Если у кого-то создалось впечатление, что наше путешествие было окрашено исключительно в мрачные тона и состояло из ужасных предчувствий, что это было сплошное мучение и невыносимые страдания, то это потому, что я подсвечиваю свои воспоминания тем знанием будущего, которого у человека нет, и слава богу. Более того Танька никогда не была минорным человеком; пессимизм и хандра, а тем более отчаянье ей было совершенно не свойственны. И даже когда ситуация с ее здоровьем станет угрожающей, а я действительно буду не находить себе места от беспокойства, она никогда, ни разу не продемонстрирует слабость или поведет себя так, чтобы на нее нельзя будет без слез смотреть.
Ничего подобного, она со всех сторон от медперсонала будет слышать слова о том, какая она молодец, подчас – и вполне заслуженно – герой, уж точно стоик, вообще не показывающий своих чувств, а тем более таких, что позволяли бы сделать вывод о ее трагическом положении. Ее последние слова, сказанные мне в конце дня 31 декабря, а больше я от своей девочки уже ничего не услышу и увижу только спящей: «Все болеют, все поправляются». И это были не слова утешения или подбадривания меня, а то, что она думала и чувствовала. А она, за исключением нескольких эпизодов, о которых речь впереди, не была не расстроена, не убита, не подавлена. И своими чувствами делилась в таком, я бы сказал, рационально-рассудочном ключе, что я, боюсь, только и исключительно женщины (хотел сказать: русские бабы, но я других и не знаю) способны.
Тем более в путешествии по Средиземному морю, которое ей очень нравилось, несмотря на сильнейшие боли в спине, которые сгибали ее порой как старуху или инвалида, но ни разу не согнули ее волю и характер, не приспособленный к унынию. Я пишу это, и у меня все дрожит внутри от жалости, обиды и беспомощности, что я не сумел ей помочь и спасти. Но сама Танька была воплощением духа – хотел сказать, победы над любыми испытаниями, — но какая здесь победа, это просто неумение сдаваться и унывать, опускать руки и плакать от бессилия. И так было всегда, в том числе, пока мы годами жили в нищете и подполье без каких-либо видов на будущее, особенно при моем характере (мы не сомневались, что бессмысленная и жестокая советская система рано или поздно рухнет, но чтобы так, разом, за три дня – нет). И всю вторую часть путешествия, а это был Неаполь, Кальяри, Пальма-де-Мальорка, Ибица и еще один целый день в Барселоне, — это было то, от чего она получала удовольствие, не отменяемое ничем, в том числе болями в спине. Разве что в минимальном аспекте, как нечто, от чего не избавиться, значит, не о чем говорить. А на два случая тревожных проблем с глотанием она вообще не обратила внимания, или вела себя так, что у меня не было причин думать, что она живет, стиснув зубы и подавляя стоны.
Я еще проанализирую это свойство стоического оптимизма, когда он будет еще более удивительным, но это то, что ей было свойственно, наравне с мягкостью и неконфликтностью, она была такой с моих первых впечатлений от нее в почти детском возрасте, а мы были знакомы с 15 лет, до последних полутора месяцев, для меня ставших одним кромешным ужасом, но не для нее.
И от путешествия Танька получала огромное удовольствие, в том числе от Неаполя, который, помимо исторического слоя, был одним из самых больших итальянских городов и уж точно самый большой в Южной Италии. А большой и сложный — означает разнообразие. Мы взяли такси сразу, только сошли с корабля, водитель обещал свозить нас в Помпеи, от которых остались одни невразумительные раскопки, показать Везувий, похожий на обыкновенную гору, а также наиболее интересные в туристическом смысле места в центре города. В том числе Королевский дворец на площади Плебесцита, Галерею Умберто I, замки Кастель-дель-Ово и Сант-Эльмо, знаменитые базилики и музеи. Он так и сделал, рассказывая о том, что мы видели, и при этом ругаясь на нерадивых водителей фильо ди путана (сукин сын) и бастардо-идиота (что перевода не требовало, но напомнило нашего любимого учителя физики в тридцатке Михаила Львовича Шифмана, который хотя и не жил в Неаполе, особенную глупость отмечал наименованием патологический идиот, не называя никого так конкретно, конечно, а просто обозначая ту ступень невразумительности, приближаться к которой никому не хотелось.
Конечно, Танька устала, так как мы часто останавливались, куда-то шли, смотрели, фотографировали, потом возвращались, и это ей давалось непросто. Хотя большая часть того, что предлагал посмотреть наш чичероне, компактно располагалась в самом центре города, что естественно почти для любого города с историей. Но я рассказываю не столько о путешествии, сколько о нашем восприятии его, таким, каким видела его моя Нюша, а единственное, чем я могу это подтвердить, так сделанными вместе фотографиями; она смотрела и видела то, что я фотографировал, и в приблизительной степени это похоже на то, какими воспоминаниями она сама обрастала.
В одном месте мы увидели церемонию бракосочетания, вернее той части ритуала, который в Ленинграде-Петербурге включал в себя посещение Марсова поле, здесь старинную крепость, какой в этом смысл, я не знаю, но несколько пар молодожёнов мы увидели.
На площади перед портом, чем-то напоминающей московское ВДНХ безраздельным простором, стояло несколько современных скульптур, в том числе сделанных вполне в духе московского концептуализма из мусора. Так Пригов делал инсталляции из советских газет, а Кабаков воспроизводил стилистику обыкновенного туалета по прозвищу скворечник. Да и я сам обожал снимать постсоветские помойки, полагая их идеальным фоном для любого серьезного образа-сообщения. На площади мы с Танькой несколько раз останавливались, сидели, глазели по сторонам, разговаривали.
И как-то, между прочим, Танька вспомнила, что одной из причин, по которым она не сразу согласилась на это путешествие (помимо сомнений о здоровье) был сам его формат. Что можно увидеть за один день, недоумевала она, я бы предпочла поехать в одно-два места на неделю, минимум на дней 5, чтобы почувствовать отличия, людей, нравы, как у нас получилось с Барселоной. Но втянувшись в круизный ритм, когда на один город – один день, она стала считать, что и это осмысленно. Ведь если понравится, вернуться всегда можно, правда ведь? Я кивнул ей головой, да, конечно, хотя это была неправда, она все видела в последний раз, в первый и последний, и никакого завтра уже не будет. Но мы, к счастью, этого не знали.
После Неаполя мы поплыли на острова, — сначала на Сардинию со столицей Кальяри, где ездили не на такси, а на экскурсионном автобусе без стекол, но с крышей. Помню огромные пространства бывших соляных копий, соленые озера с белым дном, и какое-то неловкое, немного стыдное состояние беззаботного туриста, той беззаботности , которая и становится единственным уделом его – если только он не такой идиот, как я, и не снимает сразу на несколько камер фото и видео для какого-то фильма просто по причине, что он трудоголик и неврастеник (если это не одно и тоже). Все было мило, то есть при желании можно было втиснуться в это пространство и попытаться достичь в нем равновесия, но для этого требовалось усилие, хотя бы сила интереса, без которого вообще все превращается в картонные декорации. Формально здесь было все, чтобы возбудить интерес глаза и ума, здесь жили финикийцы, потом пустил корни Карфаген, затем Рим, а вслед за ним вандалы, которых покорила Византия. И эта история проявилась в физическом пространстве, так как архитектура только кажется завитками украшений, это тот же рассказ и суд над историей и нравами, как и все другое. Хотя мне больше нравится притворяться глухим и немым, не умеющим читать, а только видеть, чтобы само зрение, продолжением которого является фотокамера, было острее.
И, однако, говоря это, я не могу разрешить одно важное противоречие. Я рассказываю и показываю виды нашего путешествия, как бы раздваиваюсь, я следую логике того времени, когда мы путешествовали по Средиземному морю и делаю вид, что не знаю, что будет дальше. Но я-то знаю. То есть я могу рассказать, как мы приплыли к следующей нашей остановке в Пальма-де-Мальорка на Балеарских островов, где разнообразия не меньше, а экзотики даже больше, чем на Сардинии. Потому что здесь долгие годы было пристанище пиратов, затем, конечно, Рим, а после него на несколько веков арабы, от которых остались и архитектура (в основном, перестроенная) и дух другой культуры; потом опять пираты, слишком уж удобное место. И тогда, когда мы были здесь с Танькой, я понимал, что мы делаем, зачем мы здесь, как это правильно показать и рассказать. А вот сейчас не знаю, не знаю ничего, ощущаю какую-то фальшь от того, что должен изображать туриста, и даже мысль, что моей Нюше это все нравилось, уже не греет меня.
Поэтому я покажу еще несколько видов с Пальмы, которая нам тогда очень приглянулась, как, впрочем, и Ибица, где мы не на чем не ездили, а плыли на катере, сначала в одно экзотическое место, потом второе. Где-то перекусили и поняли, что устали, а у нас еще был впереди один день в Барселоне, так как корабль приплывал утром, а самолет без пересадки вылетал под вечер, чтобы мы летели против времени и вечером того же дня, но уже американского, могли прилететь в Бостон.
Я куда-то тороплюсь, понимаете? Меня не ждет никакое веселье впереди, один нарастающий ужас, от которого я до сих пор не отошел и не знаю, отойду ли. Но мы перекусили на Ибице, поужинали последний раз на нашем лайнере, собрали вещи, приехали в Барселону, где опять гуляли, ждали, когда откроются рестораны, потому что они не открываются утром, или, по крайней мере, не открывались те рестораны, в которые мы заходили. Мы еще посидели возле собачьей площадки, а нам всегда нравилось смотреть на собак, а потом сели в такси и поехали в аэропорт.
Были все необходимые процедуры с таможней и вещами, было страшно холодно в самом самолете испанской авиакомпании, и одеял – новое веянье – не выдавали, их продавали. Я сначала подумал, что это шутка, но нет, принесли полностью синтетическое и тонкое как искусственный шелк одеяло, за которое надо было заплатить 5 долларов. Не в деньгах дело, не велика сумма, но так противна была эта жадность и крохоборство, что я снял с себя куртку, заставил одеть ее Таньку, а сам сидел в футболке и мерз всю дорогу. И то, что она не протестовала, не пыталась вернуть мне куртку, было свидетельством ее огромной усталости и потери сил.
Уже к концу полета, невнятного и утомительного, стало понятно, что мы, кажется, немного простыли. И только когда приехали домой, сделали тест на ковид, результат отрицательный. Хотя бы так. Вернулись.
Я не помню, появились проблемы с глотанием до Рима или после, но расскажу здесь. В основном мы обедали в самом большом ресторане, кажется, на 11-й палубе, стараясь выбрать место с окном, чтобы смотреть на бескрайнее море, лишь тебе не дано примелькаться; иногда в одном из открытых кафе, что на свежем воздухе, если позволяла погода и было не в лом брести сквозь все рестораны на другой конец корабля. Брали примерно одно и то же, салаты, какие-то закуски, горячее, все можно было выбирать из множества вариантов, но мы примерно знали, что нам нужно. Другое дело, что прилавки с едой постоянно менялись местами, разве что по центру, где были разные супы и вообще самое ходовое, существовало относительное постоянство. К обеду или ужину мы брали по бокалу (редко по два) вина, реже пиво, а после еды, когда Танька шла курить либо к себе на балкон, либо, что чаще, в бар для курильщиков на 12-й палубе, я брал нам по коктейлю Negroni(негрони), состоящий из порции лондонского джина, двух сортов вермута Кампари и Чинзано с цедрой апельсина; назван коктейль был в честь итальянского графа Негрони и пропиской рождения также имеет Италию. Мы к нему пристрастились.
В тот раз мы сидели за столом, что-то уже поели, и вдруг Танька поперхнулась (так это выглядело со стороны); знаете, бывает, пища попала не в то горло, человек начинает перхать, как бы пытается вытолкнуть пищу обратно, и именно так это вроде как происходило у моей Нюши. То есть только что ела совершенно нормально и вдруг остановилась, и начала как бы покашливать, руки положила на стол вдоль тарелки. Это продолжалось не больше минуты (или почти минуту), я успел спросить: что такое, что случилось? Она отмахнулась от меня рукой, мол, отстань, сейчас все пройдет. И действительно, еще пару раз кашлянула, выпила воды, и стала есть опять. Необычным было то, что никогда я раньше такого не помнил, конечно, она ела не так медленно, как мой папа, но все равно никогда не торопилась, она лучше не доест, чем поторопится, как я, будет глотать, спеша, большими кусками, дабы побыстрее кончить. Танька вообще была предельно аккуратной во всем, в любом деле, одна из постоянных причин ее упреков мне состояла в том, что я торопился, делал все в куда более быстром темпе, а она такая старательная отличница, которой некуда спешить. Она говорила это от ее папы, у которого во всем и везде был абсолютный порядок.
Но что-то в этом эпизоде мне не понравилось, то, с каким напряжением она пыталась протолкнуть или наоборот вытолкнуть застрявший кусок еды, как напряглось лицо, немного, совсем чуть-чуть выпучились глаза, и как она вроде как замерла, будто ожидала, пока спазма пройдет.
За десять дней круиза такое произойдёт еще один раз, точно по одной схеме, начинает есть, вдруг останавливается, замирает, опускает руки, пытается то ли продышаться, то ли откашляться. Не было какой-то специальной или перченной еды, не было вообще ничего необычного, вот только такие приемы как попить воды, не помогали. Этот приступ с застрявшей в горле едой длился не более минуты, она терпеливо ждала, когда приступ пройдет, и потом продолжала есть как ни в чем не бывало. Нехорошо, нехорошо, — сказал я, когда это повторилось второй раз, надо будет показаться врачу, Нюшка махнула рукой: это, наверное, моя грыжа, еще Фишзон-Рысс говорил мне, что я должна спать на высокой подушке, не носить тяжести и не затягиваться ремнем.
Фишзон-Рысс – был очень известным в Ленинграде гастроэнтерологом, давним знакомым моей мамы еще по Первому медицинскому институту, и был нашим таким домашним доктором, которого вызывали при проблемах с животом. Чаще ко мне, у меня был хронический колит, иногда с какими-то длительными поносами, так перед рождением Алеши в начале 80-х, у меня диарея более года, и я похудел килограммов на 30. Кстати, это вообще была одна из моих особенностей, которую я обнаружил в себе после использования диеты Дюкана, я очень легко сбрасывал вес. Но ездил Фишзон-Рысс и к Таньке, нашел у нее эту самую грыжу подвздошного отверстия диаграммы, из-за которой у нее случались проблемы, но до таких симптомов, чтобы она начинала давиться едой, никогда не доходило.
Могло ли быть что-то еще, кроме этих двух случаев на корабле? Возможно, но Танька была терпеливой до невозможности, она вообще никогда не жаловалась на здоровье и повторяла пословицу моей мамы: муж любит жену здоровую и сестру богатую. Этот муж был порядочный скобарь, у меня не было сестры и тем более я не зарился бы на ее деньги, вообще не игравшие в нашей жизни большой роли, в противном случае я не провел бы десять лет в кочегарке, не желая приспосабливаться к советской литературе. Да и Танька, ни разу в жизни не упрекнувшая меня за недостаток денег, вряд ли была из породы жлоба-мужа из пословицы.
Но она все равно практически никогда не жаловалась, даже если заболевала, сначала в тайне от меня меряла температуру, смотрела на какие-то симптомы в интернете, делала тест на коронавирус, а если говорила что-то, то только если не могла без меня обойтись: типа, съездить в аптеку. За почти двадцать лет в Америке она так и не получила права, хотя я пару раз ее учил, много раз уговаривал пойти на курсы. Я ведь ни секунды не сомневался, что уйду из жизни первый, и очень беспокоился, как она будет одна. Но Танька отчаянно не хотела получать права, хотя уроки вождения проходили у нее вполне нормально, ей еще в молодости кто-то сказал, что мужчины добиваются получения прав у супруги, чтобы она садилась за руль, когда он переберет лишнего за столом. Этого она точно не хотела, чтобы она должна была не пить и лицезреть, как ее благоверный надирается до положения риз. Чего просто никогда не было и не могло быть, я уже рассказал о единственном случае, когда я крепко перепил на свадьбе нашей Наташки Хоменок.
К чему это я? К тому, что если у нее и раньше возникали какие-то проблемы с едой и глотанием, то она точно нее побежала бы мне об этом сообщать. В том числе и из-за моей присказки: вот,допилась до ручки. Она ужасно боялась такого упрека, и даже если у нее возникали какие-то проблемы со здоровьем, ставила меня в известность в самую последнюю очередь. Но и врать бы не стала: если я спрашивал, у тебя было раньше такое, то она отвечала, как есть. По крайней мере, я на это надеялся.
Тем временем наш круиз шел своим чередом. Так как к самому Риму ближе на большом лайнере была не подобраться, мы остановились в порту с трудно произносимым названием Чивитавеккья, за 70 километров от самого Рима. Добираться до него можно было на каких-то автобусах, кажется, даже на поезде, но я слишком хорошо помнил этот ужас во Флоренции и решил брать такси. И чтобы добраться до Рима, и чтобы в нем максимально ездить и минимум ходить. Мы с еще одной парой взяли такси на четверых, но не с нашего лайнера, а с другого (что будет иметь значение), и поехали в Рим. Точно уже не помню, сколько это стоило, но вполне приемлемо, если иметь ввиду, что водитель обещал подвезти нас к самым известным в городе местам, в том числе в Ватикане.
К сожалению, как и можно было ожидать, к этим затасканным как пословица достопримечательностям подъехать вплотную было невозможно. Наш водитель подвозил нас максимально близко, объяснял, куда идти, обычно, надо было дойти до ближайшего перекрестка и повернуть направо или налево, и где он нас будет ждать (обычно у следующего перекреста) и когда. Номер его телефона у нас был, деньги вперед мы не платили, обмануть нас вряд ли входило в его планы. То есть моей Нюшке надо было идти эти канонические сто метров, и первую половину экскурсионных заданий она выполнила пусть не легко, но выполнила. До Фонтана Треви (буквально: пересечение трех дорог, как у нас Пять углов в Питере) она добрела, поддерживаемая мной. Я даже нашел ей место посидеть, откуда не было видно ровным счетом ничего, кроме верхней части фонтана из-за толпы разнокалиберных и разномастных путешественников. Но она послушно сидела, так как я больше всего боялся ее потерять, ибо телефоны по привычке работали с перебоями даже возле таких достопримечательностей, где звонит каждый второй.
Труднее пришлось около Колизея. Водитель опять подъехал максимально близко, Колизей был виден уже во всей красе, но все-таки до него было не 100, а 200-300 метров, мы с Танькой шли пока она могла, но потом она села на что-то и сказала свое обычное, я же уже вижу его, да ты пойди, не волнуйся, сними все, мне потом покажешь. Я дал себя уговорить, взяв с нее обещание, что она не сдвинется с места, даже если начнется извержение вулкана. Как раз напротив нее, на противоположной стороне два оперных певца, он, необъятных размеров тенор, и она, вполне себе нормальная, кажется, сопрано, пели оперные шлягеры. На фоне Везувия это обеспечивало им дождь гонораров в мелкой монете, пели они вполне кондиционно, и слышно их было намного дальше того места, куда от своей Нюшки отошел я. Я ее почти все время видел, разве что, уже сфотографировав Колизей, решил вернуться немного другой дорогой, как бы взобрался наверх, привлеченный очередными древними развалинами, но тут же вернулся, найдя Таньку там же, где минут 15 назад оставил.
Теперь надо было подойти к Форуму, развалины которого виднелись с противоположной стороны, просвечивая через толпу, как кости грудной клетки на рентгене; я сначала было поволок Таньку, но видя ее мучения, нашел ей место и наказал ждать. Сбегал, реально не шел, а бежал, посмотрел на то, что было Форумом, все, что рядом; по скорости и тривиальности это было как урок нерадивого ученика, а затем побежал назад. И вот ужас, я в этой кишащей толпе забыл место, где ее оставил, потому что все эти места, где какие-то ограждения были перепутаны с достопримечательностями, были похожи как костяшки домино, и я, испытывав еще несколько мгновений ужаса, нашел-таки свою девочку.
Последней остановкой стала Пьяцца Сан Пьетро (Площадь святого Петра) в Ватикане, нам не очень повезло, солнце скрылось, смотрелось буднично, дежурно, но мы все равно побродили чуток, посмотрели на окошко, из которого папа обращается к граду и миру, побрели назад. Я вдруг что-то вспомнил, полез в бумажник: и — о, кошмар, — я, кажется, забыл дома дебитную карточку, не вынул ее из сейфа в каюте; кредитку взял, но с нее деньги не снимешь, разве что с ПИН-кодом, которого я не помнил, и с большими процентами, но я был согласен на все. Потому что после подсчета наличных, о которых мы никогда не парились, нам не хватало долларов 150 для нашего водилы. Было страшно неприятно говорить об этом ему, но он, наверное, разбирался в людях и понял, что его не собираются развести. Подвез к нашему же банку Santander, встретившемуся по пути, но там нам не могли помочь, в том числе потому, что по-английски говорили плохо. В результате водитель нашел вполне себе русский выход, уже почти в конце маршрута, в самом городке Чивитавеккья, он заехал к своим друзьям, владельцам фотомастерской и лавки сувениров при ней, я провел кредиткой, якобы покупая что-то на 150 баксов, и они выдали эту сумму наличными нашему водителю.
Но все это уже происходило внутри какого-то другого облака настроения, вроде ничего не изменилось, но то беспокойство, которое не отпускало меня после Флоренции, настраивало не то, чтобы на катастрофический (еще нет) лад, но на очень тревожный. Смотреть как моя девочка, моя красавица, двигается словно инвалид, с трудом переставляя ноги, было больно. Даже не больно, это было как предвестие какого-то еще большего неблагополучия. Танька пыталась бороться с моим настроением: ты – паникер, ничего страшного, заболела спина, полежу на корабле, и все пройдет. Но я знал, что это не так, что ничего уже не пройдет, что нам не вывернуться из этой передряги малой кровью, я не был, конечно, в непрерывном отчаянье, я умею себя вести так, что никто ничего не поймет и не увидит, кроме моей улыбки и уверенных манер. Но я-то знал, что какая-то беда идет по следу, пусть и без бритвы в руке, но с намереньем причинить нам вред, от которого уже не увернуться.
В Ливорно мы приплыли сразу на несколько дней, потому что, помимо самого Ливорно с его портом, тут были Флоренция, столица Тосканы, и Пиза. От корабля в центр города, откуда и начинались экскурсионные туры, нас довез корабельный автобус, тут же формировались группы до Флоренции и Пизы по отдельности и вместе. Мы поехали сразу вместе, чтобы два раза не вставать.
Так как мы ушиблены литературой, то отделаться от рекогносцировки Мандельштама было затруднительно, тем более что дорога шла вдоль виднеющейся на горизонте гряды бесконечных холмов, которые округлостью куда больше напоминали не молодые холмы в Воронеже, а крымские перспективы. Но я не могу позволить здесь литературоведческие штудии, хотя я ехал и думал над оборотом «яснеющие», над параллелью «печаль моя светла», и снимал, в основном на айфон, виды из окна.
То, что произошло во Флоренции, можно было ожидать: оказалось, что автобусу нельзя заезжать в самый центр, он остановился максимально близко, возможно, метров 500-700, но это расстояние Таньку доконало. Когда мы добрались до начала маршрута, она уже не могла идти, при ее терпеливости, то, как она изгибала, точнее, как боль изгибала ее тело, было просто невыносимо. И никуда не деться, никаких такси, никакого транспорта, только ножками. Она, конечно, гнала меня, обещая догнать, но я не верил, и мы, как партизаны, мелкими перебежками двигались в тылу нашего врага – нарастающей боли.
Как мы добрались до собора Санта-Мария-дель-Фьоре, я уже и не помню, рухнули в кресло кафе на площади, Танька с утра никогда ничего не ела, кроме кофе, тут решила перекусить, взяла какие-то тосты с джемом, какой-то сыр, но, когда принесли, у нее глаза на лоб полезли. Хорошо, не круассаны, но нормальный итальянский хлеб, так ею любимый, и сыр можно найти, нет – хлеб был такой типично американский, из тех, что забудешь в багажнике на год, и он все еще свежий из-за щедрого заряда химии, в него вложенного. А сыр – знаете, такой самый дешевый на свете сыр в пластиковой упаковке, который подают в самолетах и все по такой цене, будто это Данте, в гроб сходя, его благословил. И чем это лучше Маска или Apple, не гнушающихся собирать крохи на своем и так дорогом бизнесе.
Танька меня гнала, говоря, что прекрасно проведет время за компанию с хлебом и сыром из самого дешевого супермаркета, делать было нечего, я решил хотя бы бегом пробежать по городу, о котором всю жизнь мечтал. Ни о какой галереи Иффицы не могло быть и речи, я прошел, пробежал мимо, увидел впереди набережную, рванул туда, хотя это была не ходьба, а ерзанье. И тут в завершение всего пропала связь, я набирал свою Таньку, она не отвечала, но просто не брала трубку, а было банальное отсутствие связи, мобильный интернет работал, связи не было. Я тут же побежал назад – и о, ужас, ее не было в кафе. Ее не было рядом, она, очевидно, дабы не расстраивать меня, решила брести сама по моему следу, и мы потеряли друг друга. Я просто впал в панику, как она доберется, такси нет, автобуса нет, у девочки болит так спина, что она почти не может двигаться и из благородства и самопожертвования не может мне об этом сказать. Все, если найду, не отпущу за пределы видимости. Проклятая связь, я специально узнавал в нашей телефонной компании, будут ли нормально работать телефоны в Европе, да, конечно, какие-то дополнительные деньги за каждый звонок снимали, но связи не было.
Как я ее нашел, сам не знаю. Толпа была базарной или экскурсионной, что почти одно и тоже, густой как сгущенка и такой же липкой и непрозрачной, моя девочка сидела на каком-то приступке возле очередного дома, помнящего божественного Данта, и я встретил ее, как собака, потерявшая хозяина. Все, блядь, ебать-колотить, побрели к автобусу. Мы останавливались столько, сколько ей было нужно, нам некуда была спешить, по времени у нас было еще часа полтора-два до отправления до Пизы. Если не спешить и садиться каждые сорок метров, она не так страдала, и я не так страдал тоже. Пришли, сели где-то в тени, и стали ждать. По впечатлению от вида, где-то возле Боровичей.
Мне с моим характером стало казаться, что у нее разрушены позвонки, и боль идет оттуда. Пару лет (или эпох) назад, наш давний друг Валерка Зеленский с сильной болью в спине поехал из Крыма в Питер, на каждой остановке ложился на землю, на таможне его из-за нежелания давать взятку продержали полтора часа (чья таможня, не помню, до 2014 года лет десять), а когда добрался до больницы, выяснилось, что у него чего-то испарилось из позвонков, и теперь это что-то надо менять на металл. Могло быть и хуже. Мог быть рак позвоночника или что-то подобное. Я начинал подозревать самое худшее, но на предложение – взять такси и валить домой, то есть на корабль, моя девочка возмущенно сказала: вот еще что, глупости какие, а как же Пиза, я хочу посмотреть, почему она все падает и ни может упасть, то же мне – падшая женщина.
Да, воли у таких нежных и железных было не занимать.
Мы дождались остальных, поехали в Пизу, что оказалось почти также далеко как до Флоренции, которую мы, почитай, не видели, а я ехал, держа мою девочку за руку и думал, почему я так испугался, почему запаниковал? Со мной это случалось считанное число раз, когда болели мои собаки, когда мы однажды в толпе на улице Толмачева у Дома кино потеряли на несколько минут нашего маленького Алешку, кажется, все. Какая-то удушливая беспомощность, ощущение, что что-то выпадет из рук, валится куда-то в пропасть то, за что ты отвечаешь, и ничего поделать нельзя.
Мы все также смотрели в окошко на пейзажи Тосканы, но даже цитаты не грели, я думал только обо одном, чтобы автобус подъехал как можно ближе к этой проклятой Пизанской башне, которую мы уже несколько раз видели на горизонте с разных сторон поверх крон деревьев. Идти оказалось ближе, чем во Флоренции, но все равно далеко, если у вас не спина, а колющая боль, но Танька была воплощением воли, которая у мягких людей предстает как что-то умноженное на коэффициент отсутствия ожидания и также ценится. Мы увидели башню Пизы издалека, за сотню метров силы у Таньки кончились окончательно, и она села на ступеньки какой-то, кажется, церквушки или часовни. К ней тут же подсел какой-то коробейник, что-то подаривший, что-то продавший ей в качестве затравки. А меня она послала вперед, как гонцов в плохом стихотворении Тютчева. Я все делал быстро, я по инерции готовился сделать большой ролик про наше путешествие, в результате не сделал и уже не сделаю, но не знал этого и продолжал снимать попеременно фото и видео, не вполне понимая этого экскурсионного ажиотажа, ну, наклонная башня, ну, падает и никак не упадет. Девушки со своими спутниками делали один и тот же снимок, вставали на какие-то тумбы ограды, вытягивали руку, чтобы башня оказывалась как бы на ладони, и так застывали в позе торжества. Что они пытались продать своим зрителям, что они присваивают, апроприируют архитектурную знаменитость, но ведь это в течение минуты повторили четыре-пять девушек? В чем смысл? В минутном обладании, почти публичный дом с работницами с лицами Мерлин Монро.
А может, я опять об ужасе, который обуял меня во Флоренции, когда я потерял свою Таньку, — это было предчувствие того неоспоримого и ужасного, что на нас надвигалось? Но я не Джуна, не Глоба, я не верю в предсказания; однако Флоренция что-то радикально изменила, как бы поделила наше путешествие пополам, придав всему последующему тон напряженного ожидания.
На следующий день мы на таком же корабельном автобусе доехали до центра Ливорно, прошли наши законные 100 метров, заинтересовались прогулкой по каналам и рекам, благо – не надо ходить ногами, купили билеты, но надо было ждать около часа. Посетили рядом стоящую крепость, состоящую из древностей, как калейдоскоп из цветных стекол, а потом отправились глазеть на Ливорно с борта катера, что больше всего напоминало прогулку по рекам и каналам в Петербурге, что отправляется с набережной Фонтанки около коней Клодта. Я держал свою девочку за руку, отпуская только, когда снимал, но я стал хитрить, у меня была дополнительная камера DJIAction 2, которой я пользовался, когда надо было снимать и не светиться. И здесь я просто повесил ее на шею, затем поворачивался каким-нибудь плечом (сено-солома) в ту сторону, которую хотел снять, и все. Получалось много брака, но для фильма, которого все равно не будет, найти более-менее кондиционный материал представало возможным. Мы говорили с Танькой о том, что видели, о том, как все на свете похоже на наш дурацкий Петербург, и все совершенно другое, с иной функциональностью, не для понта (лепоты), а для преодоления трудностей. Я держал ее за ручку, мою девочку, мою живую и такую сильную девочку, и мы глазели по сторонам. Не зная, чтобы мы хотели увидеть?
До круизного лайнера от гостиницы мы доехали на такси, и, оставив вещи в каюте, которая была вполне вместительной, а главное – с балконом, стали ждать на одной из верхних палуб, когда нам принесут наши чемоданы.
Все дальнейшее описание будет иметь внутреннее противоречие, у моей Таньки именно во время круиза проявятся все признаки болезни, и это, без сомнения, мучило и ее, и меня. Но при этом круиз продолжался, во всех местах, куда корабль причаливал и которые были предназначены для лицезрения, мы с моей Нюшей шли или ехали вместе со всеми в город, ходили по нему, видели то, что успевали увидеть; и это было последнее, что моя Нюша увидела, как путешественник, настроенный на туристические восторги или критику. И, может быть, те или иные красоты и городские пейзажи пусть мельком вспоминались ею, когда она будет бороться со своим недугом с тем мужеством, которого нет у меня и которое я в ней не подозревал. И поэтому мой обзор будет сопровождаться моими фотографиями, потому что то, что я снимал, видела она, комментировала, одновременно превозмогая болезнь, прежде всего, боль в спине. Потому что именно здесь, на корабле у нее проявилось два недуга, один, более яркий и болезненный как бы камуфлировал второй, подступавший исподволь, и ему на фоне болей в спине не придавалось значения, которое на самом деле он заслуживал. И эта ситуация, которая будет длиться несколько месяцев, даже когда мы вернемся домой, когда, казалось поначалу, не очень опасные и понятные проблемы с пищеводом оттенялись куда более сильными, но несравнимо менее опасными болями в спине.
Но проблемы с глотанием, назову это так, появились далеко не сразу, а через несколько дней, а вот боли в спине постоянно не давали Таньке быть тем путешественником, которым она хотела быть. Сам корабль был вполне стандартным; мы, много плававшие из Америки, Бостона и Нью-Йорка по Карибским странам, надеялись, что лайнер, отправлявшийся из Барселоны по Средиземному морю, будет немного другим, более европейским, что ли, прежде всего, своим меню. Но – нет, точно такая же американская пища, вернее, акцент на том, что любят американцы, со всеми добавками и европейской, в том числе итальянской, или китайско-корейской едой, но не более того.
Вообще этот корабль был в какой-то степени прообразом фальшивогокоммунизма. Если вы заранее заплатили, как заплатили мы, буквально за все, то вам предоставлялась бесконечная жратва в нескольких десятках ресторанов на разных палубах, почти круглосуточно. То есть я несколько раз среди ночи, не умея заснуть, выходил из каюты и всегда находил, по крайней мере, один работающий ресторан, понятное дело – казино и ряд музыкальных площадок, я не говорю про бары: одни из них открывались и работали почти все ночь, другие закрывались на короткий перерыв, чтобы через час или два открываться заново. У нас здесь было заплачено буквально за все, нужно было только протянуть бармену или официанту свою заветную карточку, чтобы получить доступ к тому, чего хотелось.
Первые часы, пока кораль только собирал пассажиров, мы провели на палубе, недалеко от того бара, где разрешалось курить, и в назначенный час корабль тронулся и поплыл по своему маршруту. Так было продумано, чтобы ночью мы плыли от одно порта к другому, а днем останавливались, выгружались на берег и шли глазеть на красоты Средиземноморья. Утром ухо фиксировало сквозь плотные шторы приближение к порту и звуки швартовки, но мы спали сколько хотели, опоздать было невозможно.
Но в Каннах мы спешили быть на берегу пораньше, потому что еще раньше наметили съездить из Канн в Ниццу, которая была относительно недалеко. Таково устройство Лазурного берега или Французской Ривьеры, что из Канн можно было добраться и до Марселя, и до Ниццы. Но русский контекст, даже цитатный контекст, отдавал предпочтение Ницце над Марселем. Избалованные Барселоной и вообще Испанией с ее очень недорогими такси, мы также намеревались доехать до Ниццы на такси, но получилось иначе.
Мы приплыли в Канны на следующий день после завершения кинофестиваля, все о нем напоминало, в том числе и на набережной Круазет, которая, когда фестиваль кончился, уже не была далеко такой фешенебельной, как в телевизионных репортажах. Везде еще висели постеры с фотографиями актеров, в том числе на временных заграждениях, огораживающих места реконструкций или ремонта, что отчасти походило на русскую практику, именуемую потемкинскими деревнями. Потому что покосившиеся заграждения пытались безуспешно скрыть то, что находилось внутри и было далеко от туристических стандартов. Канны походили на Сочи, еще больше на Батум или Гагры, с пальмами, тропическими растениями, но после закрытия фестиваля уже без избыточного лоска, а как брошенная жена, щеголяющая в былых нарядах и украшениях, но все равно брошенная и покинутая.
Таньке эта прогулка далась тяжело. Она должна были периодически садиться и давать отдых спине, так как скамеек все также не было или было намного меньше, чем нужно, мы как бы двигались от одного кафе к другому, где, дабы просто посидеть, надо было купить чашку кофе или чего-то еще. Все было заметно дороже, чем в Барселоне, а такси мы вообще не увидели ни одного. Более того, те, с кем мы беседовали, говорили, что такси до Ниццы будет стоить баснословно, и надо идти к вокзалу, откуда каждые полчаса-час до Ниццы отправляются поезда. Но сам вокзал располагался на горе, и моей Нюшке было очень непросто туда взобраться, хотя я держал ее под руку и пытался помогать.
На вокзале мы далеко не сразу во всем разобрались, рассматривая расписание, я посчитал, что если мы отправимся в Ниццу в пределах этого часа, то вполне успеем погулять по Ницце, увидеть, о, этот блеск от этой Ниццы, продолжая путешествовать по цитатам, и вернуться в Канны до отплытия. Были некоторые проблемы с покупкой билетов, так как автомат был только на французском (или мы не нашли переключение на английский), и только с помощью симпатичной тетки в служебном кителе мы все это осуществили.
Тут произошел один весьма характерный эпизод, когда мы уже стояли с билетами в руках, и собирались искать нужную платформу, наша помощница на вокзале потянулась ко мне, взялась за мой фотоаппарат, висевший на шее, засунула его мне поглубже подмышку, и стала застегивать пуговицы на куртке, чтобы фотика было не видно. Для Америки с ее культом приватности и невозможностью прикоснуться к другому человеку, это было непривычно. И еще она сказала: будьте очень осторожны, здесь полно грабителей и воров. Я с благодарностью принял ее заботу, но как только мы миновали турникеты, расстегнул куртку и вернул фотоаппарат на место. У меня, конечно, бывают сырые подгузники, но я даже не представляю, чтобы кто-то попытался меня ограбить. Не говорю – прикоснуться к моей Нюшке: мое российское детство в полублатной обстановке конца 50-х, моя внутренняя готовность давать отпор в любой момент никуда не делись. Я очередной раз похудел, был резким и сильным, и я не завидовал бы никому, кто решил бы проверить мою готовность к отпору. Об обиде моей девочки, я не говорю, мои манеры и улыбка до ушей никогда никого не вводили заблуждение, так что дежурная на вокзале перестраховалась, советуя быть осторожным. Но я был тронут ее заботливостью.
Пейзаж за окном поезда был вполне обычный и среднеевропейский, разве что, когда уже при подъезде к Ницце начались морские пейзажи, в нем появилось своеобразие, свойственное портовым городам. Мы вышли из вокзала, встретившего нас стойким запахом высыхающей мочи и рядом лежащих на тротуаре бездомных; спросили дорогу, надо было двигаться по широкой улице, перпендикулярной морю, как нам сказали, 15-20 минут, но все оказалось куда дольше. Более того, моя подружка почти не могла идти, я не сразу догадался, что надо было ехать на трамвае, ходившем посередине улицы как на каком-нибудь Литейном в незапамятные времена или по Лиговке. Но мне хотелось дойти ногами и снять эту Ниццу, прозревая в ней Тютчева, но Танька идти просто не могла. Давай, я посижу немного, а ты иди, времени не так-то много, ты побудешь на набережной, а я тебя догоню. Только дойдя до берега моря я понял, как это далеко, и что Таньке будет трудно. Я позвонил ей, посоветовал ехать на трамвае, она так и сделала, доехала до последней перед морем и пляжем остановки, где я ее встретил, но до набережной идти у нее не было сил.
Это будет той схемой, по которой будет развиваться наше путешествие, пока мы не поймем, что ходить больше ста метров она вообще не может, и стали передвигаться на такси или какому-нибудь туристическом автобусе. Она будет идти, пока хватало сил, потом садилась и просто ждала. Я только потом понял ее замысел, ей изо всех сил не хотелось портить мне путешествие, она старались как могла, а когда силы и боль останавливали ее, просто садилась и говорила: иди, потому расскажешь или покажешь. Она и здесь думала только обо мне, а я думал о ней, не всегда при этом понимая ее состояние, как случится потом, во Флоренции.
Что же касается набережной Ниццы, то, как я не вертел головой, не заметил никакого следа русской поэзии, ничего из того прошлого, которое европейцы умеют сохранять; нет, в угоду туристическому бизнесу, все было новомодно и безлико. Я добросовестно все поснимал, и, чувствуя беспокойство и угрызения совести, побежал искать свою Нюшку. Она была там же, сидела на скамейке, курила, мы сели в трамвай и поехали обратно, все приближаясь и приближаюсь к тому ужасу, что ждал нас за очередными поворотом.
И до поездки по Средиземного морю мы много куда ездили, в том числе и на круизных кораблях. Чаще всего на Карибы, Бермуды, Багамы, в Мексику, Пуэрто-Рико. И хотя Карибы живописны, пожалуй, более всего нам понравилось в Пуэрто-Рико, понятно, что отель на берегу, но без этих всех излишеств по типу «все включено». Нет, ели и сами платили за себя в ресторанах, общались с местным населением, что было очень интересно, ездили вместе с ними на автобусах, где часто поют боевые тетки, я много снимал бездомных. Потом мы взяли в аренду машину и проехались по острову, в том числе во влажный тропический лес. И хотя это была территория с промежуточным американским статусом, бедность все равно соседствовала с достоинством. В отличие, например, от Мексики, где курортный комплекс был таким концентрационным лагерем мехом вовнутрь. То есть все строения и пляжи были обнесены колючей проволокой, чтобы не дай бог никто снаружи не мог туда проникнуть ни крокодил, ни человек. И конечно, было это ощущение неравенства, когда местный обслуживающий персонал был одной расы, а постояльцы – другой. До вчерашнего рабства один шаг, быть в роли привилегированного американца неуютно.
В Европу мы специально не ездили, мы много в ней бывали, пока жили в России, а потом только проездом, во время пересадок, пока до 2014 летали в Россию. То есть мы были в какой-то мере опытные путешественники, примерно знали, что нам понадобится, а что нет. Понятно, что я вез с собой фотоаппаратуру, дрон, разные мелочи, плюс две с половиной пачки памперсов. Обычно я менял два-три памперса за день, но иногда чаще. В какой-то мере за четыре года ко многому привык, а в мае как раз исполнилось четыре года моему диагнозу, но многое было болезненно. Примерно раз в неделю я просыпался в луже мочи, она появлялась, если я переворачивался во сне на живот, или боком надавливал на памперс, из него все вытекало как из губки. Днем я ходил почти всегда влажный, не потому, что памперсы были дороги, просто памперс становился мокрым, если только чихнешь, кашлянешь или во время утренних упражнений на пресс или просто при резком наклоне или повороте. Замучаешься менять. У меня была специальная мазь на цинке, как для новорожденных, которой я мазал всю мошонку несколько раз в день. Когда вспоминал, делал упражнения для мышц малого таза, сжимая анус на счет 10, но чаще забывал, да и все равно улучшений не было.
Моя сексуальность в какой-то мере была похожа на сексуальность Джейка Барнса, героя Хемингуэя, мое либидо было в порядке, женщины меня все также привлекали, но для эрекции я должен был либо делать себе укол, либо принимать что-то вроде виагры, но и это давало ограниченный эффект. Как это ни смешно звучит, я стеснялся, но весьма умеренно, своей влажной рыбки, которая требовала такого ухода, что было немного неловко. Танька ходила со мной на приемы к моему новому онкологу-урологу, очень симпатичной женщине, такой конь с яйцами. Она несколько раз, глядя на Таньку, говорила, что у них есть специальные курсы для жен таких бравых молодцов как я, объясняющие основы секса с пациентами после операции по удалению простаты. Но Танька пропускала это мимо ушей, для нее эта ситуация была более болезненна, чем для меня. Когда я говорил что-то о своей сексуальности, она каменела и делала вид, что не слышит и не понимает моих шуток, потому что я и это, конечно, вышучивал. Ей казалось, что для меня как мачо — это такая ужасная травма, что я корчусь от внутренней боли, но я не корчился, я продолжал испытывать влечение и желание, но осуществлять их можно было только опосредованно. Скорее всего, хирург по неосторожности перерезал нерв с одной из сторон, в другой он удалил нерв сознательно, так как к нему близко подступали раковые образования, но это лишь мои догадки. И все — оставил лошадь без поводка и узды. Да, и еще из меня ничего не выливалось, для деторождения я был точно непригоден. Ни о чем таком хирург меня не предупреждал даже близко. В противном случае я точно выбрал бы радиацию.
Но меня это не погрузило в депрессию или отчаянье, их я стал испытать вместе с Танькиной болезнью, потому что она обнаружила мою беспомощность. А так я оставался совершенно таким же, сомневаюсь, что за эти годы хоть кому-то пришло в голову, что со мной что-то происходит. Я был таким же агрессивным, острым на язык и вообще непримиримым. К ужасу Таньки, я мог рассказать о своих проблемах любому встречному, ей, очевидно, казалась, что я должен это скрывать, как постыдную тайну, а я вышучивал, высмеивал. Я был как лиса и виноград. Мне все также Танька нравилась как женщина, я ее целовал, обнимал, тискал, она по привычке тянулась к моему ключу зажигания, который включал только часть двигателя. Но и это не стало причиной моего изменения, так, отчасти неприятная, отчасти забавная подробность жизни.
И рассказываю об этом сейчас, потому что попытаюсь показать, что случившееся с моей Нюшей – не случайность, а система, проявляющаяся непрерывно, только в моем случае она оканчивается вот так, как я рассказал, а в ее – трагически.
А еще я вспоминал один мой образ из романа Вечный жид, очень нравившийся Вите Кривулину: там герой воспевает женщину моей предстательной железы. Вот так это иногда возвращается.
Мы улетали во второй половине мая на две с небольшим недели, авиакомпания была испанской и далекой от идеального сервиса. К частности было банально холодно, потому что мы летели на юг и теплых вещей не взяли, а в самолете был колотун. Барселона нам страшно понравилась, мы решили не экономить и сняли отель в самом центре города, на бульваре Рамбла (Rambles), рядом с площадью Каталонии и Готическим кварталом. Здесь мы гуляли по вечерам, выбирая ресторан, в котором будем ужинать. А днем ездили смотреть разные достопримечательности вроде домов и собора Гауди, Триумфальную арку и прочее, добираясь на метро или такси, которое в Барселоне невероятно дешевое и, даже если едешь на короткое расстояние, нареканий от водителя не будет.
Танька все эти прогулки выдерживала прилично, уставая, она больше сутулилась, если была возможность, садилась отдохнуть, но все, что мы наметили, посетила и была очень оживлена. По утрам мы завтракали на балконе гостиничного ресторана, глазея на густой поток людей на бульваре. Поздно вечером выходили на свой балкон, смотреть на ночную толпу. Мы с удовольствием ели испанскую еду и пили испанское вино, и я, вспоминая, не помню ни одной Танькиной жалобы на какие-то желудочные или кишечные проблемы. Она ела все тоже, что и я, без ограничений. Зная о ее терпении, можно, конечно, предположить, что она могла о чем-то умалчивать, но таких эпизодов, которые имели место уже не корабле, в Барселоне я не помню.
И вообще все было так мирно и спокойно, как не было давно, мы попали в правильное место, нам нравилась эта страна и физически, и психологически, испанцы совсем не походили на американцев и были нам, конечно, ближе. Вообще Европа была ближе, была похожа и не похожа на место, где мы родились, потому что Ленинград-Петербург похож на многое, ибо скроен по чужим и именно европейским выкройкам, только там это было заемным, а здесь домашним. Мы подружились с одной официанткой из ресторана на бульваре Рамбла, прямо перед дверями нашей гостиницы, она нас видела издалека, стройная, гибкая, черноволосая, она с нами обнималась, целовалась, для протестантов это было бы дикостью или странностью. А нам было спокойно, как дома.
