Оригинал текста

Пальма — антипод русского дерева. То есть символ того, что в России так редко, что его как бы и нет. По меньшей мере, такого тепла, что это уже не тепло, а жара. Причём не эпизодическая, а перманентная, как революция у Троцкого. Не знаю, по этой ли причине или по другой, но меня обилие пальм приводит в умиротворение. И хотя звучит это смешно, но мне кажется, что я под пальмовой сенью — дома, как собака в тени.

Правда, ни в моем детстве, ни там, где я родился, где, может быть, родились вы или блистали, мой читатель, никаких пальм не было и в помине. Тополя, от пуха которых летом не продохнуть, пожухлая трава, пыльные кусты, белая береза под моим окном и прочие суровые красоты дикого севера. Вместе с клюквой, брусникой и морошкой. А пальма — эдакая инверсия настоящего, очерк рая, его образ и ближайшее приближение.

То есть то, чего в реальности нет, но очень хочется. А чего хочется-то? Ну, кроме тепла и моря по колено? Если не ходить далеко, то как бы Европы. Европы как символа отмены Путина и вечной общественной мерзлоты. То бишь достоинства без выкручивания рук, уважения к гордому статусу гражданина мира, да и самой республики в придачу.

Там, откуда все вышло, в Греции и Италии — пальмы, что ёлки-палки, лес густой в Туле. На каждом шагу. Там же, где текут молоко и мёд, в том числе под языком твоим. Или под небом Африки моей. Да и вообще в Гаграх. Может, поэтому пальма и ее ветви — это симбиоз гуманизма, миротворчества, прав человека. То есть — не смешите мои искандеры — миф о Западе.

Этот миф приходит к нам в начальной школе вместе со стихотворением «Три пальмы». Понятно, что горестную историю, как триаду гордых пальм срубил под самый корешок караван кареглазых лесорубов из знойной пустыни, чаще интерпретируют как общечеловеческую притчу о наказании мохнатого Иова за ропот и гордыню. Но что если есть взглянуть на эту историю как на традиционное столкновение русской духовности и западной проказы?

Казалось бы, при чем здесь русский дух, которым в стихотворении и не пахнет? Если и говорить о чем-то в стиле Хантингтона, так это о первых раскатах битвы исламского фундаментализма с топорищем в руках и христианства загнивающего мира крестоносцев. Почему загнивающего? Потому что родник, если помните, пробивался под корнями пальм из почвы бесплодной. Со одной стороны, родник как бы животворящий (как святые камни Европы) и холодный, как мерзавчик из морозильника. С другой, почва-то знакомо бесплодная. Помните эти бесплодные попытки поставить нас на колени? У них все бесплодное по сравнению с нашим жирным черноземом.

Потом лермонтовские пальмы — это такая реинкарнация троицы. Да и пустыня во первых строках письма недвусмысленно названа аравийской. Так что фундаменталисты, так сказать, на низком старте.

Но есть то, что ещё в детстве с пьяной березкой в обнимку вызывает недоумение. Это до какого градуса надо взять на грудь, чтобы рубить пальмы в оазисе, а потом топить ими костёр. Мало того, что это такой костёр на снегу. То есть пожар в пустыне. То есть не горит это без канистры бензина, а если горит — то только душа от недопития. Зачем гадить там, где живёшь? Не верю, сказал бы Константин Сергеевич задушевному другу Коле Останбакену-Данченко

Но от того, что пожар в крови — господи, благослови, — неправдоподобен, ещё не значит, что это опять богоносцы наши набедокурили. У вас, злостных либералов, всегда русский в любой драке заводила.

Но есть два соображения. Первое: какое дело бытописателю страны рабов, страны господ до аравийской Гекубы? Нет ли здесь известного самобичевания? И второе: есть ли хоть какие-то симптомы русских следов на пылающих камнях?

Есть, как ни странно. Ключом является другое стихотворение героя нашего времени «Спор». В нем опять стучат, как эхо из трёх пальм, топоры дровосека, опять горит земля под ногами Иерусалима, но жгут ее не безумные наездники верблюдов из караван-сарая, а русские солдаты с уральской пропиской под руководством седого генерала с опытом покорения немирных туземцев.

Да и вообще любой одинокой русской сосне в белом венчике из роз всегда снится прекрасная пальма в пустыне далекой. От холода, конечно. Других доказательств, кроме спекулятивных, у меня, безусловно, нет. Но не представить себе Печорина, озабоченного не проблемой сжигания пальм как-то зимним вечерком, а столкновением мечты и реальности, тоже трудно. Пальмы в таком случае — европейские ценности в натуральном соку. Русская душа тянется к ним, как рука к поллитре зеленого змия. Но выпив с другом пополам на троих, начинает бить бутылки о голову и крушить об пол благородный хрусталь.

То есть пальмы, — конечно, мечта, но что с ней делать, как не распилить на дрова и не сжечь ее дотла, чтобы трубы не горели. Дёшево, но сердито.

Вышел Путин из тумана, а ему Медведев в кальсонах на голое тело в морду зелёнкой залимонил и бежать вглубь двора, силой своей играючи. Путин заверещал не по-детски и за ним с воплем: «Ты хули коту яйца полируешь, Димон? Отдать тебя Веллеру на съедение? Или ты тоже — великий писатель земли русской и тебе баб поливать мочей из стакана не западло?» А Медведев бежит, рвёт на себе кальсоны от радости и кричит: «Надоел, надоел, ещё на втором минете надоел!»

А в это время Собянин в подъезде справляет малую нужду в рамках программы реноваций, аккурат в хрущевке, где Володин в уборной коммуналки на семнадцать комнаток горе по чужим постелям мыкает, жопой торгуя. И тут к нему в дверь Медведев с плачем ломится и пощады просит: «Вовка-псих, подрядил меня Зюганова зелёнкой пометить, чтобы в президенты не рвался, а сам, оказывается, в его же парадняке на троих с Жириком боярышник двухлитровый разливают. Вот я их и перепутал с Веллером с устатку, и они теперя меня за оппозицию держат: кастрировать хотят, как Матвеенку необрезанную, и покемонов накидать полные штаны вместе с патриархом!»

Но и Володин не промах: я-то тебя впущу, если ты свою фазенду под Анапой на мои полторы комнаты, что я делю с пидором Собяниным, поменяешь? И не только впущу, но и Вовчику задницу надеру вместе с Веллером, потому что, ты думаешь, Веллер отчего с катушек слетел? Его Вован решил преемником вместо тебя поставить, Веллер его обещал новым Гоголем сделать с Прилепиным и Шаргуновым на паях. А все потому, что ему презиком Рашки надоело париться, ему Нобеля вкусить охота, чтобы его в школе после Солжа проходили и наизусть, как гимн, учили. А ты — зеленка, он давно невидимыми чернилами по ночам «Тихий Донбасс» пишет, и из хлеба чернильницы лепит, как Ильич.

Оригинал текста

Поутихший было скандал с нервным писателем, выбежавшим из объятий читательской любви, позволяет взглянуть на происшествие чуть спокойнее. И пристальнее. Я согласен, что сам писатель более чем характерен для сегодняшней эпохи русской культуры, в очередной раз проходящей этап иллюстрации главного тезиса Ортеги-и-Гассета о восстании масс, требующих победы банального над штучным.

Согласен я и с тем, что здесь нет ничего необычного: авторитарность при переходе к осторожной тоталитарности ищет простого. Простое — убедительней и победительней, по крайней мере, на короткой дистанции. Сложное — всего лишь зонтик, под которым можно попытаться переждать непогоду. Но спрос на сложное кончился почти четверть века назад, и возрождения его ничто пока не предвещает.

Но и простое — не означает одинаковое. Запрос на простое, на упрощение сложного — многообразен. Его смысл как раз и состоит в том, чтобы упростить все, что пугает своей сложностью. А страх от сложного — разный для разных категорий, испытывающих этот страх.

Я попробую уточнить некоторые (вполне на самом деле очевидные) очертания страха, которые есть причина успеха птенцов гнезда Венедиктова: того же Веллера, Латыниной, да и других.

Попробуем быть скрупулезными, так как анализ чужих страхов всегда болезнен. Никому не хочется признаваться в том, что он чего-то боится. И любое прикосновение к страху приводит к инстинктивному отторжению. Попытка быть точным — всего лишь приём, но и он в этой безвыходной ситуации кажется оправданным.

Итак, какие страхи эксплуатируют такие правые публицисты как Латынина и Веллер? Страх перед, прежде всего, наступающим исламом, исламофобию. Срыв Веллера произошёл именно в тот момент, когда он начал агитировать за Марин Ле Пен, орлеанскую деву — борца с полчищами мусульман, заглатывающих беззащитную Европу, как шаурму. Для Веллера эта тема оказалась настолько сакральной, что любое возражение (со стороны слушателя или ведущей) представлялось ему кощунственным и оскорбительным.

Не будем оспаривать реальность этого страха, предположим, что это — реальный страх перед растворением европейской культуры в чуждом растворе мусульманской. Попытаемся препарировать этот страх, тем более, что это — не страх отдельно взятого писателя, страдающего головокружениям от успеха. Но и страх, вполне массовый и типичный для ряда характерных аудиторий.

Мусульманская культура, исламская цивилизация, религия (адепты препарируемого страха любят называть эту религию идеологией) настолько враждебна «нам», что «мы» почти уверены, что эту идеологию-религию-цивилизацию надо остановить во что бы то ни стало.

Не будем оспаривать резоны страха (это малопродуктивно), отметим другое: каким бы страшным и чуждым не представлялся ислам и его носители, попавшие в Европу, остановить что-либо всерьёз невозможно. Невозможно без приёмов окончательного решения исламского вопроса. То есть без физического истребления миллионов мусульман (вполне себе мирных в своём большинстве и лояльных к новой культуре). Маникюрные ножницы возможны, секаторы — нет.

Не будем повторять очевидное, что профессиональные террористы на самом деле этого и хотят: хотят войны и тотальной враждебности, потому что им война — мать родна.

Но то, что никакая Ле Пен, никакая «Альтернатива для Германии» войны с исламом не планируют, а лишь набирают политические очки на указанном нами страхе, это понимают если не все, то многие. В том числе борцы с враждебным исламом на волнах «Эха Москвы».

А раз даже наиболее непримиримые воины за чистоту Европы понимают, что никто мусульман уничтожать и выселять семьями не будет, история, как пешка, в обратную сторону не идёт, значит, у эмоциональной пропаганды исламофобии есть другие резоны.

Какие? На самом деле старушка Европа борцов за ее интимную чистоту не интересует. Они пользуются общественной истерией для сокрытия своей основной цели. Но не будем спешить открывать все карты.

Кто ещё не любит и боится мусульман и заинтересован в их демонизации? Конечно, правые силы в Израиле, для которых отвратительна мысль, что с их противниками палестинцами можно разговаривать на цивилизованном языке. О чем разговаривать? Об их требованиях по возврату территорий и основанию палестинского государства в соответствии с древним решением ООН о построении в Палестине двух государств, международном статусе Иерусалима. А также о возвращении изгнанных со своей земли беженцев, о выплате им компенсаций и так далее.

Я не хотел бы здесь обсуждать законность этих требований. Правым силам в Израиле эти требования кажутся незаконными после ряда войн Израиля с арабами (некоторые из них начинали арабы, некоторые евреи).

Но проблема в том, что общественное мнение в этом вопросе, в основном, не согласно с правыми в Израиле. Правая израильская пропаганда называет силы, требующие от Израиля переговоров с палестинцами, титулующих захваченные ими земли — оккупированными, а еврейские поселения на них незаконными, — антиизраильскими и антисемитскими.

Не будем и с этим спорить, мы не знаем, о чем на самом деле думают те, кто критикуют Израиль за агрессивность и неуступчивость. Не в этом дело: само требование переговоров с палестинцами чрезвычайно болезненно. Ссылка на решение ООН, поддержка идеи «двух государств для двух народов» означает необходимость признать то, что правому Израилю признавать никак не хочется. Но давление растёт, и поддержка идеи переговоров и уступок со стороны Израиля уже не растворится в тумане. Большинство стран Европы и Америка (даже в лице Трампа) требуют мира и уступок.

Чем в этой ситуации может ответить (и отвечает уже несколько десятков лет) правый Израиль? На первый взгляд, его аргументы парадоксальны. Нам не с кем вести переговоры, утверждают израильские пропагандисты, не с кем разговаривать. Как это не с кем?

А так, не с кем. Одни, косвенно поддерживающие террор, не обладают настоящей властью и легитимностью, да и на словах террор осуждая, втайне ему помогают. А другие — просто откровенные террористы, а мы с террористами переговоры не ведём.

Казалось бы, убийственные аргументы. Но наблюдателей из Европы и Америки (не говоря о самих палестинцах) эти аргументы не убеждают. Террор — оружие слабых, прижатых к стене. У палестинцев, лишенных армии, государства, большинства общественных институтов, нет другого способа не позволить забыть о себе, как идти в террор.

Террор (еще один синоним страха), без сомнения, ужасный и невероятно жестокий, слепой инструмент борьбы. Но и к нему в разное время прибегали разные силы, впоследствии принятые в семью законопослушных народов. Чтобы не говорить длинно, напомним, что сама история возникновения государства Израиль начиналась с жестокого террора евреев против англичан и арабов, и самые известные террористы стали национальными героями Израиля.

Все выше сказанное — лишь попытка подтвердить, что отказ от диалога с палестинцами ссылкой на приверженность некоторых из них к террору, не является убедительным аргументом. Надо вести переговоры с теми, кто вам противостоит, иначе война будет воспроизводить себя бесконечно и инфильтровывать экстремистами многие страны Азии, Африки и Европы.

Соображение, что во основе последних волн терроризма в мире стоит неурегулированный Израилем конфликт с палестинцами, — ещё один аргумент, притягивающий к себе и доводы «за», и доводы «против»,

Так или иначе, требование вести переговоры с палестинцами остаётся, и в попытке промедлить, отложить неприятное (если не ужасное) возник тот самый мотив, который позволит увязать скандал в студии «Эха Москвы» с источником сакральных идей нервного писателя и его удивительной популярностью.

Дело в том, что израильская пропаганда, припертая к стенке, воспользовалась, так сказать, не дипломатическим, а народным доводом. Мы не можем, не должны вести переговоры с теми, с кем нас эти переговоры вести принуждают, так как это не просто наши враги, а враги рода человеческого, враги иудео-христианской цивилизации.

И мир пока не понял, что мы, Израиль, — форпост борьбы с этими нелюдями, фундированными бесчеловечной идеологией. Это не противники, а выродки, от которых надо освободиться самым радикальным образом.

Именно эта попытка объяснить отказ от диалога с палестинцами и стала причиной демонизации не только тех, с кем Израиль воевал или воюет, а всех носителей ислама. В том числе, беженцев из зон конфликтов в европейские страны. Пугая Европу исламским террором, израильские пропагандисты объясняли, почему не хотят поддерживать идею «двух государств для двух народов». Страхом перед мусульманами надули паруса исламофобии и стали эксплуатировать этот страх, как способ, по меньшей мере, оттянуть (или вообще отказаться) от мирного решения палестинской проблемы.

Я говорил об израильских пропагандистах, но это очень неточно. Потому что если говорить о популярности таких публицистов как Веллер или Латынина, то это популярность не среди израильских пропагандистов, а среди слушателей «Эха Москвы» и пользователей социальных сетей.

Так получилось — причина здесь анализироваться не будет — что большинство советских и постсоветских эмигрантов исповедуют правые и крайне правые националистические убеждения. И большАя, самая большая колонна внутри этого большинства — это приверженцы идей крайне правых в Израиле. Где бы они на самом деле ни жили: в Нью-Йорке, Москве, Гамбурге, Тель-Авиве, их главным убеждением и самооправданием является тождество образа противника и врага рода человеческого. Исламофобия как объяснение и оправдание всего.

Именно эта аудитория носит Веллера и Латынину на руках, потому что они с трибуны «Эха» легитимируют, повторяют то, что греет душу всем нашим бывшим соотечественникам. Мечтающих, чтобы требующие возврата территорий и справедливости палестинцы исчезли с лица земли. Если не в реальности (а как бы хотелось), то символически: враги рода человеческого уже ничего требовать не могут. С ними один короткий разговор, как с опасностью для цивилизации.

Неважно, верят ли в это сторонники самой крайней исламофобии, испытывают ли реальный животный страх (кто-то, без сомнения, испытывает, кто-то эксплуатирует и распространяет этот страх в своих целях). Важно, что это именно тот парус, который можно надуть в любом месте, главное, чтобы ветром был страх чужого.

Кто-то скажет, что цели исламских террористов и правых в Израиле (и их многочисленных сторонников из числа советских эмигрантов) тождественны. Чем больше совершается терактов, тем более настороженно местное население относится к беженцам-мусульманам, тем труднее им адаптироваться в новой для себя среде, тем легче из них рекрутировать смертников-джихадистов, тем радостнее израильским пропагандистам объявлять ислам враждебной человечеству идеологией и не испытывать никакого чувства неудобства перед ограбленными палестинцами.

Это такой велосипед: давят на педали, скажем, советские эмигранты, облюбовавшие расизм, как идею самооправдания, а переднее колесо уже в Париже, возле вокзала, где был взрыв, а заднее колесо ещё в 1947, когда идут споры, что делать с евреями и палестинцами, в разной степени готовыми к созданию государства.

Вот так: вздохнёт Изя из Конотопа, сын которого строит поселение на оккупированной (так это официально называют в Европе) территории, а его вздох песней зовётся, песня летит над землёй, и задорный припев, сакральный до слез в глазах, заставляет писателя рвать с корнем микрофон, кидать в невидимого и изумленного оппонента чашку чая, и бежать с проклятиями туда, где сердцу возмущенному найдётся уголок. Святая земля на Малом Арбате. Святая земля там, где мы. Мы — святы, враги наши — прокляты навеки.

оригинал текста

Мифы для того и создаются, чтобы мифической, выдуманной, фальшивой стороной заслонить реальность. Тень на плетень. Причём, чем реальность постыднее, тем крепче, железобетоннее миф.

Можно начинать разматывать клубок с любого конца, скажем, с рекламного утверждение об уме (смекалке) и доброте (духовности) русского человека. Который и на самом деле умеет выбираться из любой ямы, которую сам себе вырыл, предпринимая для этого недюжинные усилия. А также не способен к рациональной социальной организации, равнодушен к чужим страданиям, хмур на удивление и лжёт с лёгкостью, как сивый мерин. Исключения, само собой, подразумеваются.

И хотя умиление перед собственной фиктивной добротой входит в пантеон русских мифов, наиболее показательным является другое: хвастливое утверждение о богоносце, как храбром и непобедимом войне.

Чаще всего для этого используется максима Суворова: побеждать не числом, а умением. Во всех вариантах. И лукавая сентенция, что русские проигрывают битвы, зато выигрывают войны, хотя и теряют при этом мир (то есть общественное мнение). Так как если и выигрывают, то с избыточной жестокостью и бесчеловечностью, обесценивающей победу.

Имея в виду, что во всех этих утверждениях отчётливо прощупывается сливовая косточка мифа, можно не сомневаться, что эти мифозаграждения потому и защищаются с особой страстью, что они далеки от реальности. Никакой фирменной победы умением не было. Куда чаще великороссы выигрывали (если выигрывали) именно числом, исключительно при многократном преимуществе в хрестоматийной живой силе и технике. У заведомо слабого противника, а не благодаря доблести, которая если и была, то в форме пофигизма, безразличия к ценности своей и чужой жизни. И уж точно не благодаря военному искусству.

Не будем вспоминать монголо-татар и многовековое иго, начнем с одного из первых мифотворцев-полководцев Суворова, пытавшегося заставить русского солдата стать тем, кем он не был.

Большинство подвигов — преувеличение до инверсии. Возьмем хрестоматийный переход через Альпы, который мало того, что стоил немалых потерь русской армии (в горах Суворов оставил обоз, артиллерию, транспорт с ранеными и потерял почти треть армии – около 7000 человек), так и не нужен был вовсе. И являлся всего лишь бегством после поражения в Италии и под Цюрихом (которое свалили на австрийцев и Римского-Корсакова). Никакой Франции Суворов, перейдя Альпы, не победил, а лишь с трудом унёс ноги.

Ситуации же, когда русские войска, превосходя противника в численности, проигрывали и благодаря неумению воевать, и ввиду чрезвычайно низкого воинского духа, — многократны.

Можно вспоминать многочисленные поражения от Польши, до и после взятия Москвы. Скажем, уже при Романовых Россия потеряла Смоленск и большую часть своих западных территорий. Ещё раньше Ливонскую войну и поражение Грозного от Швеции.

Пиррова победа над Наполеоном, который бегал за русской армией, вспотел, простудился бегаючи и умер.

Потом Крымская война, основанная на очередных неимоверных и неверных претензиях, экономической и военной отсталости; поражение в войне с Японией, несоизмеримой по мощи; поражение в Первой мировой с огромными людскими потерями и потерей земель.

Очередная проигранная баталия с Польшей в 1919-1921 с потерей Западной Белоруссии и каких-либо перспектив на Западную Украину (отсюда обида на неизменно бьющих русских поляков — основа будущего пакта Молотова-Рибентропа, который был обыкновенной местью).

Зимняя война с микроскопической по российским кондициям Финляндией (по размерам в 7 с половиной раз меньшей), с Грузией в 2008 (соотношение будет 1 к 30).

Да и самая великая гордость — победа во Второй мировой на чужих харчах, с чужим оружием и прочей ленд-линзовой техникой — была, конечно, фиктивной. Потери в 10 раз больше противника только по официальным данным, захваченные страны Восточной Европы, более развитые в технологическом и культурном отношении, удержать не удалось. Создание советской империи только ускорило ее гибель.

Потом многострадальный Афган, Чечня, которую обещали взять за два часа одним полком, а взяли только измором и труппами, которых по привычке не считали; и это только наиболее яркие поражения.

Миф о русском солдате-богатыре и непобедимости русской армии — очередная пропагандистская свистулька. Свистеть в уши собственному народу, чтобы он не спрашивал, а чего мы, батяня-комбат, бедные такие? Неважно что бедные, сынок, главное, что кипучая, могучая, никем непобедимая у нас страна любимая, и все нас (засранцев) боятся.

Казалось бы, у России и сегодня большая колониальная система, империя от Кавказа до Сибири. Но удержать ее проблематично, тот же символический Кадыров, которого сколько ни корми, все равно в лес смотрит.

Сказка о непобедимости и удали держится только на сокрытии цифр потерь и прочих исторических фактов, ну, и жажде самообмана. Что позволяет выдумывать распространенные небылицы вроде того, что на Россию все, кому ни лень, нападают вероломно и без объявления войны. Как Наполеон и Гитлер. Хотя на самом деле меморандумы об объявлении войны были и в первом, и во втором случае. Но если их не скрывать, то как объяснять, что при превосходстве в числе войск, а иногда и в оснащённости, русские проигрывали и отступали, не умея воевать и неся колоссальные потери? А если временно и выигрывали, то только потому что что российские полководцы никогда не жалели жизней своих крепостных солдат. Да и потому что среди овец обязательно найдётся молодец или просто смелый и умный боец.

Но, конечно, большинство войн сами коварно начинали, как с той же Польшей, Турцией, Францией, Финляндией, Чехословакией, Афганистаном, Грузией, Украиной, но при этом придумывали разные фальшивые поводы, чтобы скрыть собственное вероломство.

Понятно, сколько ни ври внутреннему уху, сколько ни надувай щеки, сколько ни скрывай правду, водичка дырочку найдёт. И понятно, почему русский народ не любит тех, кто говорит ему правду, он так перекормлен лестью и патокой о себе, что не хочет ничего другого слушать-кушать.

Одни сказки о добром и могучем, сильном и шибко духовном, перед которым все должны стоять на коленях и просить слезно прощения. Нам все должны: за свободу, нами же и отнятую, за победы, нами же придуманные, за дыхание доброты, более похожее на дыхание Чейн-Стокса.

Путин — это и есть тщетная попытка задержать на миг одного поколения (живём однова) распад империи мифов. Если не задержать, то, по крайней мере, побегать от слона-Наполеона, радуя всех мосек в округе. Не быть — казаться, и этого достаточно. А так фирменная русская доблесть — самоутверждаться на слабых. Семеро — не один, в обиду не дадим.