционеров — выходцы из рабочих семей, другая существенная часть — выходцы из семей военных. Есть также продолжатели дела советской номенклатуры, а вот потомственных интеллигентов — кот наплакал.

Выходцы из рабочих на наиболее заметных постах (уточнения принимаются): Путин, Сечин, Собянин, Матвиенко, Нарышкин, Миллер, Набиуллина, Золотов, Колокольцев Виталий Мутко, недавно еще влиятельный Лужков. Дети военных — Кудрин, Чубайс, Мединский, Полтавченко, Сергей Миронов, Патрушев, Грызлов, Тимченко (последний приведен не как бизнесмен, а как человек, близкий – или входящий – к кругу управления). Дети номенклатурных родителей: Лавров, Рогозин, Силуанов, Ткачев, Песков, Скворцова, Потанин, Усманов, Андрей Турчак, Хлопонин, Дмитрий Ливанов (предыдущий комментарий можно отнести к Потанину и Усманову). Выходцы из села – Володин, Зюганов, Худилайнен, Валерий Шанцев. Даже сын профессора — премьер-министр — напирает в биографии на свои крестьянские корни, «потомок крестьян Курской губернии» и партийных функционеров.

Еще одна приметная группа — дети, выросшие без отцов и в бедности: Сергей Иванов, Герман Греф, Владислав Сурков, Жириновский, Тулеев. У некоторых видных кагэбэшников сведения о детстве и юности (например, Бортников) глубокомысленно закрыты, но канва биографии остается стандартной. Кстати говоря, практически вся политическая элита высшего эшелона и сама имеет советский номенклатурный опыт, большинство начинало карьеру в партийных, комсомольских, кагэбэшных кругах, многие служили в армии, были членами партии.

Это не означает, что никто из них не имел среди близких родственников учителей или врачей или студентов-отцов: матери учительницы и преподаватели у достаточного числа путинских функционеров первого ряда, у Александра Жукова отец – писатель-мракобес дворянского – не проверено – происхождения; но рабочие и военные корни, безусловно, превалируют.

Какие из этого можно сделать выводы? Несколько очевидных, но все неутешительные. Социальное равенство в путинской России еще большая фикция, чем путинская демократия. Привилегированные классы, пусть это и не декларируется, остались. Идея социальной мести — без революционных лозунгов и истерик — определяет тонус политической карьеры. Среди путинских выдвиженцев нет людей, занимавших при советской власти политически независимую, оппозиционную или даже индифферентную (не очень понятно, куда отнести Михаила Меня) позицию (о диссидентах, нонконформистах я не говорю). И тот разлад, который возник (или выплыл на поверхность) между политической властью и интеллигенцией, конечно, не случаен. Это не просто отголоски классовой ненависти, это во многом ее продолжение в новых политических декорациях.

Сказанное, совершенно не означает, что интеллигенция, которую демонстративно гнобит коллективный Путин из рабочих окраин, — это тот полюс добра, который попирается наглым социально детерминированным злом. Ничего подобного. Постперестроечная интеллигенция никак не менее продажна и беспринципна (об исключениях не говорю), чем интеллигенция советская, служить Сталину, Брежневу или Путину для большинства не представляется проблемой. Более того, даже те, кто сегодня в оппозиции Путину, в ельцинскую эпоху или при раннем Путине сделали очень много, чтобы Путин и его государство фикций, притворяющееся буржуазным капитализмом, заняли то место, которое они сегодня занимают.

Но главный тезис эти уточнения не отменяют: Россия сегодня продолжает быть обществом, в котором пропуском в политическую элиту является рабочее, военное или номенклатурное происхождение. И эта преемственность отчетливей любой другой. Образование без правильного социального происхождения: пиво без водки. Миф о мудрости необразованного человека продолжает творить российскую историю и вдохновлять культуру. И классовая ненависть (и классовая солидарность имени обида на шибко умных) под соусом народолюбия не растворилась в многомиллиардных состояниях — она оказалась сильнее и прочнее денег и власти. На то она и ненависть. По-русски.

 

Русские писатели на фоне Украины, или «Метрополь» — второе падение

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

 

Украина разделила русскую интеллигенцию, разделила она и писателей. Поляризовала по украинской биссектрисе и Русский ПЕН-центр, один из старейших правозащитных организаций. Но как бы ни важны были идеологические или политические предпочтения, за ними всегда проступают личные, даже конъюнктурные интересы. 

Вообще-то упрекать кого-либо, что он действует не только из идеалистических соображений, но и, желая заработать — славу, деньги, положение — бессмысленно. В этом смысле писатель не отличается от политика: говорит/пишет как бы для вечности, но и злоба дня им не забыта. Это как требовать от прекрасной дамы/кавалера исключительно возвышенных чувств с запретом иных желаний, как плотских, так и материальных. Пропорция, контролируемая идеей репутации, является, возможно, мерой вещей. Но вернемся к литературе.

Разговор о конфликте в Русском ПЕН-центре по поводу Украины я бы хотел начать с альманаха «Метрополь», появившегося еще при Брежневе, казалось бы, в другую и далекую эпоху. Но как выяснится ниже, ситуация с «Метрополем» — это своеобразный ключ к конфликту между писателями. 

Уже при своем появлении в 1979 «Метрополь» вызвал противоречивые чувства: наиболее известные советские писатели (с добавкой не очень и даже мало известных) с либеральной, но не диссидентской репутацией составили сборник, интерес которого представлял сам факт его появления и демонстративная ориентация на Запад. Всем было понятно, что это — рекламная акция. Но привкус рекламы — не приговор. Известные авторы (совсем малоизвестных, например, Петр Кожевников, было намного меньше) заявляли обществу, что им ведомы другие ценности, помимо советских. Не другие эстетические ценности: эстетически альманах не выбивался за рамки дозволенного в позднем и уставшем социалистическом реализме. За малым исключением — торжество загримированного под новаторство традиционализма.

Относительной новостью был Виктор Ерофеев, однако его роман с советской и постсоветской интеллигенцией складывался сложно: «ядрена феня» — подчас нравилась, а удушливое высокомерие сына посла — нет. Причем, для советских литературных генералов и провинциального читателя проза Ерофеева обладала вызовом, но эстетически проигрывала и проиграла концептуалистам, как более современной форме организации материала.

Но большая часть авторов «Метрополя» предлагала обществу сообщение другого толка: нам мало советского успеха, мы хотим выйти на мировой простор. Причем не поодиночке — это еще, как исключительный случай, допускалось — а всей веселой компанией, цитируя деятельность групп и альманахов 20-30 годов.

Если рассмотреть историю «Метрополя» в обратной перспективе, то трудно найти что-либо более успешное в рекламном отношении, чем этот продуманно осторожный литературный альманах. Авторы-составители добились куда большего, чем сулили им самые смелые надежды. Они получили пожизненную славу литературных смельчаков и диссидентов, хотя ни первыми, ни вторыми, конечно, не являлись.

Проигравших почти не было, если не считать простых и честных до простодушия Липкина и Лиснянскую, из солидарности вышедших из ССП после исключения (по другой версии — приостановки приема) из него Ерофеева и Попова.

Для Высоцкого (которому «Метрополь» дал призрачную надежду считаться поэтом, а не поэтом-бардом, каковым почитали его профессиональные писатели) «Метрополь» ничего не дал, но и не отнял. Как, в принципе, и для Вознесенского, Искандера или Ахмадулиной, которые ограничились очень осторожными и мало эффектными (уже известными) публикациями. Мол, участвую, но закона не нарушаю.

Битов получил значительно больше, не столько за не менее осторожный рассказ, сколько за позицию организатора акции, автора-составителя. Став с тех пор не только первым либералом на деревне советских либеральных писателей, но и профессиональным нарушителем советских правил. Дальнейшая карьера на Западе показала, насколько все рассчитано было правильно.

Те, кто задумывался об участии в «Метрополе», но по разным причинам не решился — Евтушенко или Трифонов — не использовали шанс добавить к своей репутации пару звонких  нонконформистских струн. Хотя репутацию Евтушенко изменить было трудновато, а Трифонову это было не нужно.

Аксенов получил немного, так как оказался в Америке, где ему быстро перекрыл кислород Бродский, относившийся к аксеновской прозе скептически.

Пожалуй, больше всех приобрели именно Ерофеев и Попов — как главные страдальцы и фирменные новаторы. Да и самые молодые участники-организаторы акции. Именно их исключили (приостановили вступление в) из членов Союза писателей. И таким образом выдали неразменный рубль постсоветской популярности: мы пострадали за расширение границ литературы и правды. Формально они получили навару не больше Битова, но Битов и так был известен на Западе, Ерофеев и Попов, что называется, проснулись знаменитыми антисоветчиками.

Это был их звездный час, и они резонно собирались превратить этот час в век. И у них это получилось. В каждом интервью теперь появлялся их страдальческий ореол в окружении прибауток и «Метрополь», как Иоанн Креститель.

Ерофеев на фоне оглушительного успеха, приумноженного подоспевшей перестройкой, ставшей, кстати говоря, катализатором успеха для всех авторов «Метрополя», как говорится, поймал длинную волну и больше ее не отпускал. Да, была нелюбовь и зависть коллег, но этот небольшой ущерб сторицей искупал успех у читателей и переводчиков.

Попов, не такой расторопный и слишком традиционный, напротив, был вполне комплементарно воспринят постперестроечным писательским сообществом, но перешагнуть напутствие Шукшина так и не сумел. Лучшим временем оказался период между «Метрополем» и перестройкой, когда он вынужденно переживал опалу (предвкушал успех) в ранее чуждой для него среде писателей-нонконформистов, что помогло немного модернизировать слишком уж архаическую эстетику и позволило в дальнейшем апеллировать к подпольному андеграунду как естественной для него почве.

Казалось бы, чем сегодня, на пике путинской послекрымской эпохи и путинской мобилизации масс, может быть интересен литературный альманах, вышедший 37 (столько не живут рекламные акции) лет назад. И, однако, есть несколько закономерностей.

Большинство метропольских выдвиженцев сегодня оказались в позе, которую точнее всего можно обозначить как стеснительные путинцы или стеснительные патриоты. То есть такие персонажи как Кублановский — своей патриотичной великодержавности давно не стесняются, в том числе, потому что западное эхо метропольского успеха уже рассеялось. Что не отменяет возможности, что они просто дождались своего времени и стали теми, кем всегда хотели быть.

Иной поворот осуществили те же Битов и Попов, оказавшиеся у руля некогда прозападного ПЕН-центра. Битов в качестве бессменного президента (его письмо о желании уйти в отставку датировано прошлым годом и последствий не имеет) и главного бенефициара пеновских и прочих грантов. Попов в качестве возможного преемника Битова, и уж точно одного из рулевых патриотического поворота после Крыма. Скандал, сотрясающий русский ПЕН-центр, — это во многом скандал, инициированный Битовым и Поповым на волне противостояния российской интеллигенции после оккупации Крыма и попытки раздела восточной Украины.

Казалось бы, о чем базар? Какой-то ПЕН, какая-то правозащитная организация? Но, во-первых, организация с именем, к которой некогда Путин, пробовавший воду большим пальцем левой ноги, пришел к одной из первых. И получить непримиримого критика с репутацией очень-то не хочется. Да и потом Битов — получатель и распорядитель большинства писательских премий, грантов и стипендий (в основном, западного и олигархического источника), которыми ни по одному разу облагодетельствовал своих друзей, жен, друзей друзей, вполне замкнутую при этом группу. То есть тут символическая позиция с огромными и разветвленными корнями.

Поэтому скандал в ПЕНе имеет отчетливую окраску путинской гибридной войны. Война ведется, но до конца ничего не проговаривается. Либералов в духе времени Пен-центр пытается гнобить, но гнобить так, чтобы не растерять до конца свою западную репутацию. Потому что западная кормушка еще не сказала своего окончательного прости и, значит, надо бороться с либералами сквозь зубы, не показывая языка. Желательно чужими руками.

Какая здесь связь с «Метрополем»? Прямая. Как «Метрополь» был акцией чисто конъюнктурной и лишь в последнюю очередь — литературной. То есть литература была лишь прикрытием (что не означает, конечно, что все авторы «Метрополя» были конъюнктурщиками: Вахтин, уже упомянутые Липкин и Лиснянская, Карабчиевский, Искандер и Кожевников — называю типичных — были теми, кем всегда и являлись: простыми писателями).

Точно так же сегодня борьба с политикой и шибко активными неписателями-журналистами, которые протестуют против украинской политики России, ведется якобы от имени литературы и во имя независимости. Можно, конечно, увидеть в этом арьергардный бой за былую и славную литературоцентричность, но на самом деле здесь куда больше неприкрытой конъюнктуры, что более-менее понятно всем заинтересованным лицам.

«Метрополь» (как и Крым сегодня) в каком-то смысле ключ к пониманию происходящего. Предшествуя перестройке, он позволил подморозить еще на тридцать лет доминирование в культуре и обществе советских шестидесятников (мы, понятно, не обо всех шестидесятниках, о шестидесятниках при власти), которые в литературе воплотили то, что Путин и его присные осуществили в политике. Под толстым слоем сладкого и яркого грима, провозгласили вечность своего стояния у руля в роли раба на галерах. Множество кульбитов и приемов наивного пиара, чтобы доказать свою незаменимость и сохранить власть во чтобы то ни стало.

При всей, казалось бы, призрачности связи между псевдоноваторами-шестидестниками и псевдореформаторами в кагебешном или либеральном изводе, их конец взаимоопределен той иллюзорностью, которая их объединяет. Конец путинской эпохи окажется концом поколения умных и находчивых советских шестидесятников, умеющих дружить с любой властью.

В этом смысле столь популярное мо: в России надо жить долго — обнажает свой анекдотический максимализм с уходом в ауру деменции. Увы, в России (далее везде) не надо переживать себя. Живой труп — не пьеса, это драма-приговор. «Метрополь» какой-то.

 

Семейная жизнь

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Мужской зуд — засунуть куда-нибудь переходящий вымпел передовика производства. Вручить кому-нибудь лично, какой-нибудь птичнице в короткой школьной юбке, дуре-соседке с премиальным аккордеоном, да хоть выпускницам курсов кройки и шитья с бегающими косенькими глазками и мышиной возней. Когда надо передать эстафету, не до выкобенивания, кто взял, тот и молодец-освободитель.

Мисс Марпл, понятно, чей герой, глубокомысленно утверждала, что мужчины — животные, только прикидывающиеся людьми. Жестоко, справедливо, но совсем не так обидно, как кажется самодеятельному детективу.

Политическим животным стал человек еще раньше и вне его половой идентификации. Мамаши-копуши тоже любят все прятать, иногда под фартук, все уже видно, а она идет как гордая гусыня, и считает, что спрятала свой клад лучше и глубже многих. А тайна уже выпирает и вопиет о победе.

Потребности, увы, совпадают редко. Для мучающихся зудом все потенциально готовые — передовики производства. Для передовиц, даже легкомысленных, как веер, разница между мгновением и вечностью огромна. Удовольствие — миг, работе выбора — труд контролера, все проверить, сопоставить, стреножить, взять в полон, внимательно рассмотреть швы и решить, годится ли для передовика или так, красавец козел, зачем вы, девушки, красивых любите.

Но взаимное ощущение того, что — как не выбирай — достанется в результате марсианин-засранец, думающий о чем угодно, только не о том, что нужно, приговор. И как объяснить, на каком языке — нет диалога, кроме телесного, да и он — уходящая натура. Вот еще вчера лез на дерево и подглядывал в разбитое звездой окно женской бани, а сегодня смотрит, как наевшийся боров, глазами тупыми и тусклыми, как оловянные пуговицы. И остаток, так, водицы напиться на донышке блюдца — и есть совместная радость двух передовиков производства, встретившихся на одном съезде мотористов сельхозтехники.

И все Келдыш виноват, не возникни желание его показать, не было бы толстовских пеленок с чем-то желто-зеленым, фартука парусом, детсада на Колокольной и мук при поступлении в Первый мед. Все остальное — семейная жизнь в аквариуме, древнем, большом, неуклюжем, с заклеенной трещиной и с синими металлическими углами; и не выбросить стеклянный гроб, не сменить воду в аквариуме нельзя — подарок бабушки.

Долг против чувства (когда бы грек увидел наши игры)

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

 
Политики немного похожи на лошадей. И на женщин или мужчин, здесь — кто кому нравится. Это я к тому, что, помимо идейной, смысловой, сугубо политической составляющей, физиогномическая (нравится-не нравится, спи, моя красавица) всегда присутствует.
Вот по этому последнему критерию у Яшина, да и у Навального шансов понравиться избирателю, самому что ни есть либеральному, конечно, заведомо больше, чем у Касьянова. Яшин и Навальный — жовиальны, что ли; Касьянов — статуарен, неподвижен. Яшин и Навальный говорят на другом и более современном языке, чем довольно-таки пафосный и чиновный Касьянов. И если говорить о смысловой артикуляции, то этого смысла у Яшина с Навальным вроде как больше (хотя бывают и косноязычные политики).
Это плюс к тому, что ни Яшин, ни Навальный у Путина премьер-министром не работали, а более походят на людей из нонконформистской среды (если путинскую оппозицию можно сравнивать с брежневской, хотя сравнивать, конечно, трудно).
Я не буду подробно говорить, что вряд ли когда-нибудь забуду антимигрантскую пропаганду Навального во время мэрских выборов. Пропаганду, во многом лимитировавшую правый путинский поворот (мол, если уж либерал призывает высылать мигрантов, то значит — это правда, и стесняться ее — смысла нет). Но сейчас я о другом.
Яшинский (не только Яшинский, но назовем его так для краткости) протест против первого места Касьянова без праймериз (без сомнения санкционированный Навальным) — очень неаппетитная история.  И очень при этом симптоматичная. Начнем со второго. Симптоматика этого конфликта была описана еще в трагедиях Расина, где чувство, как сумасшедшее, боролось с долгом. И скучный долг чаще всего побеждало, за что сюжетом неукоснительно наказывалось, потому что суконный долг для автора (и, может, для нас с вами) важнее.
И здесь нужно сказать, что чувство вообще безусловно и уверенно побеждает долг в русской культуре. Долг, закон, договор — это что-то протестантское, англосаксонское. Нам чувство безмерное и безбрежное подавай. Оно у нас (как синоним искренности) настолько сильнее рацио, что даже сравнивать трудно. Извечная борьба естественности против культуры, которая и есть набор условностей.
Именно поэтому Яшинский бунт против Касьянова — это типичный бунт искренности против условности, договора, долга. Да, договорились в прошлом году, но мало ли о чем договорились, времени немерено прошло, и надо от договора отказываться и заключать новый.
И неважно (мы о неаппетитности истории), что имидж Касьянову подпортила кремлевская пропаганда, ну, бывает, совпадем мы в мелочах с Путиным, не беда. Конечно, брать свое слово назад вроде как не по-джентльменски, тем более оправдывать сливы ФСБ и говорить в унисон с Кремлем. Хотя у Касьянова есть неоспоримое преимущество: его — непонятно почему — боится власть.
Да, как лидер демократов, Касьянов не Александр Македонский. Не Троцкий, не Дантон и не Немцов, хотя Немцова при жизни как только не высмеивали. Но слово в нашем случае и есть полномочный представитель долга. Пусть то, как Касьянов держится за свое первое место, дополнительное свидетельство его вероятной неуспешности на праймериз. Пусть это демонстрация не силы, а слабости. Вы заключили с ним соглашение, как с держателем партийной лицензии? Дал слово — держись, казак, атаманом будешь. И использовать позорный случай, как повод для расторжения договора, — политически неправильно.
Причем у этой неправильности есть, повторим, не только расинская, но и прагматическая сторона.
Яшин (вполне симпатичный молодой и энергичный политик) уже участвовал в выборах вместе с командой Навального и потерпел неудачу. В том числе потому, что никакой внятной и объединяющей программы у разных фракций демократической  оппозиции нет. Одни потертые лозунги вокруг всем понятного стержня: Путин — преступник, Путин должен уйти. Ну и еще, конечно, институты: Путин развалил гражданское общество, а мы его построим.
А на каких основаниях? Или полагаете, что избирателям это неважно? Как поступите с приватизацией, с коллаборантами, олигархами, пропагандистами, будете строить американский капитализм 18-го века или европейский 21-го? Президентскую республику или парламентскую? Очередной вариант русской империи с либеральными присадками или федеративное государство с сильной местной властью? Мол, возьмем власть, потом обсудим? Не думаю, что это правильно: так называемый европейский выбор — сознательный, рациональный и программный. И если договор нарушается среди своих, то что стоит обмануть чужих, то есть избирателей?
Все это не означает, что надо Яшина с компанией смешивать с навозом и кричать, как кричат Венедиктовские прихвостни, что вы ничем не отличаетесь от путинских пропагандонов, только менее популярны. Нет, я, безусловно, на стороне оппозиции, но это не значит, что ошибки этой оппозиции должны прощаться. Все-таки долг и рациональность обязаны побеждать наши расхристанные и необузданные чувства, в этом товарищ Расин прав. Иначе мы никогда не увидим демократическую Федру в кремлевском многоярусном театре.

Трамп в посудной лавке

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

 

В начале1980-х в Ленинграде возник литературный клуб, объединивший нонконформистов разных эстетических взглядов. За клубом пристально следило КГБ. А так как открытие клуба и первые его заседания привлекли много любопытных, решили ввести билеты. Бесплатные, но билеты, типа приглашений. Понятно, билеты — это бумажки. Как их сделать уникальными? У кого-то нашлась старинная печатка со слоном. Вот чернильного слона на всех бумажках и поставили. Открытие прошло, народу в маленьком зале музея Достоевского было много. Но на следующий день заявились кураторы из КГБ в панике: вы что, республиканцев и Рейгана решили поддерживать? Ведь слон — их эмблема. Не помню, как руководство клуба объясняло, что нам, писателям, вообще-то все равно, что слон, что осел, что республиканцы, что демократы. Главное, чтобы в тюрьму за стихи не сажали. Анекдотическая максима, соответствующая политической наивности времени.

С тех пор прошло более тридцати лет, и мне теперь, следящему за американскими выборами, далеко не все равно, кто будет следующим президентом — Трамп или Круз, Сандерс или Клинтон. Почему мне кажется Сандерс полезнее для сегодняшней Америки, я уже объяснял. Но по самому распространенному мнению, главной угрозой является Трамп (хотя Круз — почти такой же мракобес, только на религиозной подкладке). 

О причинах популярности Трампа написано много, и о кризисе избирательной системы, и о недоверии массового избирателя к профессиональным политикам из Вашингтона, получающим поддержку от тех, кого в Америке называют денежными мешками (или просто Уолл-стрит).

Хотя наиболее точным мне кажется предположение, что дело не в усталости избирателя и не в кризисе избирательных технологий, а в куда более серьезном кризисе американской социальной и политической системы, которая год за годом приводит к вымыванию (обеднению) среднего класса и к растущей поляризации между очень богатыми и очень бедными. Когда (условно говоря) 1 проценту супербогатых принадлежит 99 процентов всего, что можно купить и продать. Понятно, что противостояние 1 и 99 процентов — символическое и метафорическое, но сам процесс, описываемый этой метафорой, более чем реален.

Вымывание среднего класса имеет много признаков, один из самых наглядных — цены и товары. В сегодняшней Америке практически все товары делятся на товары для очень богатых и товары для бедных. Товары для среднего класса уменьшаются в ассортименте прямо на глазах, что и является дополнительным свидетельством обеднения среднего класса, уже не отличимого от класса бедных.

А этот процесс — понижение уровня жизни — всегда таит в себе дополнительные опасности социальной обиды и различных социальных страхов. И социальных же (и политических) последствий. За падение уровня жизни кто-то должен ответить, ведь должны быть виновные в этих болезненных для многих изменениях?

При этом идеология среднего класса в Америке — это во многом лояльность существующему порядку, и если ты беднеешь, то чаще всего ищешь виноватых не средибогатеющих на твоих невзгодах (богатый в Америке почти всегда синоним умного), а на тех, кому платят не по труду, а из жалости. А это иммигранты. Вот их-то беднеющий средний класс и считает виновником своих бед. Если бы иммигрантов было меньше, если бы им не платили разные социальные пособия, наш уровень жизни не падал бы с такой головокружительной скоростью.

На самом деле все наоборот. Иммигранты, особенно, нелегальные, не понижают уровень среднего класса, а повышают его. Они работают за очень маленькие для американца деньги и делают ту работу, на которую даже за большую зарплату коренные американцы не идут. Зайдите на кухню любого ресторана, там одни иммигранты, легальные, а еще чаще — нелегальные. В принципе, нелегальные эмигранты — экономические рабы, которые поддерживают своими демпфированными зарплатами тот уровень жизни, к которому средний класс так привык. Иммигранты на кухне, на стройке, уборке, они ухаживают за детьми и инвалидами, они делают почти всю работу, называемую грязной.

Но недоверие к иммигрантам дополнительно подпитывается пропагандой политиков правого толка. И их проповеди ксенофобии, ранее оставлявшей равнодушными средних американцев, неожиданно оказались востребованными теми представителями среднего класса, которые отчетливо обеднели за последние десятилетия. Особенно за время правления отца и сына Бушей. 

Это ксенофобия — и есть основа поддержки Трампа и Круза, да и почти всех кандидатов-республиканцев, за которых голосуют в обмен на антимигрантскуюриторику.

В основном это белые американцы, полагающие, что латиноамериканцы, мексиканцы, азиаты и черные отнимают у них то, что принадлежит им по праву. По праву белого человека, что, в общем-то, обыкновенный расизм.

По мнению этих обиженных белых,  сегодня «другие, пользуются привилегиями, ресурсами и статусом, доступ к которым нам закрыт». И корень поддержки Трампа лежит в «форме расовой обиды, основанной на историческом белом праве», а также на реакции на «подъем политики левого толка, типичный для американских политических кругов в эпоху Обамы».

Кстати говоря, в последнем тезисе с белыми расистами-американцами согласны многие российские либералы, которые, конечно, не поддерживают Трампа, как экстремиста и популиста, но считают, что его успех — это реакция на экстремизм левого толка. К которому они относят Берни Сандерса и его сегодняшнюю популярность (относительную, конечно: победить Клинтон, поддерживаемую политическим и экономическим истеблишментом демократической партии, сегодня невозможно).

Среди видных российских либералов, кажется, вообще сегодня нет сторонников демократической партии, я не говорю о Берни Сандерсе, которого видные российские либералы считают чем-то средним между Лимоновым и Зюгановым.

Можно было бы, конечно, свести все к неглубокой осведомленности американскими проблемами. Но это не всегда так. И куда больше говорит об убеждениях российских либералов, которые почти без исключения — правые и либертарианцы, консерваторы крайнего толка. Потому и сегодняшние республиканцы им ближе социально ориентированных демократов.

Возвращаясь к американской избирательной кампании, можно сделать несколько предварительных выводов. Успех Трампа (даже если республиканский истеблишмент найдет способ его нейтрализации) — свидетельство неискорененного белого расизма и отсутствия в американской культуре противоядия (имеющегося в пережившей фашизм и нацизм Европе) против фюрера-популиста, и вообще популизма расистского и фашистского толка. Трамп своей кампанией легитимировал популистский вариант ксенофобии, которая теперь никуда не денется. И новые республиканские политики очень часто будут вынуждены заигрывать с этой силой, потому что она наиболее масштабна. И легко откликается на призыв. Социальная обида – мина на дороге в супермаркет.

Если Трамп не будет заменен на съезде какой-нибудь неизвестной фигурой сражаться с ним придется Клинтон, зависимой от финансовых кругов (Уолл-стрит) и не чурающейся лицемерия, и к ней тоже много претензий. Но ее избрание — гарантия, что соотношение 1 процент против 99 — останется в сохранности. Поляризация очень богатых и очень (и просто) бедных сохранится, и, значит, напряжение в американской социальной системе будет нарастать.

Конечно, у Америки огромный запас прочности, это не Россия, зависящая от цены на нефть, как канатоходец от проволоки. Но из нынешних кандидатов в президенты только Берни Сандерс озвучивает актуальные проблемы, стоящие перед Америкой. Сам Сандерс вряд ли сможет участвовать в следующем раунде политических выборов, но социальные проблемы не имеют персонификации, они требуют решения вне зависимости от того, кто и как их репрезентирует. Значит, борьба между правыми и левыми (по-американски, это совсем не европейский аналог) будет продолжаться. Если только Трамп, этот республиканский слон, не ворвется в американскую посудную лавку и не устроит там погром. На этот вариант у меня идей пока нет.