Жизнь репетирует себя, предлагая эскизы будущего, которое мы, конечно, не узнаем, воспринимаем за новое, хотя многое из того, что нам предстоит, мы в том или ином виде переживали уже раньше.
Конец 70-х – начало нашего знакомства с ленинградским и московским андеграундом, о чем я не буду писать подробно, так как описывал раньше, и роль Тани здесь была вполне инерционной. Мы познакомились с неофициальной литературой через художественный авангард, в частности через художника Глеба Богомолова, отца журналиста Невзорова, а уже Богомолов познакомил нас с самиздатским журналом «37» и Витей Кривулиным.
И в этот же год умерла наша Джима. Она заболела как-то неожиданно, вдруг стала отказываться от еды, а такого волшебного ветеринара как Магдалина Ивановна, появившаяся в эпоху нашей следующей собаки ризеншнауцера Нильса, у нас не было. Я предполагал, что причиной болезни Джимы могло быть ее столкновение с автобусом на той же улице Тельмана; мы готовились перейти улицу, ожидая, когда отъедет автобус, как вдруг под напором рвущейся с поводка собаки лопнул ее ошейник, а она, ринувшись вперед, ударилась о колесо тронувшегося автобуса, но с другой его стороны. То есть колесо автобуса ее подбросило вверх, ударило от бок автобуса, я тут же схватил ее, но удар, возможно, был сильным. И имел последствия, о которых она нам ничего рассказать не могла, терпеть боль – это фирменная фишка собаки, и произошло это за год-полтора до того, как она начала болеть.
Увы, мы на всем экономили, в том числе на этом дурацком ошейнике, который оказался слишком слабым для такой сильной собаки как черный терьер. При первых признаках болезни мы начали таскать Джимку по ветеринарам, один из радикальных вариантов лечения я запомнил, как какую-то темно-синюю жидкость, которую мы вливали ей в глотку для какой-то дезинфекции. А также случку, которую нам посоветовали как вариант лечения, мол, беременность может активировать дремлющие силы организма и поможет справиться с болезнью. Сама случка с каким-то очень породистым кобелем более всего походила на грубое и групповое изнасилование: Джимка сопротивлялась как могла, это была многочасовая процедура; она на самом деле с удовольствием играла с кобельком, но не давалась, соединили их практически насильно, перед этим несколько раз клали на огромный член кобеля мокрое полотенце, чтобы уменьшить его напряжение. В любом случае Джимка не забеременела и умерла через несколько месяцев.
Мы с Танькой были несчастные родители, которые бились изо всех сил за нашу родную собачку, но ничего не помогло. «Зато теперь сможем ходить на чтения и не торопиться домой» — констатировал я итог той боли, которая не кончилась с ее смертью. И где-то через пару месяцев мы встретили в автобусе или трамвае очень похожего черного терьера, с моим лицом что-то произошло, и Танька спустя какое-то время сказала мне строгим голосом, что больше собак у нас не будет, я слишком чувствителен.
Вот я пишу: Танька, Танька, но я далеко не всегда звал ее именно так, хотя наши школьные друзья по давней привычке звали ее Танька, но периодически она одергивала меня: Танька на базаре семечками торгует. Не менее часто я звал ее Нюшка или Нюша, обычно так зовут Анн, но в моем случае это было сокращение от Танюша и Танюшка, тем более, что свою девичью фамилию Юшкова она сменила только в Америке, став Таней Берг. И она даже в паролях использовала эту nusha и даже в адресе емейла. А еще порой я звал ее Нюш Мессопотамский, как появилась кликуха, уже забыл. Но это было редкое и ласковое обращение, которое использовалось, когда я хотел своего дружка особо поддержать, чтобы она ощутила мою защиту, что я с ней, когда она была наиболее ранима, и она это понимала. И вы это еще услышите.
Тем временем мы стали ходить на чтения, вечеринки, через Витю Кривулина я познакомился со многими, в том числе с Борей Останиным и Борей Ивановым из «Часов», которым очень нравился мой первый роман «Отражение в зеркале с несколькими снами», мне уже давно и совершенно не нравившийся. В андеграунде было много интересных и способных людей, а несколько совсем своеобычно одаренных, но десятилетия на социальном дне, безусловно, сказывались, и Танька тут же не преминула отметить, что на вечеринках у Останина ложки были алюминиевые как из самой дешевой столовой, стаканы граненные и цокнутые; свобода от совка стоила дорого. Да и самое уникальное во второй культуре был ее безгонорарный статус.
В свой черед появились первые публикации, не только в самиздате, но и в тамиздате, и почти сразу пришел ответ: меня уволили из музеев, а также из библиотеки, где я подрабатывал. Началось все с Летнего дворца Петра, в один из дней после прихода на экскурсию, меня позвала взволнованным голосом директриса, завела в свой кабинет и с расширенными от ужаса глазами рассказала, что вчера утром (а это было воскресенье), к ним в музей приехали люди из КГБ, расспрашивали обо мне и хотя не приказали уволить, а просто посоветовали лучше работать с молодыми кадрами. Типа, воспитывать надо молодежь. «Мне очень нравится, как вы работаете, вы — эрудированный человек, но вы — уже взрослый, как вас воспитывать, я не знаю, что вы натворили тоже, и не хочу знать. За свои поступки надо отвечать. Поэтому прошу считать, что вы у нас больше не работаете». Я уже не помню, как я был оформлен, возможно, никак, но я был признателен, что меня взяли без гуманитарного образования и ничего не возразил, а просто ушел.
Причин давления со стороны КГБ было несколько, и не только то, что меня стали публиковать в тамиздате, что КГБ всегда воспринимал очень болезненно, еще началась Олимпийские игры. Те самые московские олимпийские игры лета 1980-го с «улетай наш ласковый Миша»; короче, с Летним дворцом Петра и всем остальным комплексом я попрощался навсегда. Почти сразу со мной расторгли договор в библиотеке общежития завода «Красный выборжец», куда тоже приезжали из КГБ и где я получал невероятные 40 рублей в месяц, и тоже расторгли договор по надуманному предлогу.
Но вот из Петропавловской крепости меня не турнули, просто давали так мало экскурсий и с таким промежутком между ними (то есть первую, например, и четвертую с промежуткам в несколько часов), что это получались слезы, а не заработок. И я стал задумываться о том, чтобы влиться в дружную семью дворников и кочегаров, чем зарабатывали себе на жизнь большинство во второй культуре.
Но тут произошло еще вот что. Время шло, мы не молодели, Таньке было уже 28, а я помнил, что женщинам лучше рожать до 30. Но она ничего и никогда не говорила по этому поводу, а если заговаривал сам, то она как-то нетвердо отвечала, что еще не готова, что нам надо встать на ноги и прочее. Я смотрел на нее с легким недоумением, среди небольшого числа стереотипов, мне не казавшихся вздорными, было утверждение, что женщине естественно думать о детях. И так как она продолжала отвечать уклончиво, я просто ей сказал однажды перед сном: я тебе сегодня сделаю ребенка, милая, снимай трусы.
До этого мы предохранялись, то есть я предохранялся, используя презервативы, никаких таблеток она не принимала, я был не уверен, что они безопасны для здоровья, но отступать уже было некуда, и я зачал ей нашего сына в первый же день эксперимента. Танька про себя была уверена, что ничего не получится, что у нее какой-то загиб матки, гинекологи ее расспрашивали и говорили о возможном лечении. Но через пару недель, как по расписанию, пропали месячные, и она стала готовиться быть старородящей, как в совке называли любую беременную после 25 кажется, если не путаю.
Я забыл рассказать об одном эпизоде буквально из самого начала нашей работы в Инженерном замке. По причине, которая забылась, однажды мы почти одновременно освободились уже в обед и, созвонившись, решили поехать к паре наших близких друзей, живших на Чайковской, между Таврическим садом и проспектом Чернышевского. Это был либо конец апреля, либо начало мая, мы шли по Кленовой алее с уже начинающими цвести каштанами, если это, конечно, не контаминация, соединившая несколько дней в один. Но было отчетливо ощущение первого тепла, мы сняли куртки, на солнце даже припекало, несли куртки в руках, и я помню это ощущение свободы, вдруг нагрянувшей вместе с весной по формуле Розанова: когда начальство ушло.
Мы еще не притерпелись к необходимости целый день проводить в конторе, и возможность уйти рано, вместе с неожиданным теплом, солнцем создавало какое-то светлое, радостное ощущение молодости, не столько или не только собственной, но и природы, расцветающей в унисон.
Я не хочу и не могу расцветить это воспоминание сюжетом или нашим разговором, который совершенно забылся, но он и не важен. Почему-то в памяти остались теплые куртки, очень мешавшие и соскальзывавшие с локтя, хотя от Инженерного замка до Чайковской рукой подать, но мы умудрились проехать пару остановок на троллейбусе по Литейному, где было просто жарко, душно. И вот эта бессюжетность, бесфабульность воспоминания, от которой остается только весна, невнятное, но приятое ощущение от совокупного соединения вещей, которые почти невозможны для описания, ибо они инстинктивны. Эта комбинация от неожиданной и вполне бессмысленной свободы и молодости, от принадлежащего нам будущего, ценность которого была в его неопределимости и невнятности, и здоровья, что ли. И все это на фоне весеннего тепла и предвкушения общения с друзьями под пару бутылок вина, и вне какого-либо содержательного события, это воспоминание осталось, как что-то светлое, обещающее, обнадеживающее и при этом случайное.
Так получилось, что мы с Танькой работали в одном месте недолго: я буквально через полгода (или на второй год?) поступил на курсы экскурсоводов в Летнем саду, готовивших гидов по самому саду, летнему дворцу Петра и Домику Петра Первого, который располагался аккурат через Неву за известным Домом политкаторжан. А после окончания курсов и написания текста будущей экскурсии (или это была не экскурсия, а какой-то реферат по петровскому времени), более чем впечатлившего нашу кураторшу, директора музея (я помнил ее фамилию, но забыл), меня приняли на работу, временную, конечно, но продлившуюся весь первый до андеграундный период. Разве что к Летнему дворцу Петра через год добавилась экскурсия по Петропавловской крепости, Трубецкому бастиону, то есть тюрьме, Алексеевскому равелину и всему, что рядом.
Танька тоже по уже забытым причинам, перешла с одной работы на другую, вместо Инженерного замка начала ездить в одну контору на Майорова, рядом со знаменитой шашлычной, все также оставаясь программисткой. На этом месте ей нравилось намного больше, потому что там была сплоченная компания, отмечавшая прямо на работе все праздники. И подружилась с Файечкой (Фаиной Зиединовной, зачем я здесь вспомнил Файкино отчество) Замалеевой, начитанной и худенькой татаркой, обрусевшей до потери национальности, Леной Зайцевой, которую все звали любовно «Лёлик», и другими, дружба с которыми осталась на всю жизнь.
Начальником отдела был человек по имени Чижик, которого уважали в том числе потому, что он не был членом КПСС, то есть сознательно ставил себе ограничения в карьерном росте, и в середине 70-х это ценилось теми, кто понимал, как здесь все устроено.
Была там еще пара заводных и уже тогда крепко пьющих молодых мужчин, которые подначивали устроить сабантуй на пустом месте в любой момент: даже день Парижской коммуны шел в дело и становился поводом выпить в хорошей компании. В основном это все было прямо на рабочем месте; на праздничные даты Чижик выдавал спирт, выделяемых для протирки неведомых контактов, они это все с чем-то смешивали или заранее настаивали, типично советская ситуация.
Но иногда они собирались у кого-то дома, однажды даже у нас, и вернувшись домой и собираясь сесть за работу, я застал компанию веселых и подвыпивших молодых женщин, и не могу сказать, что меня это порадовало. Потому что Танька далеко не всегда знала меру в выпивке и порой пьянела быстрее и больше, чем этого бы хотелось. Но что делать, мы принадлежали поколению, которое танцевало под еще не распавшийся Beatles, которое принадлежало к последней или одной из последних волн движения хиппи и вообще этого конгломерата революций, от сексуальной до всех прочих. Наркотики мы не пробовали, возможно, потому что я зани мался спортом или по тому, что много приходилось думать и читать, но пили мы намного больше, чем поколения после нас. Это был образ жизни и реакция на атмосферу вокруг: в нашем случае не на ужасы капитализма, а на куда более реальные ужасы социализма в его советском преломлении.
В один из дней мы созвонились с Танькой во второй половине дня, и она сказала, что они собираются после работы или даже после обеда в предпраздничный день – уже не помню, какой — собраться у одной приятельницы из их компании дома, но она надеется приехать не поздно, как обычно.
Я приехал домой, погулял с Джимой, начал заниматься своими делами, что-то, скорее всего, читал, и не очень посматривал на часы, а когда взглянул, понял, что уже поздно, стемнело, а Таньки все не было. У меня был телефон подружки, у которой они собирались, но звонить было неудобно; однако время шло, за окном уже полный мрак, а жены все нет. Наконец я не выдержал, позвонил, и удивленно смущенный голос сообщил мне, что они давно разошлись, часа три назад, что Таня поехала с кем-то, кому можно позвонить, предложили помочь и позвонить, я согласился. Через пять минут опять звонок и еще более смущенный голос сообщает мне, что та подружка, с которой Таня вышла, рассталась с ней на остановке, она уехала, а Таня собиралась на метро от Сенной ехать домой, и было это уже четыре если не больше часов назад. На мой вопрос: была пьяна, не менее смущенный ответ, да нет, как все, как обычно.
Не сразу, но я запаниковал. Какое-то время еще кому-то звонил, выспрашивал подробности, потом созвонился с Юркой Ивановским, стали советоваться, как быть. Вариантов было несколько, самый простой, что она сейчас в койке с каким-то мужчиной-сослуживцем, мной практически не рассматривался: это можно объяснять, почему я имел намеренье ей доверять, что она не пойдет на интрижку, хотя в подвыпившем состоянии все меняется. Но куда более вероятным представлялась, что она, перебрав, попала в какую-то очень неприятную историю, вплоть до вытрезвителя или больницы. Скоро Юрка приехал ко мне, мы уже вместе начали обзванивать всех ее сослуживцев по второму кругу, ничего нового не узнав, а потом взяли такси и поехали по всему или всем возможным маршрутами: сначала к той ее приятельнице, у которой была вечеринка, потому к той, с которой она вместе дошла до остановки, потом по всем возможным путям ее движения к метро на Сенной, высматривая темные углы: не лежит ли где, не упала ли; ее нигде не было.
На часах был часа два или три ночи, так как телефона у нас дома не было, то приходилось периодически ездить домой, чтобы проверять, не вернулась ли? Счетчик только щелкал, последние двадцать пять рублей. Нет, окна были темные, Джимка радостно и простодушно встречала нас у дверей, а так спала на Танькиной кушетке, которая Таня именовала девичьей постелькой, она привезла ее буквально в первые недели нашей общей жизни, так как спать со мной в одной постели она не могла, ругая меня за то, что я постоянно ворочаюсь. И это была правда, засыпал я плохо, лежать в одной позе не мог, и мешал спать ей. Сексу разные кровати не мешали.
Перебирали в сотый раз разные варианты, пили горький чай, Юрка был деликатен, самых страшных вариантов не касался.
Уже рассвело, когда ключ в замке начала робко шуршать, поворачиваться, мы с Юрой, уставшие, опустошенные и взведенные после бессонной ночи молча смотрели на дверь: она открылась, вошла Танька с виноватым взором. На часах было начала седьмого утра. Где ты была? Я заснула в трамвае. Каком трамвае, где ты нашла трамвай? Я поехала на трамвае от Майорова до Садовой, но заснула, наверное, ездила, пока трамвай не пошел в парк и там спала до того, как трамвай не стали отправлять в первый маршрут. Юрка молча покачал головой, не знаю, поверил ли он этому объяснению. «Я пошел, разбирайтесь», — сказал он, не желая присутствовать при супружеских сценах.
Но никаких сцен не было, Юрка потом говорил, что не сомневался, что я ей врежу, мы же были одноклассники, он и потом меня упрекал, что я не применял к ней жестких мер, но я не в состоянии ударить женщину, как бы я ни злился, этот прием в моем арсенале отсутствовал; более того, я приходил в ярость и всегда вмешивался, если кто-то поднимал руку на бабу, в любом случае, это не про меня.
Наверное, мы разговаривали, наверное, она объясняла, что все произошло случайно, что она прекрасно понимает, насколько это опасно — быть пьяной в стельку в таком городе как Ленинград ночью, что если она проспала в трамвае до пяти или полшестого утра, то она разминулась со множеством развилок с большим числом несчастий на любой выбор. Она соглашалась, сейчас она со всем соглашалась, но что ей оставалось делать.
У нее была понижена собственная реакция на опьянение, она незаметно для себя пролетала точку, когда все еще прекрасно, в том числе в душе цветок эйфории от алкоголя, до ситуации, которую она контролировала все хуже и хуже, или не контролировала вовсе. Но попытку ограничить воспринимала как покушение на свободу, что в определенной мере так и было: мы никому не обещали, мы будем гибнуть откровенно.
Помню, я раз решился на разговор с моей тещей, ее мамой, Зоей Павловной, в тщетной надежде, что она сможет ее в чем-то убедить. Но Зоя Павловна, от которой я за всю жизнь не услышал ни одного упрека, ни легчайшего замечания, сказала мне с присущей простой: Миша, но ведь это ты научил ее пить и курить? И она была совершенно права. Я научил, мы все вместе вступали во взрослую жизнь внутри течения с правилами, которые именуются поколенческими, в нашем поколении, тем более в нашей богемной среде, даже до андеграунда, где пили еще больше, это было в порядке вещей.
Этого мало: многие был сказали, что к нам применим невнятный ярлык – счастливая пара, мы полтора месяца не дожили, она, моя родная, не дожила до пятидесятилетия нашего брака – с каким скрежетом и глянцем это все звучит: брак, супружество, пятидесятилетие. Но любой, кто меня знал, скажет: ой, не простой этот парень. Да, на меня, как в таких случаях говорят, бабы вешались, только метлой отгоняй, Танька с любопытством наблюдала, как меня обхаживали тетки в том числе из нашего ближайшего окружения, и говорила, что ей это даже немного льстило. Я был яркий, самоуверенный, говорил с возникшей буквально с детства рациональностью и стремлением разобрать на части любую идейную или интеллектуальную конструкцию, возможно, кто-то сказал бы, что я был сильный, но та сила распространялась до такой ее грани, как властность. И если я позволил здесь, где я рассказываю о своей маленькой девочке, моей подружке, ничего не стесняясь, поведать о том, как и она ранила меня, я не могу ни сказать, что моей вины здесь не меньше, чем случайности и азиатского гена, если он, конечно, есть.
То, что собака, особенно служебная – существо двухслойное, двустороннее, владельцам понятно. Для внешнего восприятия – это страшный зверь (так, по крайней мере, кажется хозяевам), а для хозяев – она просто вечный щенок, ласковый, стремительный, страстный и не стесняющийся своей детскости. Всех приходящих в дом Джима облизывала в лицо, прыгая лапами на плечи, но мы не сомневались, что при необходимости она готова проявить свою звериную природу. И ошибались.
Убедиться в этом пришлось случайно. Мы часто ходили гулять на пустырь, что, если идти по Искровскому, начинался за улицей Тельмана, в одной остановке от Крыленко. Мы обычно шли до Тельмана на поводке, а там отпускали Джимку побегать на воле. Пустырь представлял собой довольно обширное пространство из почти не просыхающих от грязи тропинок, одна справа, шла вдоль деревянного забора то ли со стройкой, то ли с каким-то объектом за ним. Это был самый короткий путь до улицы Новоселов, где жил один из будущих авторов нашего «Вестника», философ Костя Иванов, но до этого была еще целая эпоха.
Итак, мы с Таней идем по тропинке вдоль забора, вокруг бегает и радуется жизни наша Джимка, впереди идут какие-то люди, кто-то идет навстречу, что подразумевает, что вы их или они вас пропускают, подавшись на обочину, потому что тропинка узкая, грязи и луж много, Джиму после такой прогулки мы ставили в ванну, чтобы помыть ей лапы и брюхо.
Впереди нас идут две женщины средних лет, еще впереди какой-то паренек, такие вещи обычно не фиксируются, но не в этот раз. Я как раз поднял голову, когда заметил идущих на встречу двоих парней развязного вида и поведения (или это потом мне достроило сознание), поравнявшись с идущим на встречу мальчиком, один из парней, без всякого предупреждения бьет парня кулаком в лицо до крови, он падает с криком. Крик тут же подхватывают женщины перед нами, они что-то кричат парням, называя одного по имени и хрестоматийно угрожая все рассказать его матери; парни, скорее всего подвыпившие, посылают женщину по матери, один даже замахивается на нее, а затем поворачиваются и идут в противоположную сторону, то есть не к нам, а от нас.
У меня в таких случаях срабатывают совершенно автоматические реакции, я кричу: эй, а ну-ка, постой, и ускоряю шаг. Танька безмолвно шагает, с трудом поспевая за мной, и как часто в таких ситуациях, ни словом, ни жестом не призывает меня к осторожности. Я еще скажу об этом ее свойстве, но в данном случае просто фиксирую события. Не знаю, в какой мере на мое решение влияло то, что я уже около года занимался каратэ в одной из школ на Малой Охты, ездил после работы, два раза в неделю, в какой некая надежда на нашего страшного служебного зверя, который не бросит любимого хозяина в трудную минуту, но по большому счету я вел себя так просто по инерции: во мне вскипает дикая ярость, которая не делает меня более эмоциональным, но точно позволяет быстрее принимать решения.
— Эй, постой-ка, — кричу я, переходя почти на бег, справа, как мы помним, забор, слева какие-то кусты, двое парней, ударивших парня в лицо (он, кажется, все еще лежит, не встал, ему помогают женщины), не торопясь идут вперед, а затем резко сворачивают влево, в промежуток между кустами. Но я почти их догнав, сворачиваю за ними. Полянка, лужи, какая-то канава слева, и вместо двух нетрезвых парней передо мной оказывается человек 12-15 (если не больше) юной шпаны, от двадцати до, не знаю, совсем какой-то малышни.
Но парни, за которыми я шел, оборачиваются навстречу и напряженно смотрят на меня. Тут я допустил ошибку. Вместо того, что сразу начать бить или материть, я, несколько опешив от того, что перед мной стая разнокалиберных волчат, начинаю им, типа, читать нотацию, что они расшифровывают как страх и как протест неопасного для них интеллигента, и что-то на своем полублатном мне насмешливо отвечают. И так как я не бью, один из них замахивается и пытается ударить первым.
Тут я допускаю вторую ошибку: вместо того, чтобы бить в ответ руками, я пытаюсь нанести маваши-гери ногой, но так как стою посередине глиняной грязи, нога поскальзывается, и я лечу в грязь. Дальше все по схеме, волчата мал-мала меньше пытаются меня добить. Но больше ошибок я не совершал. Я успеваю встать, и хватает всего несколько ударов, чтобы двое или трое уже лежали на земле, а все остальные отступили назад.
Вот, собственно, и все, кроме одного любопытного вопроса: а что делал наш страшный черный терьер, видя, что его хозяина пытаются побить или убить, как пойдет, никто же не знает? Да, ничего, она бросилась попить из канавы, а потом продолжала нарезать вокруг веселые круги, ничем не выдавая желание проявить свою служебную натуру охранника.
Это имело быстрый вывод, к которому мы пришли с Танькой, обсуждая происшествие: Джиму надо тренировать, зверь не есть изначально активированная часть натуры, она потенциально существует внутри, и если она нужна, ее нужно вызволить сквозь накрученные вокруг нее облака ласк и избыточной любви.
Еще один вопрос, которого я уже касался: о поведении Тани, о поведении ее в такие сложные моменты, а их было немало в нашей жизни, и иногда они были очень опасны по потенциальным последствиям, не знаю, может быть, еще и расскажу потом.
Но во всех этих и будущих случаях Танька вела себя совершенно одинаково, она никогда не пыталась меня остановить или напомнить об осторожности, ни когда я тушил сигареты, зажжённые в вагоне метро каким-нибудь пьяным идиотом, ни когда вмешивался в семейные разборки на улице. Она всегда молчала, предоставляя мне право самому решать, как надо поступить правильно, но если я шел вперед, она всегда шла рядом или за мной. Причем это было настолько естественно, что мы никогда этого не обсуждали, то есть обсуждали происходящее или произошедшее, но она никогда не говорила, мог бы и головой подумать, хочешь вдовой меня оставить? Или, когда появился у нас Алешка: хочешь оставить сына без отца? Ни разу. Мой мужской выбор, я его делал, она с ним соглашалась, не рассуждая. И не осуждая.
И вот сейчас, когда я куда точнее понимаю, кем она для меня была, я начинаю думать, а не провоцировала ли она меня? Не в том смысле, что подталкивала. Она была очень спокойной, миролюбивой, полная противоположность моей агрессивности. «Нежная Таня», сказала как-то наша общая приятельница и одноклассника Наташка Егорова, которая в самом скором времени станет машинисткой в самиздате, в том числе машинисткой самиздатских журналов.
Нежная Таня – конечно, не провокатор. Но вот я сейчас, ощущая как остался в совершенной пустоте, хотя из всех людей не земле нет только одного, но этот один был моей акустикой. Моей аудиторией. Аудиторией цирка, в котором один актер и один зритель. Поэтому я опять задаю себе вопрос: а не был ли я петухом, который распускал хвост, пытаясь подтвердить свои амбиции? Я не знаю. Я предполагаю, что такое возможно. Что я, наверное нуждался в ее отношении ко мне, как к такому мачо, который никогда не отступает. Но делал я это хоть в какой-то мере на публику? Не могу сказать. Возможно. И спросить, посоветоваться не с кем. Ты не прочтешь текст, я тут кое-что накропал? Ты не посмотреть на один фрагмент, я внес новый нюанс, если есть время. Как ты думаешь, милая, я такой придурок в рамках подтверждения несусветных понтов, или просто приступы ярости уничтожали остатки страха и разума? Никто не отвечает. Тихо вокруг. Один. Сколько ни жди.
Уже после переезда на новую квартиру на свадьбе нашего школьного приятеля Вовки Преснякова, она проходила в каком-то ресторане на Невском, мы разговорились с еще двумя нашими школьными знакомыми, правда, не из 10-6, как мы с Таней, Пресняковым и моим другом детства Юриком Ивановским, а из 10-4 – Аликом Арсентьевым и Сашей Степановым со странным прозвищем «Хулиган», хотя это был один из наиболее застенчивых людей, тем более что заикался при волнении, а волновался он очень часто. Внутри шумного застолье мы разговорились о литературе, и тогда было очень просто узнать единомышленников и противников совка – всего несколько имен поэтов Серебряного века, несколько наводящих вопросов, демонстрирующих глубину интересов, и ощущение единства в разрозненном и глухом советском мире возникало мгновенно.
Тем более, у нас была своя квартирка, у первых в нашей компании, даже более обеспеченный Вова Пресняков вынужден был снимать; мы пригласили новых-старых знакомых в гости, и началось интенсивное общение, быстро переросшее в постоянные субботние посиделки с поздними разговорами и застольями, порой завершавшимися ночевками.
Были и перемены в винном предпочтении: мы с Танькой по студенческой привычке предпочитали сухое, а наши приятели приохотили нас к более крепким портвейнам. И все эти «777», «Иверия», («Прихожу я в магазин и глазам не верю я: называлась «Херса», а теперь «Иверия»), «Солнцедар» и «Кавказ» у нас почему-то не зашел, но вообще-то пили, что можно было купить. Вплоть до кубинского рома.
Так как мы все имели за спиной математическое и техническое образование в нашем общении сразу прорезался культурологический и даже просветительский элемент, мы все ощущали недостаток филологического образования, и пытались этот недостаток восполнить: на протяжении лет, то есть буквально до конца 80-х, когда мы переехали на другое квартиру, на двери, ведущей в комнату остались меловые схемы стихотворных размеров и еще какие-то детали нашего само- и взаимо-образования.
Чтобы два раза не вставать, скажу, что у отсутствия филологического образования при множестве минусов был только один плюс: у нас совершенно отсутствовал опыт конформизма, в гуманитарном образовании более влиятельный, а в математике трудно уловимый и легко избегаемый.
Так или иначе наша квартира в Веселом поселке на пересечении Искровского и Крыленко на полтора десятилетия стала таким литературным салоном, хотя и являлась вполне себе медвежьим углом, добраться которого было не так и просто. От ближайших метро на пл. Александра Невского или Ломоносовской надо было ехать на 118-м автобусе, можно было еще добираться до пересечения Искровского с проспектом Коллонтай на трамвае, а затем пересесть на тот же 118-й или 12-й автобус. 118-й был почти всегда переполненный и подчас ходящий парами и иногда тройками, когда только в третий подряд можно было втиснуться, а 12-й ходил очень редко, зато можно было не толкаться. Я спустя пару лет даже сочинил стишок об ожидании автобуса на углу Искровского и Коллантай: «А, не поеду, ну ее в пизду – стовосемнадцатых разбойничую шайку, — дальше были еще какие-то слова, бесповоротно забытые, но завершалось все итоговой фразой: я двенадцатого жду».
Квартирка была маленькая, с низкими потолками, до которых я доставал рукой, разве что кухня была вполне приличной, стоял обеденный стол, пенал, пара шкафчиков. Мы ничего не покупали, так как наши зарплаты были мизерные, с большим трудом хватало на еду (плюс родители помогали, от них, если приезжали в гости, мы уезжали с сумками еды), но иногда просто неделю приходилось питаться хлебом с вареньем (опять же из родительских запасов).
Внизу на скамейке всегда сидели местные бабули, знавшие все про всех и все комментирующие: ишь, вырядилась в синих штанах. Так как телефона не было, звонить приходилось из телефонов-автоматов на углу за две копейки, ничего в памяти из первых недель не осталось, мы были почти ни с кем не знакомы, и обманчиво казались себе невидимыми.
Не помню, конечно, зачем Таньке понадобилось звонить своей маме в тот вечер, но она ушла и чего-то долго ее не было, но я не начал беспокоиться: хотя автоматов с перебитыми стеклами на углу было четыре, иногда и здесь была очередь. Наконец раздался звонок в дверь: наверное, дура, ключи забыла – успел подумать я, и пошел открывать. Стояла соседка с нижнего этажа: «Там это, там вашу Таню побили!» Сердце упало в пятки, лифт был занят, я мигом слетел с нашего восьмого этажа.
Все пространство возле лифта было залито кровью, настолько обильно, будто вылили ведро крови. Я бросился к ней: испуганные глаза были целы, ее успокаивали соседки, «какой-то маньяк зашел за мной в лифт, но я успела выскочить, он меня бил». И что-то про очки, уже не помню, темные или обыкновенные. Ей как-то помогали, уже вызвали скорую, я выскочил из парадного побежал в одну сторону, в другую, обежал вокруг дома; в одной вполне автобиографической книге я пытался уже реконструировать свои ощущения: если бы я нашел нападавшего, он вряд ли бы выжил. Но такие люди хитрые, они продумывают способы отхода, возможно, стоял в соседнем парадном и смотрел сквозь грязное стекло на нашу суету, возможно уже уехал на автобусе: остановка была рядом.
Это был именно маньяк, не насильник, приставать не пытался, шел за ней от телефонов-автоматов, парадная наша была второй от угла, пятнадцать-двадцать шагов. Она слышала шаги, но оборачиваться казалось неудобным, вошла в парадное, нажала на кнопку лифта, второй раз хлопнула дверь, встал за спиной. Тут она обернулась, какой-то мужичонка в очках, очки казались признаком добропорядочности. Подошел лифт, она попыталась его пропустить вперед, тут он ее первый раз ударил, схватил, пытаясь затащить в лифт, но ей на ее счастье удалось вырваться, но не далеко. Она пытался подняться по первому маршу лестницы, чтобы позвонить в квартиру и позвать на помощь, а он хватал ее за капюшон каракулевой шубейки, той самой, что служил нам первым любовным ложем. Тащил обратно, бил ногами в лицо, куда попадает. Молча, сопя, бил безостановочно, но она была сильной, молодой, несколько раз успевала встать и броситься к спасению на первом этаже, хотя он был сильнее. Крик прорезался не сразу, сначала от ужаса горло перехватило, но потом вдруг закричала, и далеко не сразу, возможно, на крик, возможно просто так повезло: хлопнула дверь на этаже втором-третьем, он ударил последний раз, и – как ей показалось – не торопясь вышел из парадной.
Как ни странно – сотрясения мозга не было, на лице не осталось шрамов, но сломался зубной мост, все лицо и тело было в синяках: как ни странно помогла именно толстая шуба, смягчая, демпфируя удары, только лицо было голым. Вместе с ненавистью я испытывал приступ жалости и стыда, она мне доверяла, она была под моей защитой, а я не защитил, ничего не смог.
Я двадцать раз спрашивал: приставать пытался, раздевать пытался – нет, просто бил. Мне было бы понятнее, если бы тут был насильник, извращенец, пытавшийся изнасиловать. Нет, другая специализация – бить, убивать беспомощную женщину. Мне потом несколько недель снилось, что я его догнал, сновидения дорисовывали лицо, запомнить которое не удавалось, как и сделать с ним – тоже. Мои удары во сне были какие-то плавные, ватные, будто в воде или в замедленной видеосъемке, никакой конкретики и удовлетворения.
Зубной мост починили, синяки зажили, ее психика была какой-то лабильной, правильной, или это только казалось, она быстро восстановилась, и рассказывала обо всем все спокойней и спокойней, но новых деталей почти не появлялось. Понятно, больше одна Танька вечерами к телефонам-автоматам не ходила, но ведь и это не решение проблемы, быть постоянным сопровождающим хорошо дни, недели, но ведь потом все забывается и затягивается пленкой самоуспокоения.
И тогда решили купить собаку. Такую, которая способна защитить и отпугнуть, которая всегда с тобой, одел ошейник, прицепил поводок и охранник с тобой. Я не помню, как мы остановились на породе черный терьер. Возможно, кто-то подсказал, возможно, я инстинктивно выбирал собаку, похожую внешне на меня: я был тоже – черный, волосатый, бородатый. Но помню день – 30 апреля, имя заводчика – Татьяна Баева (однофамилица одной из вышедших на Красную площадь в 1968, мы все это уже знали) и место: дом заводчика располагался на углу Фонтанки и Гороховой, один из домов на полукруглой площади, если помните этот район.
Девочку, сучку выбрали потому, что я читал, что сучки реже сбегают, становятся беспокойными только во время течки, а мальчика только спусти с поводка и ищи-свищи. Щенок был крохотный, беззащитный, трогательный; мы получили все рекомендации, потом с заводчиком подружились, звонили с любыми вопросами. Собака была очень породистой, имя надо было выбрать на букву А, я сразу сказал Арета (в честь Франклин, конечно), но так было по документам в родословной, мы же звали ее Джимма, Джимми (в честь Хендрикса, естественно). Хотя ровно как с проигрывателем и магнитофоном, которые не дали купить Таньке «волшебный плащик», эти покупки символизировали завершение эпохи. Да, пару раз в год мы танцевали под музыку, на Новый год или на Танин день рождения, но разговаривать было уже интересней, чем тупо сидеть у колонок.
Тоже самое с именами нашей Джиммы, Джимуши, как называла ее Танька, любившая уменьшительно-ласкательные, или Джимушкарий, как называл ее Алик Арсентьев. Но в первое время это был такой шерстяной комочек, всего боявшийся, а когда на следующий день, 1 мая (мы так получалось, отмечали все советские праздники, не в честь солидарности трудящихся, а потому что это были выходные), к нам набилась туча народа, и наша маленькая Джимма залезла под ванну, спасаясь от шума и грохота.
Росла наша Джимка быстро, уже в полгода не один нормальный человек не решался к ней подходить, потому что это по виду был большой страшный зверь, а на самом деле – ласковое, как кошка, существо. Танька считала, что это я виноват, что она такая ласковая ко всем, и полушутя говорила: дай мне приютить тигра или крокодила, они тоже превратятся в ласковых котят.
Из подготовки к свадьбе помню только, что мы ездили отоваривать то ли талоны, но ли какое-то приглашение в магазин «Юбилей» на Средней Охте, и наш спор с Танькой, я уговаривал ее похудеть к свадьбе до 55 килограмм, ей удалось достичь только 58. Боже, сколько я попортил ей крови третированием ее лишнего веса, преследуя идеал, которому она совсем не должна была соответствовать. Ну что делать – тиран, или как больше нравилось Таньке – сатрап. А за всем этим — попытка избавиться от собственных комплексов за счет других.
Сама свадьба была вполне формульным и не отличимым от многих мероприятием с бесцветными тенями воспоминаний о деликатесах на столе и неловких пожеланиях и тостах от гостей родителей с их предсказуемым юмором ученых-технарей с попыткой использовать технические термины как метафоры. Типа, брак – это асимптота с недостижимым пределом. Свадьба была на квартире Тани на Васильевском, приехало много родственников из Москвы и не только, в результате накануне мы спали почти вповалку на нашей квартире на Новочеркасском, я, кажется, толком не заснул от стоящего вокруг храпа.
Да, остался альбом торжественных и столь же формальных фотографий о самой церемонии, сквозь которые можно только усилием пробраться к чему-то реальному, что за фотографиями располагалось, если недюжинным напряжением смыть макияж торжественности. Хотя Танька эти фотографии любила, даже взяла вместе с альбомом наших школьных фотографий в Америку (поэтому и вы на них можете посмотреть). И, очевидно, с легкостью восстанавливала потерянную реальность или была довольна формальным совершенством изображений.
Но возможно я несправедлив и просто не терплю любое проявление торжественности и формальности, как ширмы, мешающей все и вся выводить на чистую воду, что и есть в общем и целом моя специальность. Или только полагаю, что вывожу на чистую воду, а на самом деле из одной упаковки перегружаю в другую, что порой другим кажется переливанием из пустого в порожнее.
В любом случае реально запомнил я только один характерный эпизод, когда в самом конце шумного застолья нас отправили на такси на нашу будущую квартиру на Искровском, предварительно забив багажник разнокалиберными сумками и пакетами с баночками салатов и множеством бутылок сухого вина. Так вот, когда выгружали все это уже на Искровском, перед нашим парадным, водитель такси, очевидно, полагая, что новобрачные слепы и пьяны от счастья и вина, вроде как незаметно сунул себе одну из бутылок под куртку. Я это, конечно, видел, Таня нет, и я мгновение колебался, вывести мелкого вора на чистую воду или не портить Тане впечатление скандалом. И выбрал последнее, чтобы не омрачать ей день, хотя для меня это совершенно не характерно, я иду на скандал с легкостью и облегчением выхода из парилки. Но тут уступил тому согласию на приличия, каким многие просто камуфлируют собственное малодушие. Посмотрел во все глаза на шофера, покачал головой, показывая ему, что все видел, и молча отдал деньги за проезд.
Не помню ничего, даже был ли у нас первый законный секс после семи лет знакомства, может, да, может – нет, скорее первое – опять же как дань традициям, для меня значащих несомненно меньше, чем для женского восприятия моей жены. В любом случае на следующее утро мы уезжали в свадебное путешествие по Балтийскому морю до Риги на пароходе «Балтика» (первое название «Молотов», то был одним из двух кораблей, построенных на голландских верфях еще до войны. Второй, понятное дело, носил имя «Сталин», но почему-то именно на «Молотове» в Нью-Йорк ездил Хрущев, ну а потом его приспособили для круизных рейсов по Балтике).
Не помню, сколько дней – два или три – мы добирались до Риги, но осталось какое-то совершенно незамутненное и легкое ощущение того, что поспешно именуют счастьем. Это был вполне западного покроя комфорт, невиданные ранее игровые автоматы и множество западной же музыкой, под которую мы танцевали. Танька хорошо танцевала, лучше нее только Олька, жена Саши Бардина, просто ее координация и владением телом было выше, чем у меня, а Танькины ошибки я ощущал. А ведь главный синоним таланта и есть координация, правда?
Вот попробуйте вместе со мной описать непритязательный наряд ситуации на этом пароходике, которому я уже попытался примерить на вырост словцо «счастье»: как это сделать, как упаковать в общем и целом тривиальные вещи: свой возраст, свое еще только рокочущее где-то за горизонтом будущее, надежды на него и то, что вроде можно пощупать, а вот назвать нет. Ни гирлянды эпитетов, ни уподобления вряд ли помогут: можно сравнить то, что именуют счастьем, с отсутствием страха или тревоги, но мало ли что свободно от них, как и от груза времени – еще один вид того, что пугает.
В Риге мы остановились у двоюродного брата моего отца, дяди Соли, который, будучи старше, дружил с папой в детстве и даже подарил ему пистолет, маленький такой, дамский, из которого мой папа чуть не застрелил свою сестру, дырку от пули показывали потом много лет, пока она не исчезла за слоями штукатурки. Теперь дядя Соля был видный чиновник от медицины, глава крупнейшей, если не путаю, больницы для начальства в ранге министра. Жил в одном доме с Раймондом Паулсом и еще какие-то звездами. Его дети – младший Володя и старший Зорик, последний имел отношение к нашему с Танькой знакомству. Зорик был продвинутый математик, впоследствии со степенями и женой, дочкой вроде как местного академика (после перестройки он стал директором Рижского рынка: конвергенция). Так вот Зорик был таким обязательным примером для моего отца, бывая у брата Соли в Риге, папа со сдержанным, но нравоучительным пафосом рассказывал, как еще школьник Зорик, посидев немного за общим столом, извинялся и со словами, что ему надо заниматься, шел к себе в комнату. Целеустремленность, по мнению папы. Скорее же, ему было просто скучно.
В самом начале 1967 он приехал уже аспирантом в Ленинград, и рассказал, что у нас в городе открылась математическая школа номер 30, которая уже имеет большой авторитет и где учиться очень полезно. Попутно он попытался проверить мои математические знания, спросив, чему равен модуль от минус а, но так как я слова модуль еще не слышал, то испытания на этом кончились. Но не приехал бы Зорик в 67-м в Ленинград, мы с Танькой вряд ли бы встретились, потому что мои родители были мало инициативные люди и никаких школ для меня не искали. Они даже в начальную школу меня послали, наверное, самую плохую на свете, где учились ребята из деревни Яблоновка, что на конце автобусного маршрута номер 5. Зато школа была в нашем дворе, а вот до школы, кажется, 57 специализированной, английской, надо было ехать две остановки на трамвае или троллейбусе, что для моих родителей было проблемой. Не потому, что они были плохие родители, а просто мама была замотанным участковым врачом, папа работал в секретном научном институте-ящике, времени на сына реально было мало.
В Риге было приятно, жена дяди Соли, всегда стелила свежую скатерть на стол, даже если это было просто чаепитие, никакой заносчивости номенклатуры я не замечал, но уже потом, чуть ли не в Америке я узнал, что у дяди Соли была очень плохая репутация жесткого чиновника-номенклатурщика, умелого организатора, способного шагать по головам.
Помимо гуляний по Риге, этому эрзацу Запада в совке, или Юрмале, где у семьи дяди Соли была дача, у нас, как меломанов-западников, помешанных на западном роке, была важная цель. На деньги, подаренные нам на свадьбу, мы собирались купить проигрыватель «Akords» с колонками и стерео-магнитофон «Юпитер», считавшимися одними из лучших в стране. Однако перед тем, как зайти в нужный радиомагазин, он располагался тоже в Юрмале, Танька затащила меня в какой-то магазин одежды, и тут же начала что-то мерить. Ей приглянулся один плащик с погончиками, как тогда была модно, приталенный, хорошо сидящий на ее фигурке. Она вертелась перед зеркалом, вопросительно на меня посматривая. Я еще раз пересчитал деньги, если покупать плащ, на проигрывать с магнитофоном, а их можно было купить только в Латвии, не хватало, а ей сказал об этом. Она кивнула головой, последний раз посмотрела на себя в зеркале и тихо, без упрека прошептала: «Волшебный плащик!».
Вот это и была моя девочка, мой дружок, моя подружка: без претензий, уговоров, без выламывания рук, без сцен, так, походя сказать о своем разочаровании, которое, конечно, ранило мне то, что называют, сердцем, но я только обнял ее и повел в радиомагазин.
Я потом купил ей множество одежды, я возил ей буквально чемоданы из Финляндии, когда был там в докторантуре, я не говорю про Америку, где это вообще ничего не стоит, но ведь желания, как люди, имеют возраст. То, что дает импульс восторга в двадцать два, как было нам с Танькой в марте 1975, уже мало что значит потом, когда все желания удовлетворены или потухли. Но мне сегодня также больно, как было тогда, перед ее отражением в зеркале в этом плащике с погонами, и тихим, покорным прощанием с мечтой: «волшебный плащик».
Нет, она умела и упрекать, и ссориться, еще бы, попробуйте пожить с таким вепрем с вежливыми интеллигентными манерами и умной речью, где устный вариант практически не отличается от письменного, и при этом у него внутри ворочается всегда готовая на выход ярость несогласия со всем по сути дела. Попробуйте быть лапочкой 24/7?
Но самое главное в ней и была эта нота не упрекающего приятия меня и нашей жизни, какой бы бедной, нищей или опасней она ни была, а она большую часть была нищей и опасной. И ни одного упрека. Моя девочка, мой маленький дружок, где ты теперь, где?
