Насколько я понимаю, победить в себе националиста-патриота с комплиментарным отношением к себе, набору своих символических позиций/убеждений и иллюзорному единству почвы и крови, человек, чаще всего, не в состоянии. Вне зависимости, кстати, от уровня образования, ума и воспитания (то есть зависимость, конечно, есть, но не критическая, национализм в итоге не побеждающая). Хорошо, согласимся с неизбежным: национализм, как способ повышения правоты в собственных глазах, вне конкуренции. Но почему при этом отключаются другие групповые ценности, которые могли бы демпфировать тон и характер общественной полемики, хотя бы для того, чтобы оставаться в поле дискуссии: те же образовательные или профессиональные? Ну, любишь ты Китеж, Сион, Мекку, но не на разрыв же аорты, оставляй пространство для ответа, не стирай оппонента в прах, если не хочешь впасть под конец в простоту наедине с мыкающимися без слов единомышленниками. Но не получается — ненависть, от которой пучит во все брюхо, куда девать? Ненависть требует материализации, как метафора. И в этой жопе не только мы, читающие и пишущие по-русски. Повышение градуса нетерпимости я вижу везде, куда удается заглянуть: в политкорректной и пуританской Америке республиканцы с невиданной страстью ненавидят демократов и наоборот, как не было, возможно, со времен гражданской войны; стенка на стенку идет в Европе, в той же Венгрии, например. Я не говорю об Африке, Азии, вплоть до Китая с Японией. Но, конечно, на Эвересте ненависти Россия и ее многочисленные постсоветские граждане, от их скрипа зубов вой (что песней зовется) стоит от Москвы до Иерусалима, от Крыма до Тирасполя. Я не знаю, как разрешится ситуация в Украине: введет ли Путин, давно косящий под невменяемого, войска в Донецк и Луганск, или сразу пульнет ракеты через океан, но по уровню ненависти — к войне многие уже давно готовы. Войны и начинаются не от выстрела Гаврилы Принципа, а просто иначе не освободиться от агрессии, переполняющей душу. Коробочка, кажись, полна. Слова о мире воспринимаются как слабость и лицемерие. Понты правят бал. И как это спустить на тормозах, как разрядить перезаряженную батарею, как остановить волну, уже брызгающую сверху пеной, как слюной, не знаю.

Его никто не понимает, а он та сила, которая выглядит пародийным злом, а творит одно полновесное добро. Он лишь осознал то, что другие понять не могут: самый длинный и извилистый путь — единственно верный. Путь долгий, мучительный, ужасный, но приводящий к тому, чего иначе не добиться. Не словами, цена которым ноль, — делами. Хотите диктатуры — получайте. Мечтаете о рабском ошейнике — извольте расписаться. Не знаете, что такое закон, правый суд и разделение властей, не уверены, богоносцы, в ценностях свободы — помайтесь в вечном беззаконии, пострадайте от бессилия, попотейте в жаркой шубе коррупции на сочинском пляже. Ну как еще вас научить быть людьми и не срать под дверями соседа? Вот поэтому вам и преподан урок — живой, убедительный в своей смердящей отвратности, говорящий пример от противного. Войдите в эти сточные воды по макушку. Испытайте на себе все тяготы бездумности. Падите так низко, как никто не падал. Дойдите до распада души и тела. Поймите то, что вам хочет сказать этот мученик на престоле — истинный либерал, демократ высшей пробы, настоящий поборник свободы, который знает вас, как свои штаны и свои печали, пошехонцы. Он научит вас свободу любить, он золотом впишет свое имя в тайную историю России. Он заставит вас пройти через грязные ворота ада, чтобы вы, наконец, оценили прелести кнута и отвернулись от него навсегда. А вы думали заплатить гриппом и соплями за урок жизни? Если не он, то кто? Получите конец и оцените начало.

Маленькое послесловие к тексту на фб. Я признателен тем, кому текст понравился глубиной беспомощности, как и тем, кто обошел его стороной. Мне самому текст за ночь стал неприятен из-за невольной интонации дистанцирования и упрека: вы, мол, рабы и рыбы, а я гордый и парящий орел. Тута я, здеся, рожа так же измазана, не отделял никогда трусы от резинки и говорил как бы от лица героя, но из-за возможности прочесть, как высокомерную выволочку, ёжусь, но строк печальных не делитю.

Оригинал текста

Политический режим, устанавливаемый в России, при ряде совпадений с похожими на него режимами (советским, немецким, латиноамериканскими автократиями, африканскими и азиатскими диктатурами), имеет несколько своеобразных, хотя и очевидных черт.

Первое — стремительность изменений. Режим трансформируется на глазах, обгоняя самые смелые предположения и соответствуя, как представляется многим, не столько рациональной логике жестокого автократа, всемерно укрепляющего свою власть, сколько эмоциональным реакциям на страх перед потенциальной утерей влияния и приобретенных позиций, доминирующих, как можно предположить, в правящих элитах.

Скорость трансформаций соответствует изменениям после удачного военного переворота, революции, контрреволюции, победившего восстания. Ничего подобного в анамнезе режима нет: был страх перед бархатной революцией и потерей власти во время либеральных протестов двух-трехгодичной давности, но инструментарий изменений оставался таким же псевдодемократическим, использующим имитационные институты массового общества вроде парламента и выборов разных уровней, которыми власть пользовалась как до рокировки Путин-Медеведев, так и после нее. Никаких новых инструментов, обладающих повышенной скоростью внедрения указов победившей хунты или совершившей переворот радикальной группы единомышленников, изобретено не было, а скорострельность российского парламента и его роль ширмы для корпорации, обладающей реальной властью, не меняет того факта, что фальшивый парламент — все равно парламент, а не революционный комитет с особыми эксклюзивными полномочиями.

Скорость изменений, безусловно, является проблемой для режима, так как подрывает его устойчивость и достоверность рекламной апелляции к консервативным, фундаменталистским ценностям, вступающим в противоречие со стремительностью политической трансформации, не соответствующей консервативной постепенности. Эта скорость неизменно должна вступить в конфликт с изменениями массового сознания и потребует внесения изменений в самохарактеристику режима: объявить о его революционном (контрреволюционном) статусе власти будут, скорее всего, обязаны во избежание нарастания раскола между символическими ценностями и ценностями сегодняшнего дня.

Второе и не менее существенное — противоречие между нынешней формой режима — авторитарного правления с признаками спонтанности, импровизационности (самодурства) — и вполне тоталитарной поддержкой его в обществе. Поддержкой в 88 процентов не всегда могут (и могли) похвастаться тираны и диктаторы разных эпох (с оговоркой, что статистика такой поддержки редко когда верифицируема). Но сколько бы не вычитать из этих процентов разнообразные погрешности, справедливо сетуя на некорректность (спорность) социологических измерений и отсутствие соответствующих стандартов, эта поддержка остается поддержкой не амбициозного автократа, а тоталитарного вождя.

И ножницы между двумя важнейшими параметрами олигархического самовластия не являются своеобразной подушкой безопасности режима, скорее, наоборот, они представляются серьезной проблемой режима, который из последних сил держится за свою псевдодемократическую сущность и отчетливо не желает артикулировать переход к откровенно тоталитарному правлению; потому что этот переход обязательно потребует нового инструментария и прежде всего — массовых репрессий.
Заказ на репрессии безусловно присутствует в имеющейся форме тоталитарной поддержки, эти репрессии не просто ожидаются, они ожидаются со все возрастающим нетерпением. Они являются запросом общества, необходимым для сохранения самого уровня поддержки. И это, конечно, беспокоит власти, зависящие от абсолютной общественной лояльности, но не решающиеся на, казалось бы, напрашивающиеся шаги перехода от сумасбродного авторитаризма к откровенному кондовому тоталитаризму; так как этот переход чреват и увеличением скорости трансформаций, и потерей устойчивости режима.

Формой оттягивания неизбежного обращения к массовым репрессиям является такое универсальное средство как война, война — это и оправдание промедления, и канализация (замена) запроса на внутреннюю агрессию агрессией внешней. Но война в ситуации истерического возбуждения действенна только как инструмент полноприводного свойства, символическая фаза или фаза ограниченного включения (локальная война, не затрагивающая все общество и, следовательно, не канализирующая весь избыток общественной агрессивности), является лишь промежуточным паллиативом для общества перехода от авторитаризма к тоталитаризму при наличии соответствующих ожиданий социума.

Таким образом выбор между полномасштабной войной, обеспечивающей патриотическую (имперскую) мобилизацию, и переходом к массовым репрессиям является выбором, который имеет статус кошмара для российских властей. Их стратегия понятна и, надо сказать, рациональна — максимально долгое уклонение от принятия решения и замена реальной войны символической («странной» войной с Украиной, только возбуждающей аппетит) и масштабных репрессий — выборочными (уже не удовлетворяющими, увы, возбужденное общество).

Отказавшись от такого патентованного способа канализации агрессии как политическая борьба и реальные выборы, применяемые странами из разряда демократических, путинский режим оставил себе слишком узкое пространство для маневра. Сколько еще отмобилизованное пропагандой общество согласится ждать путинского выбора (пока объектом ненависти не станет сам режим), предполагать сложно, а пути к отступлению у него, кажется, нет. Цугцванг, как говорит Каспаров.

Подбирать слова трудно не только потому, что остро жаль Борю, Антона, себя, вас, даже дремучую родину, которой все не в коня корм. Трудно не найти — употребить слова соразмерные (несоразмерных полно), зовущие предательскую превосходную степень и высокий стиль, а хочется говорить, удерживая в памяти то удивительное (и упоительное) противоречие, которое предлагал нам Боря, являя собой непреклонность и твердость, совмещенные с мягкостью, скромностью не из нашего времени рекламы и естественной для него терпимостью. Это, казалось бы, психологические частности, не будь Боря — умнейшим нашим современником, наряду с его тезкой Гройсом, но с той выгодой для нас, что социальное и психологическое не отвергал, оставаясь трезвым и отчетливым при формулировании сложного, большого, больного и эмоционального — в статьях, исследованиях, переводах, стихах. Кто-то, без сомнения, упомянет о формате личности эпохи Возрождения, но суть подарка заключалось в том, что вместо Возрождения была эпоха Вырождения, сначала советского, потом постсоветского. А природа не выбирает и кладет в колыбель из шума времени, убогого и безнадежного — убийственно точный и светлый ум, чтобы он делал черновую работу осмысления градации интеллектуального предательства, конформизма и самообмана. Счастье для нас, что Боря Дубин был не актер, а социальный писатель, человек слова, которое хранится лучше воздушных образов чужих и своих переживаний. Я из тех, кто был облагодетельствован Бориным существованием и обворован потерей… Но точнее многих сказал Миша Шейнкер: на моей улице сплошная тьма, фонарей нет, и в самый нужный момент один из оставшихся фонариков гаснет…