Оригинал текста

Я – еврей, потому что мне сказали, что я – еврей, и относились ко мне, как к еврею. Только поэтому. Нет других способов осознать свою национальность. И если бы мне сказали, что я – армяшка-жопа-деревяшка, и также относились бы, я стал бы армяшкой, любил бы писателя Битова, католикоса Гарегина II, гору и коньяк Арарат, презирал бы робких грузин. А если бы мне сказали, что я – грузин-жопа-резин, я любил бы Руставели, Грибоедова, старый Тбилисо, философа Мамардашвилли, кричал бы «Уходы, Мишо, уходы». Сказали бы, что я – русский-жопоузкий, я гордо бы цедил: чего шумите вы – витии, здесь спор славян между собой, требовал бы вернуть Босфор и Дарданеллы, все бывшие советские республики обратно и спал бы с задроченным «Дневником писателя» Достоевского под подушкой. Даже если бы мне сказали – ты, блядь, будешь чукча, и как к чукче относились бы, я был бы, однако, чукча — писатель, а не читатель, и был бы такой лопоухий, здоровенный жидовин, которого бы все считали обрусевшим чукчей. И если бы мне, как еврею Зюсу, на склоне лет сказали, ты – не чукча, пидорок, ты – еврей-жопа-клей, я бы сказал – нет, зачем я тогда, как чукча, всю жизнь мучился и обрел с таким трудом национальную идентичность чукчи, нет, езжайте сами в свой Израиль, я – чукча, на том стою и не могу иначе.

То есть национальность – социальная роль, определяемая социальными установками, привычками, социальным воздействием среды, которое сложно переплетается с психологическими и генетическими константами натуры, но является именно социальным конструктом по преимуществу. Национальность – это такой социальный Буратино, произведенный, скажем, в мастерской номер «237» на Красной Пресне, или в номер «2» на улице Ленина, дом 7, в Хасавьюрте, или на Западной Тридцать пятой в Манхеттене, в браун-стоун доме в четыре этажа, номер «922».

И когда кто-то с помпой говорит, продукт мастерской «237» изначально духовнее продукта мастерской «13», или когда опытные образцы мастерской «34» из Тель-Авива сражаются за право видеть вокруг только Буратин своей мастерской, а образцы продукции лаборатории «666» из Тегерана вызывают у них стойкое желание разбить их о свое ебучее деревянное колено, то хочется как-то объяснить: попробуйте деконструировать свою национальность до уровня социального образования и поймите, что вами манипулируют, как будто вы сделаны из соломы.

Но вы считаете, много найдется тех, кто поймет – что такое деконструкция своей национальной идентичности и способен на эту операцию без ущерба для понимания своей уже прожитой жизни, как существования ежика в тумане?

Увы, я пытался много раз объяснить, как, на мой взгляд, работают механизмы социальной манипуляции, но, честно скажу, ни разу не видел, чтобы человек хлопнул себя по лбу и сказал: «Эврика, то-то я чувствовал, что меня эти суки наябывают!». Ничего подобного, ни-ни, никакой деконструкции, если она не позволяет человеку считать, что он лучше, чем есть на самом деле, что всю свою дурацкую жизнь прожил на помочах из социальных рефлексов, а его столь, казалось бы, многострадальный опыт, полностью укладывается в схему из пяти наиболее востребованных социальных моделей поведения, появившихся в послевоенном советском социальном пространстве, благодаря тем трансформациям, которые стали возможны после хрущевской оттепели.

Нет, нет, лучше считать нацию – мистическим мостом из прошлого в будущее, на котором передается эстафета от мудрых предков к пытливым потомкам, несущим предназначенное от Бога повеление одухотворить весь мир, предложив ему духовный катарсис, а если он не поймет – объяснить, прочитав соответствующий фрагмент Книги. А если и после этого не поймет, заставить его самого сто одиннадцать раз прочитать этот отрывок, и еще этот и этот, да и этот, не менее яркий и убедительный, пожалуй. Но если и это не поможет, то пиздить его, гада, в мерзкую тупую харю, тыкать его этой харей в собственную вонючую жопу, пока его ебанный позвоночник не будет щелкать, как волшебные божественные кастаньеты, и его закатившиеся глаза не вылезут из орбит и не выразят, ебать тебя в сраку, понимания, что такое настоящая русская (корейская, еврейская) духовность, сука ты потная.

Ладно, мое дело – объяснить, как это вижу я, каждый же сам выбирает себе приоритеты ценностей, и если он считает, что его национальность – уже неразменный рубль, зайчик, фунт, шекель – ОК, было бы предложено.

Мы же возвращаемся к нашим евреям (изделиям мастерской номер «34» на улице Павлика Морозова 17, Тель-Авив).
Мне понятно, почему русское телевидение в Америке изображает Россию, страной, где свобода не приживается, сколько удобрений ни трать. Телевидение отвечает запросам потребителей, а потребитель должен каждую минуту получать подтверждение, как он, умница, правильно поступил, что вовремя унес ноги из этой дурацкой страны, хорошо еще успел. По этой же причине о любых американских проблемах (в разительном отличии от телевидения американского) здесь говорят невнятной скороговоркой, мол, была стрельба в университете Вайоминга, по предварительным данным – столько-то погибших, знакомый преступника, эмигранта из Азии, подтверждает, что он ходил на прием к психотерапевту. Многозначительная пауза: все понятно, преступник-то – , оказывается, сумасшедший, нам, глубоко нормальным, это не грозит. То, что на прием к психотерапевту ходит почти столько же людей, сколько смотрит телевизор, что в Америке самое большое число заключенных в тюрьмах, что пятьдесят миллионов не имеют медицинской страховки, что система жизни в долг делает из человека вечного должника, которому только отдаленная угроза увольнения отзывается психозом, об этом на русском телевидении, по крайней мере, при Буше, никто не говорил.

Удивит ли нас полная и окончательная поддержка войны в Ираке и Афганистане до победного конца? Ничуть, графиня, ни-ни. Иран? Разбомбить к хуям, пока не получил ядерное оружие. Вообще ислам – мировоззрение шумных сумасшедших (изделия «666», Тегеран), которых – скажем начерно, шепотом – надо извести как тараканов, пока эпидемия не перекинулась на весь мир. Нас уже не удивляет пещерная воинственность, которую трудно было ожидать от такого спокойного и смиренного литературоцентричного контингента, как советские евреи в России? Если вы скажете о преступности, то вам ответят со вздохом, а что вы хотите, если здесь столько черных (Буратино из Гарлема, продукт «18») и все сидят на пособиях, работать никто не хочет, поэтому и преступность в стране растет. То есть расовые предрассудки в Буратинчиках мастерской «34», как у бритоголовых русских скинхедов («18», Красная Пресня), убивающих нацменов и хачиков («731», Дербент), являются здесь не тем, чего интеллигентным людям принято стесняться, а вполне отчетливой стороной жизни. И это касается, конечно, не только черных (номер ищем сами), но и прежде всего арабов (смотри выше), которые, конечно, не люди (то есть не те, кто вышел из наших лабораторий, так как хотят стереть наши лаборатории с лица земли).

Ладно, я сам устал от смехуечков, тем более, что мы осторожно и постепенно перейдем от того национализма, который просто простительная слабость сирых и убогих Буратин-эмигрантов, к национализму, который уже совсем и давно не шутка. Хотя национализм – никогда не шутка, ибо представляет собой достаточно легкую для устойчивого управления модель социального поведения, чреватого, правда, большим числом психологических срывов, то есть сорванных с резьбы социальных экспериментов. Ибо гордиться тем, что ты — еврей, так как тебе не разрешали эту гордость в России: пожалуйста, почему нет, немного противно, но по-человечески понятно. Но, поверьте, никто никому не предоставляет бесплатно такую социальную альтернативу, как национальная гордость. Такая возможность всегда обмен. Тебе предлагается гордиться своей такой замечательной нацией, но в обмен ты тоже многое должен.

И здесь Израиль, Россия, Иран – ничем не отличаются. Вот я отчетливо помню момент, когда ряд моих таких замечательных друзей и приятелей юности вдруг, когда стало понятно, что жизнь не удалась, ощутили себя такими имперскими русскими, что уже слово против нашей победы в ВОВ не скажи. И никаких тебе Молотовых, Риббентропов, Катыней и оккупированной Карелии и Прибалтики. И это, конечно, тоже вполне можно было бы списать на милые невинные слабости огорченных жизнью немолодых людей, узревших тайны гроба роковые, как бы не выяснялось, что именно на этих их убеждениях и держится мерзкая путинская власть, обменивающая их поддержку на ложь о том, что они такие духовные, что срать пойдут, а из них только один Толстоевский в целлофановых брикетах валится и в соборы мистические сам укладывается.

Это я о своей России, с евреями в Америке то же самое. То есть можно, конечно, сказать, что быть исламофобом и ненавистником арабов – это такая слабость не очень далеких, не самым лучшим образом образованных и мало информированных Буратин мастерской номер «18», которым только покажи – кого ненавидеть, и они побегут в очередь записываться, как при Брежневе на дефицитную модель «жигулей». Ну, ненавидят наши с вами соотечественники арабов, ну, считают их порождением ехидны, ну не сомневаются, что Ислам – человеконенавистническая религия, хотя, кроме фильма голландского «Фитна», присланного племянником по интернету, о мусульманах практически ничего не знают. Они даже Ориану Фаллачи не читали, но все равно скажут: Ислам – бандитская конфессия, я на месте Буша (ах, жаль, что этого исламиста Обаму глупые америкосы выбрали) давно бы с ними всеми разобрался.

Да, да, именно так. Тем же, кому кажется, что придав национальным или конфессиональным конфликтам статус социальных, я унизил великую человеческую душу, которая в перьях великомученического духа выше и глубже всех этих мерзких социальных интерпретаций, я хочу возразить. Ничего подобного, ни-ни, социальные интерпретации корней национальных и конфессиональных инстинктов намного оптимистичней мистических, метафизических или других высокодуховных истолкований. Потому что, помимо скрытой от глаз генетической природы человека, акцент делает на социальных, то есть вполне рукотворных практиках, которые люди, управляющие социумом, навязывают управляемым в виде их национальной идентичности. А это значит, что очень многое (не все, конечно) можно изменить, просто расширив возможность выбора моделей социального поведения, то есть, не сводя выбор практически к предрешенному предопределению, и набивая колчан большим количество стрел. И в принципе ничего более – только большая возможность выбора и ненавязываемое предпочтение. Мы — скромные ребята.

Оригинал текста

Уже давно доказано, что политический консерватизм и эстетический – близкие родственники. Хотя есть известные исключения типа Т.С. Элиота, для России эта закономерность не менее очевидна, чем для других. Поэтому тот факт, что русские эмигранты, имеющие консервативные и даже ультраконсервативные политические пристрастия, имеют столь же фантастически архаические эстетические вкусы, можно было ожидать. Не для того они покинули здание с покачнувшейся традицией, чтобы считать за искусство разные там модернизмы и постмодернизмы. Только масскульт и классика. И речь идет не только о старперах, приехавших в Америку доживать жизнь, а и о вполне успешных постсоветских яппи, имеющих нормальную работу, деньги и все остальные способы самоутверждения.

Я поначалу не верил, что ситуация до такой степени тотальная, но раз за разом убеждался, что практически весь двадцатый век – для большинства русских в Америке — декаданс, то есть извращение и болезнь. Их заоблачный потолок – процеженный сквозь сито советской цензуры Серебряный век, их убогое стойло — советское шестидесятничество, а уже Ван Гог – это для наших бывших искажение реальности и неискусство. Я, конечно, помню, что Лимонов писал о еврейских девушках – любителях поэзии, без которых, мол, русская поэзия в эмиграции захлебнулась бы. Но когда это писалось, тридцать лет назад, при благословенной Софье Власьевне, с тех пор сколько воды утекло, так что никакой поэзии, никакой литературы, никакого эмигрантского искусства здесь уже давно нет.

Конечно, есть несколько десятков художников-эмигрантов, причем, самого высокого уровня, скажем, Илья Кабаков или Олег Васильев, но к русской эмиграции это никакого отношения не имеет. Эти художники давно — часть мирового contemporary art, в котором национальных и прочих этнографических подробностей практически не осталось. У русской эмиграции другие герои.

Не помню, у кого, кажется, у Игоря Ефимова читал какое-то интервью, где он с помощью литературных метафор пытается определить, кто такой русский эмигрант. И говорит он, если правильно припоминаю, следующее: есть, скажем, у Гончарова герои – Обломов и Штольц. Так вот в эмиграцию отправляются Штольцы, а Обломовы остаются дома. Хуйня. Ни Штольцами, ни Обломовыми здесь (по крайней мере, с конца 1980-х, когда эмигрант, выбирающий свободу, сменился эмигрантом, алчущим традиции) даже не пахнет, пахнет совком, глухой местечковой провинцией, культурной невменяемостью и отчетливой внеисторичностью.

Я уже говорил про местные телевизионные каналы, вполне репрезентативно представляющие уровень потребностей наших эмигрантов – даже жалкое современное российское телевидение (говорю сейчас не о политической, а об эстетической составляющей) оказывается здесь каким-то недостижимым идеалом. По крайней мере, большинство продвинутых эмигрантов перебиваются тем, что регулярно скачивают новые фильмы, идущие по телеку в Рашке, и тем живы. А так это уже знакомая нам Нахапетовка, только Нахапетовка не стеснительная и неуверенная в себе, какой была в совке, так как ощущала над собой еще что-то иерархически более высокое, сложное и значительное, а хамская и тупая в своей безапелляционности, потому что потеряла даже те ориентиры, какие были.

То же, ясное дело, самое случилось и с определенной частью российской (в основном технической) интеллигенции, которая никуда не уезжала, но точно также (и в это же время) попала под влияние фундаментализма, уже русского, заменившего авангардное очарование будущего и неизвестного простым соблазном утопического прошлого. И примерно также под нож пошло все современное, как искажающее утопию, опошляющее надежды, противопоставляющее Вечному и Истинному временное и тщетное. Как не смешно это звучит, советское культурное пространство (если включать в него, конечно, и неофициальное искусство, и многообразные транскрипции западной культуры) было куда сложнее того, что пришло к нему на смену и обрело отчетливый итог в путинскую восьмилетку. Единственный легитимный фундамент – седая православная старина, все инструменты опознания реальности вроде contemporary art девальвированы, так как идут в одном пакете с либерализмом и итогами несправедливой приватизации. Но в России, за исключением, предреволюционных периодов, инновационная культура всегда была чем-то демонстративным, нарочитым и обидно западным, никакой устойчивой традиции и уважения в обществе у актуальных практик не было и в ближайшую эпоху не будет. То есть опереться можно только на зарево грядущих перемен.

Даже не надо пояснять, что в Америке, в отличие от России, как в анекдоте, есть все. То есть это, конечно, и оплот протестантского консерватизма, и, одновременно, полюс самого радикального в мире искусства. Причем настолько авторитетного, что не заметить его можно, только если специально закрывать глаза. Что русские евреи и делают, выбирая только одно – затхлый и протухший консерватизм, как самый точный образ своего пребывания в мире. И почти в равной степени (как их быдловеющие российские собратья), не приемлют как либерализм, потому что он грозит одинаковыми правилами для их любимого Израиля и его арабских соседей (а Израиль — мы помним — вне правил и критики), так и современное искусство, раскачивающее или отрицающее традицию.

Понятно, что до перестройки из СССР выезжали куда более живые представители рода человеческого, и я вовсе не хочу сказать, что эмиграция как таковая синоним косности и мракобесия; нет, такой она стала именно вместе с последней волной эмигрантов, напуганных первыми раскатами перестроечного грома. В некотором смысле ситуация напоминает грядку на карнизе в городской квартире с окнами на проспект. Естественно основной пищей является именно русская культура, то есть читаются русские книги, смотрятся русские фильмы, на русском языке доказывается любому собеседнику теорема несомненного преимущества Америки над Россией, но на самом деле за пределы русского гетто большинство никогда не выходит. Это касается даже тех более молодых эмигрантов, которые имеют нормальные американские работы и приличный язык – на работе они общаются с американцами, но среди друзей у них, в основном, русские. И это легко объяснимо – бэкграунд не изменишь, а интереса к инновационной культуре не было в России, нет и в Америке. А массовая культура у всех разная, вы не знали? И если нет сил на упоение такими брэндами, как Red Sox или Boston Bruins, то замкнутый круг и питание культурными объедками с русского стола обеспечен.

Конечно, я упрощаю. То есть говорю только о своем опыте, который не могу подтвердить никакой статистикой. Но попробую сейчас вспомнить все, что противоречит категоричности моих предыдущих утверждений. В Манхеттене есть поэтический клуб, где я несколько раз слушал вполне вменяемых молодых русских поэтов, правда, некоторые уже переходят на английский, а среди публики наткнулся на известных мне еще по России персонажей. По количеству что-то похожее на квартирные чтения в московском или ленинградском андеграунде, качество, конечно, несравнимо. На открытии ряда более чем интересных выставок, типа Дада в Гуггенхайме, в толпе бесцветных голосов вдруг проступал красный завиток диковиной русской речи, и я с любопытством смотрел на ее носителя. На Псоя Короленко или Рубинштейна в Гарварде пришла почти вся гарвардская русскоязычная тусовка. Понятно, что когда приезжает какой-нибудь Мумий Троль или «Билли’с Бэнд», публика, в основном, молодая и русская, немного отдает удалым Тамбовом, но это уже, действительно, другой регистр.

Да, библиотеки здесь (я не об университетских, с ними вообще ничто не может сравниться, а об обыкновенных районных публичных, открытых для всех, принеси только бил за электричество и ID) вызывают восторг – в открытом доступе (иного не держат) сокровища, да и русские отделы напоминают Маяковку в Питере. Но именно в традиционном или классическом изводе – то есть все, что пахнет временем, отсутствует по причине низкой востребованности. Зато любителям масскульта от Марининой до Радзинского и обратно – раздолье. Как сказал один пацан: «На твое изобилие, папаша, больно смотреть». То есть за пределы традиции можно уже никогда не вылезать, а только укреплять оборону по противодействию времени и задраивать все люки.

Конечно, есть те, кого я не описал, я им кланяюсь сегодня и только сожалею, что мы не встретились. Но время Лимонова или Бродского кончилось вместе с концом советской власти, действие равно противодействию и наоборот. Пока надо было концентрировать твердость, чтобы пробить стену, твердое очень часто обретало себе место именно по ту сторону границы. Когда само давление исчезло, плотина рухнула, и потекло все остальное. Жидкое, легко обретающее ту форму сосуда, какой есть. Какой приготовлен, какой нужен, какой заказывали, господа евреи.

Оригинал текста

Хочется мне сказать что-то хорошее, доброе и задушевное о евреях. Соплеменники мои, можно сказать, родные. Ну и об Израиловке тоже. А почему нет? Ведь при всем моем ерничаньи убогом я не ставлю под сомнение права евреев приклонить голову и иметь свое государство. И я не предпочитаю, прошу заметить, арабов евреям; потому что вообще никого никому не предпочитаю. Более того, я смело могу заявить, что евреи ничем не хуже арабов, моих друзей финнов и сербов и даже иранцев, сарматов и прочих половцев, да и вообще не хуже никого на свете. Впрочем, с тем же апломбом я могу утверждать, что ни один еврей не лучше ни одного араба, и вообще не лучше чукчи, мордвы, других представителей народов Севера, Юго-Восточной Азии, Северо-Запада и даже Ближнего Востока. Так как продолжаю считать, что нация – это наиболее несущественная деталь человеческого позиционирования в социуме, потому что она насквозь идеологична, а чистых наций просто не существует.

Но те, кто считают, что их национальность – самая важная часть их самосознания, их мне, конечно, безгранично и искренне жаль, потому что они либо принадлежат к числу обманутых; и тогда мне их жаль какой-то особой жалостью, как жаль любого простодушного кретина, которого наябывают по слабоумию. Либо они сами обманщики, тогда мне их жаль уже куда меньше, а хочется все-таки найти свое мокрое весло и врезать им от души.

Но если эти люди — евреи, которые, как Маугли с серым волком, одной со мной крови и при этом фанаты Израиля, причем зафанатели до такой степени, что на их солнце уже нет и не может быть темных пятен, одни, блин, вспышки да роскошные всполохи, то есть борьба очень хорошего, даже великолепного с еще лучшим и просто превосходным, то я им должен сказать, что эти розовые очки могут-таки для их Израиля кончиться весьма плачевно.

Нет, я готов понять тех, кто живет в этой прекрасной стране из Библии и хочет жить тихо-спокойно, как в летней палатке с паланкином в сибирском лесу, в котором вывели на хуй всех комаров, надоедливую мошкару и прочую летающую и ползающую дрянь. И когда они думают: а что же мне, бывшему советскому интеллигенту, мешает жить здесь спокойно, как в раю? То они, крепко и честно подумав, приходят, однако, к выводу, что мешают им жить, как ни странно (а вы что подумали?), именно палестинские арабы.

И я понимаю все эту боль и тоску, это желание остаться наедине со своим народом, там, где народ, к несчастью, был, есть и будет; то есть остаться только с теми, с кем хорошо, кто не плюет в спину, не всаживает в нее финский или дамасской стали нож, даже не шепчет разные базарные ругательства и прозвища, а просто отсутствует – absent, they are absent, sir! То есть мы проснулись, скажем: здрасьте, нет нигде, но не советской власти, а всех тех, кого видеть не хочется ни сегодня, на завтра, ни даже позавчера. Чисто, будто комаров уничтожили в сибирской тайге. А? Кайф? Или нет?

Не, не кайф, потому что комаров в сибирской тайге не извести, как и немцам не удалось осуществить свою детскую мечту – остаться наедине с самим собой, и никакого семита ни на одном саммите в округе всей Европы, нет ни одного. Увы, не исполняются такие мечты никогда, а, значит, и арабы никуда из Палестины не денутся. Как бы этого не хотелось.

Да и потом, а зачем им куда-то деваться: ведь у вас, конечно, Израиль – историческая родина, но и у арабов, даже если кто из них на головку хромой и видит плохо, то все равно у него и всех остальных историческая родина – Палестина, то есть та же самая местность, только иначе названная.

И когда евреи кричат: мы здесь жили две ебанные тысячи лет назад и еще намного раньше! То и арабы, как резанные, кричат: и мы здесь жили сранные полторы тысяч лет, и когда мы сюда пришли, вас здесь совсем не стояло, ни одного, да? Ни одного не стояло.

И как не обидно, и первые правы, но и вторые, как нарочно, правы тоже. И когда евреи громко так кричат: нас по всей Европе убивали, за нами Гитлер, как сумасшедший с бритвою в руке, бежал, мы что? — не имеет права, где голову приклонить? А? Все имеют, чукчи имеют, мордва, ханты-манси и все народы Дальнего Севера имеют, а мы – нет?

И арабы говорят: нет, конечно, дорогой, не кричи так – ты имеешь права голову приклонить, но можно, если это будет не на моих коленях, а? Ведь я – не Гитлер, я за тобой с бритвой в руке не бегал. И когда я сюда пришел, тебя здесь не стояло, да? И не я тебя с этой земли сгонял, о чем в Книге есть запись соответствующая, это римляне, маму их еби, согнали вас с этой земли, может, с другой, у вас с ними были свои терки, но я-то здесь причем, а?

И потом скажи, ведь вас не было здесь сколько столетий – тысяча лет, полтора тысяча лет? Ты где был? Ты по Европе бегал, но не я тебе яйца поджаривал, я здесь спокойно со своим верблюдом жил, и когда ты сюда начал в позапрошлом веке назад по одному приезжать – разве я тебе мешал? Разве я не ломал с тобой мой последний лепешка? Не давал тебе служить твоему дурацкому Богу – нет, прости, твой Бог – твое богатство, я тебе к Магомету не тащил, погромы не устраивал. И то, что ты в конце решил здесь опять поселиться, разве не потому, что тебе у меня было хорошо? Да? И только когда вас совсем много стало, когда вы, как, комары, блядь, сибирские, на нас тучей набросились, только тогда мы и поняли, что была у лисица дом ледяной, а у меня, зайчика, — дом лубяной; и сначала лисица говорит – ой, зайчик, у меня домик совсем хуевый стал, растаял почти на ярком солнышке, дай мне в твоем красивом домике лубяном пожить? А как устроилась, так сразу: вон, вонючий араб, иди пососи у своего ишака, на хуй, на хуй ходоков – и так всю лестницу засрали. То есть, пока я был хозяин, а ты – гость, ты такой спокойный, такой хороший был, совсем русский интеллигент аля Антоша Чехонтэ, а потом – все, прореха на человечестве, уваливай подобру, поздорову?

Ой, сложны эти национальные гимны своим кровным обидам и своей кровавой правде. Как рассудить по справедливости? Кто больше прав, кто жил здесь когда-то, потом уехал на пару тысяч лет в командировку, а потом вернулся и говорит: ша, дети, это – наша историческая родина.

Или более правы те, кто жил здесь последние полторы тысячи лет, никаких евреев в глаза не видел: лисица – видел, осел упрямый и вонючий — видел, еврей красивый и умный – нет. Не was absent. А потом они появились, начали туда-сюда бегать, затем пришел британец, который еще раньше пришел, и говорит: я ухожу, вы мне, говнюки, еще в той жизни надоели, а вместо себя оставляю вам евреев, вот теперь, засранцы, вы попляшите, понятно, да, сопли подотри, вы еще сто раз вспомните, что такое быть под Британской короной и петь про наши моря! Не захотели, теперь семь сорок будете танцевать!

То есть, я опять к сегодняшнему дню. Я понимаю тех евреев, которые говорят арабам – изыди, сатана, изыди, нам без тебя самим хорошо! И это, конечно, правда; вон прочитал на сайте родного радио «Свобода» интервью бывшего русского интеллигента Дины Рубиной (http://www.svobodanews.ru/content/article/1754699.html), которая простым русским словом, с такой интеллигентской мягкостью, с такой восхитительной и убедительной вечноженственностью доказывает, что арабы – это какое-то ничтожество, не созревшее для собственного государства, что даже смешно как-то брать их в расчет. Мало ли что сказала по этому поводу ООН, не ООН создает государства, а жизнь. А жизнь государство Израиль создала, вместе с наукой, промышленностью, культурой, с говном в шоколаде, а что создала жизнь на их арабской стороне – пшик, пшик один, палатки да буржуйки, и так уже несколько поколений.

И мне так захотелось – нет, про мокрое весло здесь не надо вспоминать, все-таки тетка в объективе, хотя Дина Рубина, по общечеловеческим меркам – милая такая, принципиальная, упертая эсесовка; именно из такого типа ариек ковали надзирательниц в Освенциме и Треблинке. Но я хотел бы, чтобы она очутилась (нет, не со мной и моим дурацким мокрым веслом с веселыми брызгами, все-таки баба) на месте той стеснительной зардевшейся красавицы-еврейки, которую Пушкин присмотрел в темной еврейской хижине, выпавшей из истории пару тысячелетий назад, прижал ненароком в зловонных сенях, между кадкой с кислой капустой и нужником, засунул по привычке палец между ног, потом зачем-то понюхал и говорит с отвращением: ты что — обоссалась, дура, ну ты хоть моешься когда-нибудь, жидовка молодая? Ведь от тебя вонь идет, будто ты три недели под себя ходила и еще чужой мочой, на солнце разогретой, клизмы делала?

Потому что Пушкин и его учитель Жуковский, вместе с Державиным, и вообще все светочи русской литературы, встречаясь с нашими замечательными евреями на переходе от феодализма к романтизму, видели, как мы уже выяснили, не людей, а дикарей таких забавных типа пони в лапсердаках. И как теперь у представителей нашего с тобой, Дина, писательского сословия поворачивается язык говорить о людях, которых попросту обокрали, как о дикарях?

И еще иронизировать: мол, а американцы что — извинились перед индейцами, а русские – перед японцами, а англичане перед индийцами, то есть: раз завоевал Израиль арабские земли, значит, земли его, а все остальные отваливай, пока целы, это я, русская интеллигентка Дина Рубина вам колыбельную пою!

Опять! Опять, блин, понесло! Я же хотел говорить об Израиле спокойно, миролюбиво, с затаенной любовью, доброжелательной симпатией, легкой икотой и мягким сочувствием; ну да – хорошие люди заболели тяжелым видом инфекционного национализма, передающегося с помощью электронных СМИ: тех, кого мы убиваем, всегда хочется считать ошибкой природы и мутации, уродом в семье, подлежащим хирургической чистке в районном абортарии. И то, что с вами точно так же обращались всего ничего полвека назад, так это же с нами, нацией гениев в области физики твердого тела и симфонической музыки, а тут какие-то кочевники — не кочевники, бедуины — не бедуины, да, вспомнил, они вообще не нация, да, да. Просто никто пока не удосужился выдумать им эту самую легенду, где все начинается от сосцов волчицы, Ромула и Рема, или Рюрика, Срулика и Втулика, потому что нации выдумывают, когда пришла пора наябывать и наработанное отбирать, а так как у них и отбирать нечего – нехай так живут, перебьются.

Ну что мне делать? Мне что на детский язык перейти и сказать: нечестно так? Несправедливо ведь. Ведь человек не виноват, что родился не Диной Рубиной или Ильей Эренбургом и даже не Романом Абрамовичем с Михаилом Фридманом и Дерипаской в придачу, а нервным горбатым арабом на одной ноге. Нам только кажется, что все предопределено, что мы родились там и только там, но никак не могли родиться там-то и там-то. Могли, и тогда бы смотрели на все с другой стороны, и у нас была бы другая правда, совсем непохожая ну ту, что мы имеем сегодня. Но мы не в состоянии смотреть на себя глазами чеченца, араба, Пушкина, Гумилева-сына, его отца и матери единоутробной, полиглота-палинезийца, усатого кришнаита, потому что мы вместо себя увидели бы таких стопроцентных мудаков, такую тупую и наглую сволочь, что хоть святых выноси или за калашников хватайся. А ведь это ты да я, да мы с тобой?

Ведь право на жизнь есть не только у евреев, которых резал Гитлер, резал, резал, давайте хоть где-нибудь договорю, а тех, кого не дорезал, кто вернулся из лагерей, встретили на пороге их добрые старые соседи, давно расположившиеся в их еврейских апартаментам, не с рушниками и хлебом-с-солью, а как только увидели, сразу закричали: уваливайте, жиды, жалко вас Гитлер, как клопов, до конца не додавил. Было? Было. Жалко евреев? Жалко.

Но то, что палестинцев никто не спросил: а вы хотите, чтобы на вашей земле несчастным ушастым евреям дали построить свое государство? Никто не спросил. Просто поставили перед фактом. Взяли и отдали. То есть, чтобы исправить одну чудовищную несправедливость, создали другую, не менее чудовищную. И никому этот народ не нужен, ни братьям-арабам, для правительств которых Израиль – счастливый способ переводить стрелки с себя на мерзких евреев. Ни, конечно, Израилю, который больше всего боится, что общественное мнение в виде Великого белого вождя из Вашингтона потребует вернуть в свои дома те сотни тысяч палестинцев, которых они изгнали со своей земли шестьдесят лет назад.

Вот под аплодисменты задуренных моих соплеменников получивший нагоняй в Америке премьер-министр говорит: ладно, раз Обама давит, пушай, и у вас, мои маленькие палестинские друзья, будет свое государство, но у меня три условия. Сначала пусть все ваши братья-арабы как один заявят, что вы к нам без претензий (то есть — что ваши полмиллиона беженцев пусть хоть сдохнут, оббивая пороги всех правозащитных организаций мира, обратно мы их все равно не пустим). Потом если страну мы вам и позволим сделать, но уж точно без армии. Это и так понятно. И, конечно, без права заключать с кем-либо союзы, кроме нас! То есть будете даже не как Калмыкия с Васюками при России, а как типа Подпорожский район при Григории Романове. Нет, типа тюремной зоны в Саблино. Но и тут Дина Рубина (далась мне сегодня эта тетка?), как чертик из табакерки, выскакивает и говорит: я думала Нетаньяху – мужик крутой, типа Жирика, умеет сапоги мыть в чужих морях, а он, кажется, боится Большого Черного Шамана из большого Белого дома?

И так это у нее это мягко и интеллигентно выходит (у меня хуже), с такой понимающей улыбкой, мол, люди мира – посмотрите на нас и посмотрите на них, ну разве можно нас равнять? Мы – такие лысые и умные, а они от нас по внешности практически не отличаются, потому что народ, считай, один и тот же, но в школе явно не на одни пятерки учились, и, значит, нет им пощады. А про ультраправого у власти, от вида которого молоко в грудях сворачивается, говорит: нет, никакой он не правый, а слабак, и я не могу поддерживать его в потворстве этим людям, которые живут на протяжении нескольких поколений в палатках, так как мы их выгнали из их домов.

А ведь могла, могла родиться в простой арабской семье, которую еврейские интеллигенты, начитавшись русской литературы и Достоевского, не считают за цивилизованных людей, то есть за людей вообще. И здесь у меня огромное подозрение возникает по поводу великой русской культуры – не она ли, родная, приложила руку к тому, что в стране Толстоевского и Чеховушкина жестоковыйный национализм есть что-то естественное типа лобио кушать и маму не слушать?

Оригинал текста

Я давно понял, что у меня нет слов. Вообще-то есть они, конечно, но какие-то другие, а слов, способных объяснить мою правоту – нет. То есть объяснить все единомышленнику у меня слов полно, даже, возможно, лишние есть, так как ему и объяснять почти ничего не надо, он и так все понимает. А заставить поверить оппонента – нет, кишка тонка. А ведь хочется сказать порой о самых простых вещах, которые, казалось бы, очевидны, хотя и открываются, как известно, в последнюю очередь. Но вот здесь и появляется проблема диалога, или сильное сомнение, что главная задача речи – информативная. Ибо на самом деле никто чаще всего ни в какой информации не нуждается, а более всего не хочет, чтобы ему объяснили, как и почему он не прав; человек это даже услышать не в состоянии, кроме того, что ты сообщаешь ему что-то неприятное, которое он не принять, не понять не может.
Скажем, можно кому-то объяснить, что на силе и насилии (что одно и то же) ничего нельзя построить надолго? Что если вы тетку или соседа заставляете себя любить насильно (то есть делать вид, что они вас в засос любят), то все это до поры, до времени, не дай Бог, погода переменится, и ветер подует в другую сторону. Что тот же богоспасаемый Израиль стоит только на том, что именно сейчас сильнее и может навязывать свою волю окружающим; но сила, она, не знаю, как электричество, что ли, обязательно рано или поздно даст сбой. И что тогда? Тогда вас, дорогие мои москвичи (бывшие, конечно), перережут аки овец. И весь мир, конечно, опять в едином порыве встанет грудью на вашу сторону, но свет-то уже мигнул, лампочка Ильича – кирдык, и ваших нету. А пока миротворцы презираемой вами ООН будут проводку налаживать, вас в минуту этой слабости, то есть ремонтных работ, и настигнет возмездие. За что? За то, что не захотели договариваться с соседями, что смотрели на них свысока, что решили изгнать палестинских арабов (а не надо войну начинать, войну-то кто начал, они и начали!); вместо того, чтобы абсорбировать их если не в душе своей (ваша душа для меня – потемки), то в своем государстве, которое никак уж не надо было называть и делать еврейским, потому что нет и не может быть на земле устойчивого националистического режима, так как моргает свет, мигает, и сила не может быть вечной. Короче, скромнее надо быть, братья вы мои и сестры (акцент Иосифа Виссарионовича или патриарха Алексия II каждый добавляет по вкусу).
А тем временем об одном еще очень даже красноречивом лукавстве, рифме оперенной и парной к тому, что я сказал. То есть о количестве, перерождающемся в качество. Ну и о самом качестве тоже. Речь о качестве еврейской эмиграции в Америку и ее патриотизме. А также о смысле этого патриотизма и его направленности. Сначала смотрим со стороны Иерусалима. И помня, что мы сказали, что с самого начала плотность еврейского контингента была недостаточна, понятно, зачем нужна была эмиграция в Израиль из Европы. Никакая, конечно, не поддержка советских и прочих евреев, а просто увеличение пропорции чистых евреев по сравнению с нечистыми арабами. То есть, хотя всегда после 1949 года надежа была уже только на силу, которая, мол, сама отстоит свою правду, про себя-то знали, что рано или поздно придется ответ держать перед теми, кого согнали со своей земли. И чтобы не раствориться сразу среди нечистых, надо было только одно: чтобы белых грибов было в лукошке побольше поганок. На всякий пожарный.
И все слова про права человечков, правильные, конечно, они одновременно были в роле того томатного соуса про демократию, с помощью которого советская номенклатура заглатывала наиболее крупные куски собственности, быстро так, быстро и смело приватизируя все, что не украла еще при Советах и Горбачеве. Демократично так, под громы и молнии против подлых коммунистов (хотя сами из того же вонючего бачка), опаньки, и мы уже в дамках; то есть при капитализме, в котором у кагэбешной и комсомольской сволочи все, а у всех остальных – дырка от бабла, то есть от бублика, что одно и то же.
Ну, то есть — зачем нужна эмиграция в Израиль, понятно. Количество надо было превращать в качество, то есть националистическое государство подделывать под демократическое. Ибо если вдруг, по решению этой глупой ООН (а точнее – по телеграмме-молнии из Вашингтона: все, сливай воду, отцы), окажется нужным дать право голоса тем, кто родился и жил в Израиле на момент его основания (то есть по закону), то — чтобы евреев побольше оказалось. Да и в армии надо, чтобы кто-то свою жизнь драгоценную отдавал за наши интересы.
То есть, зачем нужна эмиграция в Израиль – понятно; а вот зачем нужны были те же евреи из Конотопа в Америке, ясно вроде бы, близко, но не сразу, а только после того, как прищуришься так на яркий сноп прекрасного хрустального света и постараешься отделить тень от занавеса. То есть мы же в театре – нет, насрать нам уже давно на постановку Федры в старинном и даже многоярусном театре, мы в театре демократическом: с наемными клакерами и плохими актерами. Почему — плохими, не надо вот с места в карьер ругаться, актеры играют, как умеют. Да и не актеры они вовсе, а обыкновенные жители Земли обетованной, которые борются с этой арабской саранчой, как Пушкин под Одессой или Лермонтов в Чечне. Но то, как именно борются, с каким успехом, насколько справедливо, заслуживают ли поощрения и помощи, или заигрались и пора им дать-таки линейкой по грязным рукам – это все долгое время решалось и решается за морем-окияном, в благословенной Америке. А у них решалка-то известная: выборы называется. И здесь опять же, чем наших больше, тем нашим же и лучше. И хотя, конечно, правильнее, чтобы эти самые советские евреи ехали к нам (это я как бы из самого центра молочных рек и кисельных берегов думаю) сражаться и умирать, но если они ни в какую, не хотят заживо погибать на Святой земле, а хотят жить в чинной и сытной Америке, ладно, пущай едут в Америку, но уж тогда и голосуют за нас, будто мы — агнцы Божьи, и весь мир нам после Холокоста обязан по гроб и даже больше.
Здесь и причина этого грандиозного надувалова, в результате которого советские евреи, за право на выезд которых боролись различные еврейские и правозащитные организации, получили право въезда прямиком в Америку как политические беженцы. В чем надувалово? В том, что политических беженцев среди этих сотен тысяч каждый год, начиная, скажем, с 1988, не было. То есть — практически не было. Ну, скажем, 1 на 100000. А остальные врали, изображая из себя политических, а еврейские организации покрывали их, потому что им нужны были голоса за люто воюющий Израиль, за друзей по музе и душе — республиканцев, безоговорочно поддерживающих (как все правые правых) наших. А Израиль они, то есть новобранцы-эмигранцы, поддерживали, конечно, не только из чувства благодарности, а потому все пропагандистское поле, в которое попадал новый беженец из России быстро, как пирожки горячая печь, готовило из него патриота Израиля. Понятно, что платил за все это американский налогоплательщик и платит до сих пор, потому что все эти сотни тысяч, воплотившиеся в результате в миллионы, продолжают сидеть у него на шее.
Вот и рифма, стрела, оперенная и обещанная, нашлась. Парная к тому насилию, что стало фундаментом необиблейского государства. Фундамента, как мы выяснили, увы, ненадежного, которому нужна была – хоть тушкой, хоть чучелом – подмога самого большого и сильного брата. А раз у брата принято всех по головам считать, то и понадобились клакеры из России. Это называется разделение труда и символический обмен. Мы будем на театре военных действий с врагами бороться, а вы нам подмогите, чем сможете. Вам дядя Сэм будет платить как будто вы политические беженцы, а так как вы не беженцы, а говно на постном масле, вы вместо этого будете нас поддерживать и в дождь, и в ветер, и в звезд ночной полет. Хотя говорил мне папа: не ври, не ври, сынок, ложь — она такая падла, что всегда в ненужном месте и в ненужное время голос подать может. Но тут так: раз выбрал фундамент, здрасьте соврамши, то и выбрал все остальное, но уже политическими мерами.
Повторю для особо недоверчивых: я не уверен, что в России советского образца можно было бы сыскать одного, путь даже совсем слепого еврея (пусть даже он инвалид с детства, от чего ни шахмат, ни математики, ни олимпиад, никакой интеллектуальной нагрузки, одни мышечные движения типа дрова рубить, хуй дрочить, рыбу фиш есть и кошерных кур резать) не подвергнувшегося при этом хотя бы раз в жизни дискриминации. Хоть по сусекам скреби, хоть под мышками – такого найти трудно. Но на интервью в американском посольстве этой сухой и скучной правды было определенно мало, потому что у каждого второго – партийный билет с во-о-от таким вот стажем, да и карьерка не на воде и не на песке построенная; и все эти тысячи и миллионы опытных конформистов, проваренных в чистках как соль, рисовали тусклой судьбе несчастного еврея, точно по лекалу, густые романтические усы и крылья Икара, изображая из себя жертв и борцов с режимом. И очень хорошо это помня, теперь, как стойкий оловянный, отчетливо выполняют функцию, ради которой были вызваны из тьмы совкового небытия, от души благодаря за то, что не попали на войну, а могут считаться как бы в благородном запасе. То есть воюют, но смотря не в прицелы, а на телевизионные экраны. Сражаются, но с теми, кто, точно блаженная нимфоманка Катерина, пытается пролить немного света в темную воду Брамса, где все шито-крыто, и концов не найдешь.
А если и найдешь, то разве можно объяснить человеку, что он не прав? Нет таких объяснений, то бишь есть, конечно, но без надобности они, так как не работают. Ибо у человека, взятого наугад из толпы — одна, но вечная и пламенная страсть: самообман. И ему нужно только то, что позволяет считать себя лучше, умнее и честнее, чем есть на самом деле. И здесь ни нимфоманка не поможет, ни даже я – правдоискатель, пиздострадатель и русский писатель с еврейским завитком во лбу. Бархатная, с белесым отливом иллюзия всегда побеждала прямо скроенную и просто сшитую реальность, побеждала, побеждает и побеждать будет.