Я увидел ее в первый же день, кажется, это было до 1 сентября на встрече класса для знакомства с учителями и правилами школы. Она мне понравилась и не понравилась одновременно. Формально тот тип девочек, который мне нравился — блондинка, с распущенными или собранными в пучок волосами, в приталенном платье, кажется, бардового цвета, со спокойными, не суетливыми движениями рук, но, несмотря на подростковый возраст, с несколько тяжеловатым задом, который для Набокова в лице его Гумберта стал бы предметом едких насмешек. И для меня стал тоже. Я любил худеньких-прихуденьких, наверное, говорили какие-то комплексы, а они были, и женская внешность должна была помогать их нейтрализовать. Позиция мужской слабости. Поэтому внешность была первичной, а все остальное потом. Или это только казалось, и внешность была магическим кристаллом, сквозь который проступало все остальное.
О школе я подробно писал, да и вообще многого касался за эти годы. У нас не было своего класса, каждый урок проходил в той или иной аудитории, разной для физики, химии, математики или английского. И они так и назывались, типа, Математика 2, История 4. И странным образом мы сидели за столами каждый раз заново. То есть на физике и английском я сидел с Колей Анисимовым, а на каких-то других уроках с моим другом еще по начальной школе Юриком Ивановским. Я это к тому, что ракурс для рассматривания девочек был тоже каждый раз разный; Таня Юшкова по большей части сидела с Наташей Хоменок, которая мне тоже нравилась, она была бывшей спортсменкой со всем, что спорт привносит в женскую внешность. Но я это к тому, что очень хорошо помню, как смотрю на Таньку, волосы у неё были собраны на затылке, она редко поворачивалась, дабы показать в соответствии с женским инстинктом грудь; мы все были, конечно, сексуально не то, что озабочены, но встревожены. Как сказал как-то Вова Пресняков, когда мы переодевались перед физкультурой: все мы — мальчики-онанисты, нам бы только дрочить.
Но в школьные годы никаких сексуальных отношений у нас не было, тем более, я никак не мог определиться, кто мне больше нравится — Танька или Наташка. Пожалуй, Наташка, но она жила в Александровке, ездила каждый день на электричке до Финбана вместе с, возможно, самой красивой, но и холодной Таней Алефиренко. А у Таньки Юшковой был телефон, и мы каждый день по много часов разговаривали.
Это вообще было поветрие, разговоры с девочками по телефону. Родители жаловались, что я занимаю телефон слишком надолго, и к нам невозможно дозвониться. Но разговаривали мы, в основном, вечером, перед сном, когда телефон домашним нужен реже. Я говорил из своей комнаты, а Танька чаще всего из ванной, где сидела на батарее, подстелив что-то вроде сложенного в несколько раз полотенца, чтобы не вгрызалась в попу батарея, потому что вообще была мерзлячка, и потому что только ванная и туалет обеспечивали хоть какую-то приватность. Но не полную.
Танин отец страдал шизофренией, и его манией были магнитные поля электрических сетей. То, что потом стали обозначать шапочкой из фольги. Он тоже пытался как-то экранировать электрические сети, поставил в квартире множество выключателей и куда входил, выключал электричество. Это вызывало протесты домашних, особенно, если он выключал свет на кухне вместе с холодильником, который быстро начинал течь.
Танина мама жалела мужа и протестовала несильно, Танька с подростковым максимализмом, сопротивлялась более энергично, что приводило к конфликтам. Периодически, когда жизнь становилась совсем невыносимой, Танина мама или тетя Маня, родная сестра отца, ходили к психдиспансер к лечащему психиатру, сообщали об ухудшении состояния, и на следующий день приезжали санитары, и увозили несчастного Александра Михайловича в психушку на пару месяцев. Зоя Павловна, Танина мама, бегала в психушку с передачками, но на некоторое время в квартире воцарялся покой с царапинами на совести.
Александр Михайлович заболел после рождения второй дочери, Наташи, в начале 60-х, но удар по психике он получил раньше. В 17 лет летом 1941 он пошел добровольцем на Ленинградский фронт, практически сразу попал в плен, был интернирован в Германию, где использовался как работник на ферме, и если что и вспоминал об этом времени, так о пуховых перинах в немецких домах. Но вернулся он домой далеко не сразу после окончания войны, очевидно, как увидевший прелести западного комфорта, был отправлен на несколько лет в советские лагеря, о чем никогда не упоминал. Впрочем, как и дед Тани, дедушка Павлуша, он тоже попал в плен, кажется под Кёнисбергом, и точно также вернулся, спустя несколько лет после войны, пройдя советские лагеря.
Обо всем этом в семье не говорили совершенно, и Танька, заполняя разные анкеты, писала, что родственников в плену или сидевших в лагерях не имеет: о том, что это не так или не совсем так, она узнала потом или знала, догадывалась, но делала вид, что не знает.
После возвращения из лагеря, отец Тани кончил что-то вроде мореходки, работал на какой-то инженерной, кажется, должности, потому что его сестра, тетя Маня, была женой директора какого-то крупного завода, долгое время была правоверной коммунисткой, даже в конце жизни смотрела по телевизору трансляции партийных съездов, а в по молодости дома принимала высокопоставленных советских чиновников. Дядя Витя ездил на Победе с шофером, любил охоту, иногда брал с собой маленькую Таню, которая помнила, что дядя Витя порой стрелял в окно машины по воронам, якобы сырая печень вороны лечебная. Но в конце 50-х очень быстро, за несколько месяцев, сгорел от рака. Успел съездить в Сочи, позагорать, покупаться, поесть фруктов, вернулся, слег и умер.
После него осталась большая квартира на Васильевском острове, в бельэтаже, с капремонтом, и после смерти мужа тетя Маня предложила брату с семьей перебраться к ней. Никакой деловой жилки, конечно, не было, они просто бросили свои квадратные метры в коммуналке на Псковской улице, и переехали к сестре на Васильевский. Александр Михайлович уже болел, дядя Витя умер, защитить было некому, и он пошёл грузчиком. Таня рассказывала, как видела работающего отца из окна квартиры на Псковской, испытывая смесь жалости и стыда, так как одноклассники тоже это видели, знали и свое знание не скрывали.
Писания мужа о жене, мужа, потерявшего жену и искренне горюющего по этому поводу — верх банальности. Хотя все правда. Все его горести и переживания, как он видит в любой вещи, уложенной ее рукой или касавшейся ее руки — укол мучительного воспоминания, как он открывает дверь квартиры и по инерции с комбинацией ужаса и надежды ждёт, не раздатся ли шорох или приглушенный голос, разговаривающий по телефону, из дальней комнаты, не возникнет ли она в какой-то приблизительной хотя бы ипостаси из-за двери ванной или гостиной — при всей правдоподобности этих переживаний – они неизлечимо тривиальны.
И если я, по тем или иным причинам, решаюсь что-то написать, то только имея ввиду свою беспощадность. У меня нет и никогда не было тормозов при попытках понимания и поиска формулировки; не столь важно, откуда возник этот порыв настырного разоблачения любой поверхности вместе с попыткой спрятаться за ее приблизительной благопристойностью. Важно, что моя попытка распутывать корни всего и вся, отряхивать их от наслоений предыдущих интерпретаций, это просто часть натуры. И возможно, единственно пригодная сегодня часть, которую никогда не останавливал страх применения боли себе или, увы, другим, не из садистических устремлений, а просто не умея остановится и продолжая скальпировать реальность или то, что за неё выдается, в безостановочном ритме.
Да и, кажется, у меня не остается ничего другого, как рассказать все что было, начиная от знакомства двух неловких школьников, поступивших в специализированную физматшколу, и, вместе с взрослением на фоне невероятно трудной учебы, начавших факультативно познавать друг друга. В темпе и приемах, примерно одинаковых для всех или многих. От психологического ощупывания до физического, от сложной борьбы амбиций до первого сексуального опыта. А дальше уже потекла, хмурясь пеной на поворотах, река жизни, сначала студенческой, потом совместной; все эти школьные и институтские друзья и приятели, сначала страшно близкие, а потом не менее далекие. И все то, что случается у молодоженов из отчасти разных, отчасти очень близких социальных слоев, не упуская того, что случилось потом, жизни в вопиющей бедности и нищете, естественной если живите против общественной шерсти, в андеграунде и роскоши его некоторых обстоятельств (при очевидной убогости других). До в том числе того, что бежало и бежит вместе с тобой по тоненькой дорожке сбоку, вроде велосипедной, и смотрит, смотрит на тебе, твои надежды и потери. Мы же теряем в результате все, не правда ли? Но ведь этот соглядатай, которому вообще все похуй, все наши переживания и страхи, он лишь смотрит, запоминает, а потом и пишет, если его до этой процедуры допускают.
Но, прежде всего, конечно, я расскажу о ней, ее характере, ее привычках, норове и упрямстве, ее силе и слабости, которую она защищала с наибольшей силой, впрочем, как все, о том, что я понимал в ней и что стало для меня незаменимой акустикой, внутренней акустикой существования; и, конечно, о ее болезни, о том, как моя девочка умирала, мой единственный дружок, моя маленькая, родная умирала, доверяя мне и не доверяя, а я не сумел ее спасти. Пытался, в рамках стратегии расшифровки имени, и не сумел. И нет мне прощения, потому что я живу, а она нет.
Одно из неприятных свойств вещей: они долговечны. Слишком. Не все, конечно, но некоторые, и их достаточно, живут намного дольше, чем их владелец. Я этого по понятным причинам не видел или видел, не придавая значения, в России, но в Америке это противостояние, противоречие в виде вещей, намного более долговечных, чем их хозяева, проступило со всей откровенностью.
Вот, мужчина дарит женщине какую-нибудь драгоценность. Формально, юридически она принадлежит женщине, но очень недолго. Пока она жива, пока у зеркала или пока она по тем или иным причинам не решит продать ее, а потом начинается этот самый круговорот. И чем дороже вещь, тем она с большим основанием и козырьком переживает своих владельцев. Которые на самом деле номинальные владельцы, а по сути арендаторы. На вполне умозрительный срок.
Или семья покупает дом: особенно в хорошем районе, это рельефней, дорогой дом, и семья считает его своим, в зависимости – новый он или старый; но если вы, как я, живете в районе, который начал застраиваться несколько веков назад, то видите как со вполне кинематографической (лишь чуть-чуть ускоренной сюжетом) скоростью меняются хозяева домов. Вы видите, как то там, то здесь новые владельцы дома, построенного двадцать лет назад или в позапрошлом веке, въезжают со всеми своими пожитками, которые адаптируют, стирают вроде как различия меду чужим прошлым и своим настоящим. Но даже если это не просто дом, а фамильное поместье, оно редко оказывается в одной семье дольше, чем несколько поколений. Нет ни недвижимости, какая бы дорогая она не была, ни ценных вещей, которые живут с совершенно другим жизненным циклом, намного превышающим жизнь человека, который только арендатор, берущий вещь взаймы у будущего и только по наивности считающий себя собственником.
В сказанном нет ни тени, ни намека на сантименты или ламентации по поводу быстротечности жизни (или они проникли контрабандно), не успевающей за более монументальными и дорогими вещами, только соображения по поводу. Потому что собирался я говорить совсем о другом, о том, зачем мы покупаем вещи и почему их меняем, если это, предположим, дорогая электроника. Потому что по роду занятий и увлечений я окружен вполне (хотя и относительно) дорогостоящими фотокамерами, компьютерами, световыми и звукозаписывающими устройствами, и, как многие, почти постоянно ощущаю зуд обновления. И я примерно понимаю источник этого зуда – новая вещь как бы фиктивная новая глава, это так просто: заменить одну камеру на другую или компьютер на более мощный, и кажется твои возможности, твое мастерство возрастет. Всего лишь заплатить деньги.
Но некоторая честность, которая посещает всех нас, прерывает полет мечты: чем новая камера будет лучше именно в тех задачах, что ты с разным успехом выполняешь сегодня? Ничем, увы. Потому что в том, что нужно – фотографировать, скажем, бездомных и снимать видеоролики со своей говорящей головой, того, что есть, вполне достаточно. А избыточное останется избыточным. То есть лишним, как вес в рюкзаке при дальнем походе. То же самое касается компьютера или компьютеров, потому что мой основной компьютер, да, 2017 года, но с самым мощным на момент выхода процессором и памятью, которую я не в состоянии использовать полностью, делает все, что нужно. У меня ни разу не было задержки во время монтажа видео в мультикамерном режиме, с цветокоррекцией и проявкой лутов, ни разу, ни на мгновение. А рендеринг, то есть перевод внутреннего формата программы монтажа в формат для ютюба, то он почти равен размеру файла, то есть пятиминутный файл рендерится за пять минут десятиминутный за десять. И как мне обмануть себя и решиться на покупку нового оборудования, если старое вполне функционально? Причем особенность рельефа времени в том, что денег в кои-то веки достаточно (вы заметили, что деньги появляются тогда, когда они почти не нужны?), чтобы менять все каждый год, вместе с выходом новинок, но совесть, с суровым прищуром наблюдающая за попытками поддаться на уловки самообмана, говорит: хуй тебе, а не новый Мак. Жди, когда старый сломается. И не пой песню Сольвейг с припевом: не ломается же, блядь.
Понятно, что электроника, все эти камеры, микрофоны, звуковые карты с плагинами и компьютеры, в том числе, к счастью для нас все-таки устаревают или умирают намного раньше нас, поэтому мы можем смотреть на них сверху вниз, как на несмышленые инструменты, наши карманные приспособления, удлиняющие наши скилы как палка руку обезьяны. И за это мы любим их больше, чем холодное и презрительное превосходство всего избыточно дорогого, типа, драгоценностей и недвижимости, если она у нас есть, если мы взяли их поносить, они стоят почти как пирамиды с высоты не сорока, конечно, веков, но всего равно с перенесенным почти в бесконечность горизонта сроком использования, смотрят на нас и почти не видят. Сфинксы, наблюдающие за копошением внизу.
Здесь легко можно продлить рассмотрение самой жизни, которая точно также (или похожим образом) дается нам в аренду, и дело даже не в теле, с ним вообще все понятно, но и в том воздухе из знаний, умений, памяти и чувств, что раньше неточно именовалось душой, это тоже краткосрочная аренда. Мы арендаторы и эксплуататоры трудового народа – наших тел и душ, трудящихся в поте лица на плантациях этой самой жизни, но ведь всем удается оставить после себя возделанную полосу, так угнетавшую поэта, если она оказывается только пустым обещанием неснятого вовремя урожая. Резонно.
***
Этот текст я написал какое-то время назад, но все не мог понять, когда его опубликовать. Решил сегодня, потому что по разным семейным обстоятельствам сделать это позже, возможно, будет еще сложнее.
Есть два пласта, на которые хотелось бы обратить внимание по поводу прямой линии Путина, и вообще того генезиса, который Путин, стеснительный неяркий чиновник средней, на самом деле еще ниже, руки проделал: дабы предстать перед согражданами в роли мудреца и не допускающего ошибок вождя-отца нации.
Начнем с того, что Путин как типаж очень близок к ряду образов, созданных русской классикой: это, конечно, Поприщин Гоголя, Севастьяныч Одоевского и герой «Письма ученому соседу» Чехова. То есть такой вышедший на свет из народа самопальный мыслитель. В конце пути, то есть аккурат к прямой линии, на самом деле, конечно, раньше и уже давно — он превратился в вариант героя Шукшина «Срезал». Но для того, чтобы из малограмотного и не владеющего абстрактной речью чиновника небольшого пошиба он смог превратится в самоуверенного, хотя и столь же необразованного и неумелого резонера, должна была произойти процедура инициации. Он должен был прочти сквозь строй льстецов, который смогли его убедить, что он не полусумасшедший автор «Письма учебному соседу», а резонер, говорун, визионер, полагающий, что среди живых нет ему равных собеседников, жаль, что Махатма Ганди не дожил до такой радости.
Но что это за процедура инициации и превращения стыдливого неуча в самоуверенного вершителя человеческих судьб и возможно судьб всего мира, ведь его уверенность — или поза — что не столь важно, вполне может отправить его в умозрительный рай, которого не существует, а вот многочисленных оппонентов в ад, который более, чем реален.
В свое время Василий Розанов предположил, что за превращением маленького человека русской литературы в, условно говоря, чекиста, уверенного, что может пытать и уничтожать людей (несомненно более высоких по достижимому им смыслу), стоит русская литература. Мол, именно русская литература ответственна за трансформацию образа, которому несмотря, но и по причине его безграмотности и недалёкости, удалось превратиться в вершителя народных судеб. И хотя инвектива Розанова много раз оспаривалась и может быть оспорена сегодня: одно, кажется неизменным, за возвышением таких мало образованных и стеснительных людей, как Путин, стоит некритическое отношение окружения, споспешивавшее превращению нелепого пустозвона или стеснительного резонера в вершителя мыслей и судеб.
Казалось бы, ответ очевиден — ближий круг, который как печка, выпекает всех нас. То есть вот эти Ковальчуки, без лести преданные, Сечины, Ротенберги в кимоно, накинутом на правое плечо, и так далее. Но в том-то и дело, что они и сами — Поприщины и ученые соседи, им тоже, дабы перестать комплексовать по поводу вопиющей неграмотности и обретения позиции, позволяющей повелевать куда более сведомленными и осторожными на словах (а это и есть в каком-то смысле – ум), нужна была инициация.
И она была осуществлена: посмотрите на первых спикеров, референтов и пресс-секретарей российского президента/президентов, — они выходили из таких СМИ как КоммерсантЪ, в штате которого преобладали в поиске заработка не журналисты, а молодые ученые из самой что ни на есть либеральной среды. Именно они, как слой, как компьютерная программа «редактора», создавали и создали язык обольщения и самоутверждения для немой, безъязыкой номенклатуры, завладевшей властью, но не умеющей ее обосновать. Именно слой бывших советских интеллигентов, а скоро свободных интеллектуалов, пошли в услужение режиму, или составили массовку, хор утверждающий как печать сделанное и выпекли те крендели, которыми нас сегодня впечатляет тот же Путин, уверовавший свое право на банальность. Да и на стоящий за ним репрессивный механизм. Он научился затыкать рот несогласным и выстраивать всех в ряды и колоны. Но мантия полуобразованца у него с чужого плеча. И мы знаем это плечо.
Сегодня большая часть из них в эмиграции, и клянут, и высмеивают Путина, думая оправдаться за былое. Но удастся это вряд ли, потому что их игра уже сделана, они были приближены к телу или хору и создавали иллюзию многополярности, респектабельности, нормальности происходящего, пока были нужны. А потом со смехом или молча были выставлены за дверь.
Сегодня они в релокации клянут Путина на чем свет стоит. Но поздно и бессмысленно, Поприщин и ученый сосед превратился и освоился в позе наглого героя «Срезал» и тем, что ему уже сам черт не брат. Они, спасая жизни уехали от Путина, а я почти на двадцать лет раньше уехал от них. Потому что именно они поставили заслон моей книге о Путине, написанной в 2005. Они и потом в течение десятилетий ставили залон для моих публикаций, сначала упрекая в том, что я еще не вышел из подполья, веду войну которая давно кончилась и пишу никому не нужный неформат. Посмотрите, если не лень, мои публикации за десятилетия, например, на ресурсе Стенгазета. Я писал то, что они пишут спустя лавину лет, но тогда им хотелось комфорта, им казалось, что пасту в тюбик не вернуть назад, они были уверены, что Поприщин и Севастьянычне может превратиться в жестокого резонера, готового убивать тысячами и вещать помпезный бред с видом знатока,
И они все также держат оборону, не давая прорваться рефлексии на их позицию, потому что Путин — производная от их компромисса и безразличия, интеллектуального по сути дела дезертирства. А они — сегодняшние властители эмигрантских дум — родоначальники, угодливые и ответственные за то, что Путин право имеет бы тем, кем он стал сегодня. Но вложили ему уголь в грешный язык, и теперь поздняк метаться, его надо было ставить на место, пока он был Поприщин: маленький человек со скрытыми амбициями. А не сейчас, когда он не сомневающийся в своих правах, несет привычный неконвенциональный словесный мусор, поучают всех и мучает сеансами бессмысленных или обладающих совсем другим смыслом поучений. Лоснящийся от права на базар: уже все, дело сделано — этот фарш обратно не прокрутить. Только когда сама мясорубка сломается.
И дело, конечно, не во мне, одном из авторов, всегда писавших на том уровне, который мне доступен, не будем фокусироваться на личности автора, дело в фоне и системе. А именно в позиции конформистского самоупоения и триумфа, и были приближены к трону и стоявшим рядом. И теперь он может говорит как право имеющий «срезает» все остальные колоски под нож, и это время вспомнить о сотнях и тысячах молчащих сегодня людей, которые искали себя в то время, но не получили поддержки потому что неформат.
Некоторое время назад экономист Константин Сонин, против которого лично я ничего не имею, да и вообще дело не в личностях, дал интервью громко и кликабельно озаглавленное: Путин уебал страну об стену. В том смысле, что именно Путин отвечает за очередное и неминуемое отставание России, за некомпетентные решения начала войны и вообще движухи, человека без исторического горизонта и вообше перспективы. Но в том-то и дело, что это не Путин уебал страну об стену. Другие. Кто? Да вы и уебали, милостивые государи системные и не очень либералы? Путин в каком-то смысле -петрушка, кукла на руке фокусника, он действует давно по инерции, а вот инерцию создали те, кто ратовал: Путина в президенты, Кириенко в Думу, кто создавал язык немой власти, кто молчал и делал карьеру, вместо того, чтобы создавать конкурирующую систему ценности, по сравнению с которой имперская фанаберия фанаберией бы и осталось. А так – пожинайте посеянное. И не валите на Путина, — поздно.
Ситуация вокруг убийства главы крупнейшей страховой компании Америки United Health Care выходцем из привилегированной семьи и выпускником престижного университета Луиджи Манджони с совершенно неожиданной массовой поддержкой его практически во всех социальных сетях открывает для многих новое восприятие Америки. Штампом последних дней стало отношение к Манджони как к народному герою и Робин Гуду. Его аккаунты в соцсетях, вчера насчитывавшие несколько десятков подписчиков, сегодня переваливают за полмиллиона. Деньги на его адвоката, несмотря на противодействие ряда платформ, собрали почти мгновенно.
Из России США видятся оплотом капитализма, законопослушной страной с отсутствием социальной солидарности по европейскому образцу. Но на самом деле все намного сложнее, и о том, что американский официоз вызывает раздражение многих, свидетельствуют такие разнокалиберные вещи как частые школьные шутинги, эмоциональное осуждение Израиля и выборы того же Трампа, который парадоксальным образом идентифицируется как борец с истеблишментом (хотя многие догадываются, что он только делает вид, что борется против корпоративного слоя толстосумов). Но предпочитают за чистую монету принимать его обещания осушить вашингтонское болото, как и другие не менее фанфаронские обещания.
Но в любом случае такая интерпретация Трампа говорит о том, насколько далека реальная Америка от ее образа во всем мире, где она этакий самоуверенный мировой полицейский и транслятор ковбойской морали посредством экрана Голливуда.
Однако тот же Голливуд периодически давал многочисленные подсказки: и когда делал героями бандитов и грабителей банков вроде Бонни и Клайда, и когда показывал эталоном какого-нибудь Рэмбо, десятками убивающего продажных или просто выполняющих свою работу полицейских на радость своей и чужой публики.
Я же в связи с восторгами американской аудитории по поводу убийства главы UHC итальянцем с романтической внешностью вспомнил один эпизод из сериала про Джека Ричера в исполнении Тома Круза. Там есть сцена, в рамках которой герой убегает от полиции, и в какой-то момент выскакивает на широченный проспект и, видя далеко внизу улицы первые полицейские машины, выходит из своего автомобиля, который по инерции катится вниз, и на глазах десятков людей переходит улицу и встает в очередь на автобусной остановке. Прячется в толпе. В этот момент появляются многочисленные полицейские машины с сиренами, полицейские вертолеты, небо освещают прожекторы. И тут совершенно неожиданно начинают вести себя люди на автобусной остановке. Один снимает с себя бейсболку и протягивает его герою Тома Круза, другие встают впереди него, закрывая собой от полицейских. А ведь они ничего о нем не знают, не подозревают, что он сражается за условную правду с коррумпированными служителями закона. Они знают только одно: его преследует государство, и без промедления встают на его сторону, выбирая своих и чужих.
Я полагаю эту сцену одним из самых красноречивых свидетельств не просто напряжения в американском обществе и проявления воинственного и революционного анархизма. Человек достоин поддержки, если его преследует родное государство и полиция, которая меня бережет. И именно об этом говорит причисление убийцы главы самой богатой страховой компании к лику героев.
Да, у очень многих есть претензии к страховой медицине в Америке, для работающих и немало получающих представителей среднего класса, который не первый год исчезает прямо на глазах, переходя наверх или вниз, серьезное заболевание подчас становится причиной потери всего. Потому что вместе со страшной болезнью приходит понимание, что десятилетия отчислений на медицину не гарантируют оплаты операции или дорогостоящего лечения. Я знаю наших бывших соотечественников, скажем, из Молдавии, которые не то что зубы летали лечить домой, но и вообще имели чуть ли не билет с открытой датой, дабы успеть лечь на хирургический стол не в каком-нибудь престижном Massachusetts General Hospital, занимающем 5 место в мировой табели о рангах. А в неведомой заштатной районной больничке с бывшими советскими врачами, потому что иное просто не по карману.
Однако все намного хуже дороговизны медицинских услуг и порой недобросовестности страховых компаний: социальное напряжение в Америке на самом деле редко выходит наружу, оно скрывается по разным причинам, по которым и поддержка Трампа скрывалась от проводящих социологические опросы, потому что они, социологи, с той стороны зеркального стекла.
И да, есть повсеместные хорошие манеры и вежливость, которые вводят в заблуждение непосвященных, но те, кто способен разглядеть то, что происходит на глубине, не удивлены, что героем становится убийца представителя корпоративной Америки. И это если не приговор, потому что что такое приговор — надо еще выяснять, то проявление той отчасти анархической, отчасти революционной ситуации, которая не разрешается двухпартийной системой, меняющий республиканцев на демократов и обратно раз в четыре года. Не лечится это электоральными приемами, болезнь глубже, серьезней и непонятней, чем все то, что выговаривает пресса, считающаяся свободной. И только иногда что-то сверкает в небесах, и освещается картинка, от которой не по себе становится многим, если не всем.
