Главная » Архивы для M Berg

На смерть Коли Климонтовича

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Оригинал текста 

Я познакомился с Колей в начале 81, в январе, когда с беременной женой (вы не Алиса Фрейндлих, спросил этот большой специалист по актрисам) приехал в Москву читать в доме Лизы Никищихиной, куда пришли Женя Харитонов, Дима Пригов, муж хозяйки Женя Козловский, которого арестовали в конце года, и Коля. Высокий, яркий, стремительный плейбой с жестким рокочущим голосом и мягким, бархатным обаянием.
По его прозе проходила невидимая граница — ничего диссидентского, никакой чурнухи, сексухи, антисоветухи… Хотя сексуха была, но в постнабоковском ключе, очень куртуазная, ловкая и простая.
Он буквально только что выпустил книжку в советском издательстве, стань на цыпочки, и ты — член Союза писателей с его пожизненной рентой. Но как мне на ухо сказал Харитонов: вы не смотрите, что Коля — плейбой, он умный и тонкий, и понимает, что сегодня в неофициальной литературе сделать можно куда больше.
Да и не взяли его в совпис — витальность, бурное жизнелюбие, советский писатель должен быть более пресным.
Коля не стал властителем дум, как Дима Пригов, когда пришла обманная свобода, он удивительным образом писал так же, как раньше, для него политика не рифмовалась с эстетикой.
Потом пошел за деньгами в «Коммерсантъ», где от культуры перешел к светской жизни. Но свободолюбие выбивало те же искры и звезды из глаз, что и при столкновении с совком. Пытаясь разнообразить скучную полосу московской светской жизни, он упомянул о тихой охоте, мол, приятно зимним снежным вечерком уколоть вилкой масленок, облепленный укропом (намек на Розанова) и найденный самолично на лесном пригорке под елкой. Под водочку, конечно. Как ни странно, это послужило источником скандала: его вызвали наверх и сказали: наша читательская аудитория не ходит в рваном пыльнике за грибами, она покупает грибы в шопе.
Кстати, за это высокомерие, снобизм, за глупый антидемократизм, за желание жить в обнимку только с богатыми, — вам и Путин на блюде, и все прелести Крыма.
А Коля написал роман о «Коммерсанте» — «Последняя газета».
Он писал, жил, пил с огромным аппетитом, и сегодня его не стало, он теперь вместе с Димой Приговым и Женей Харитоновым придумывает Клуб посмертных беллетристов. Нам же остается только читать.

Донбасс rising

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Начал смотреть сериал про присоединение Донбасса к России: совпадений множество, есть и Стрелков-Гиркин, и Русский мир, и ополченцы из местных, и добровольцы, даже аналог казаков. Все показано с точки зрения России: то есть русские — благородны и самоотверженны, хотя порой простодушны до слез, а хохлы — коварны и жестокосердны. Единственная разница — пальмы, пустыня, кактусы — да и как без кактусов, если речь идет о присоединении Техаса к Америке через промежуточный этап — независимость от Мексики.
Сериал так и называется «Texas Rising» — восстание Донбасса, то есть я хотел сказать — Техаса. 1836 год — в России еще Пушкин не послал первый вызов Дантесу, нет даже железнодорожного вокзала (нельзя дышать, и твердь кишит червями) в Павловске, а здесь американские переселенцы (при осторожной поддержке Америки) борются за свободу от Украины, я хотел сказать Мексики во главе с Порошенко, то есть Сантой-Анной.
Понятно, что и разночтений не меньше. Попробуйте усадить Порошенко на лошадь и пустите ее галопом: даже не хочу загадывать результат.
В этой разнице декораций времени, как ни странно, вся суть: Путину хочется переиграть Запад вместо Николая-Палкина. Он думает в тех категориях, которые не прошлый век, а позапрошлый. Территориями, географией, оловянными солдатиками, колониями и метрополиями. 1836 — удивительно точная дата путинских апелляций. Он хочет быть как Америка, отбирающая у Мексики Техас и Калифорнию без малого два века назад, когда территория — это не жернова на шею и в пруд, а понты и безопасность: скачи Обама на гнедой два дня и три ночи — не доскачешь.
Время колониальных войн прошло, потому что территория — налог и оброк, свою бы прокормить. Пуэрто-Рико давно просится стать американским штатом, но штаты думают: а нужна ли нам эта головная боль. Поэтому впереди у Палкина не Калифорния с Техасом, полным нефти, а позорно проигранная Крымская война: хочешь играть в позапрошлый век, получи по счету, который затерялся во времени.

Мандат на войну

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Оригинал текста 

Любопытна полемика в либеральной среде вокруг сакрального числа поддерживающих Путина и Крымнаш — пресловутые и неоднократно подтвержденные 86% опрошенных. Если первая реакция была окрашена в цвета ужаса и растерянности, то впоследствии для объяснения разрыва сразу нескольких мифов (прежде всего, мифа о духовности, доброте и мудрости простого народа) стали использовать две стратегии.

Стратегия недоверия не столько процентам поддержки, сколько методам опросов и вообще квалификации и независимости социологов, их проводящих (хотя именно российская социологическая школа в лице, скажем, Левады-центра, одно из немногих достижений постперестроечной науки). Мол, система опроса, разработанная в другие времена, не гарантирует корректность опроса в ситуации перехода общества от персоналистского режима к неототалитарному.

Вторая стратегия: поставить под сомнение реальность взглядов респондентов с упором на их мнимость, за которой респондент может легко спрятаться в трудные времена. Мол, поддержка Путина – это демонстрация лояльности, то есть не более чем зонтик, вынутый во время дождя. Дождь кончится, зонтик уберут, все чисто, как и не было.

То есть, нет никаких 86 процентов поддержки имперской политики властей и курса на фундаментализацию, а есть некоторая иллюзорность, психологически обоснованная. Смысл которой — не ссориться с властью и переждать трудные времена. Моральная поддержка, возможно, и есть, но она никак не реализовывается на практике: ни выйти на митинг в поддержку войны с Украиной, ни отправить на войну своих близких — желания не возникает. И, значит, относиться к этим цифрам надо снисходительно, это не более чем выражение обычного для массового общества конформизма и поддержки большинства.

Наиболее отчетливо эта позиция выражена у Екатерины Шульман.

«Потому что, когда мы говорим о большинстве или о нажатии на кнопку «Крым наш», которое активизировало архаические пласты сознания, мне все время хочется спросить: хорошо, нажали на кнопку, и чего люди сделали-то после этого? Ну, хорошо, они все бурно зааплодировали и стали смотреть телевизор с удвоенной силой. Дальше что? Даже по тем опросам, которые мы имеем, видно, что это эйфорическое настроение весны 14-го года, оно уже к осени сменилось какой-то депрессией, опять же тревожным смотрением в будущее и так далее. Вот вам и вся кнопка».

Столь же скептична Шульман и по отношению поддержки большинством России фундаментализации, затеянной властями в рамках переформатирования общества в ответ на протестные настроения. «Преследователи новороссийских танцовщиц, ненавистники «Детей-404» и инициаторы антиабортного законодательства не хотят стать праведниками, выполнить свой моральный долг или попасть в рай. Они не испытывают праведного гнева – они его имитируют. Их волнует не мораль, а выживание любой ценой – иными словами, нечто идеологически противоположное любому моральному кодексу, традиционалистскому или либеральному».

По мнению колумниста газеты «Ведомости», положение путинской России определяется двумя тенденциями, которые не зависят от поведения властей: нарастающими проблемами с добычей и продажей газа и нефти и демографической ямой, в которую входит Россия. Ямой, возможно, небольшой, но фатальным образом влияющей на возможность проведения агрессивной политики нынешними властями:

«С точки зрения социальных процессов, такие вещи, как агрессивная военная политика, массовые репрессии или, наоборот, какой-то модернизационный проект – тоталитарный или демократический – требует демографического навеса в виде большого количества этой вот молодежи, которая готова что-то убивать, умирать, реформировать. У нас этого нет и не будет, в ближайшие десятилетия не будет. То есть сейчас будет некая демографическая яма небольшая за счет того, что придет время размножаться поколению 90-х, а оно немногочисленно само по себе, оно в свою очередь представляет эту яму… «.

То есть даже если у властей и наличествуют агрессивные и экспансионистские замыслы, они не смогут осуществиться 1)из-за фиктивной, мнимой поддержки большинства, не готового перейти от слов к делу. И 2)из-за недостатка ресурсов, как материальных, так и демографических.

Что позволяет исследователю занимать позицию сдержанного исторического оптимизма: громкие заявления являются лишь поддерживающей психологической терапией; сбросить режим вряд ли удастся, но в перспективе будет лишь имитация агрессивности. А по сути, длительный застой, на который и ресурсов и социальной поддержки сил хватит.

Позволю себе не согласиться. Идея антагонистического противоречия между словами и делами — старая русская идея. Она была многократно опровергнута, в том числе такими известными психологами как Джордж Мид, Соломон Аш или Стенли Милгрэм и социологами как Пьер Бурдье. Слова не противоречат делам, а предшествуют им. Сначала совершается символическая революция в умах, а потом эти изменения проявляются в революции реальной.

Слишком много примеров, подтверждающих именно такую последовательность событий, и слишком мало — опровергающих ее. Французское просвещение, деятельность энциклопедистов, подготовивших умы к возможности воплощения этих идей на практике, в политике, в реальной борьбе предшествовали французской революции. Как, впрочем, и другим, в том числе — американской. Литературное оппонирование самодержавной власти в России привели к созданию символического полюса противостояния и как результат череде политических революций, разрушивших основание, казалось бы, непоколебимого и традиционно чтимого большинством феодального строя. Идеи массового буржуазного общества, артикулированные в терминах политической борьбы, разрушили германскую, австро-венгерскую империи. Ценности секулярного общества, возникшие в Османской империи, способствовали ее разрушению. Образы и символы национальной обиды оформились в идеи немецкого национал-социализма и привели к власти нацистов-практиков, которые решились на войну с половиной мира. Это наиболее хрестоматийно известные примеры.

Есть исследования, увязывающие определенные идейные и художественные течения, приобретающие общественный резонанс, с последующими политическими трансформациями. Хотя любые попытки найти формулу опережения реальной революции символической плохо верифицируемы, такие попытки делаются. Андрей Крусанов в исследовании русского авангарда полагает, что в отдельных случаях символическая революция опережает политическую на 8-10 лет.

«Так, именно модернизм, возникший в 1890-х… послужил предвестником революции 1905 года, а возникновение русского авангарда в 1907–1908 годах предупредило грядущие катаклизмы 1917-го. Свою схему автор готов распространить и на более поздние периоды: рок-н-ролльный всплеск конца 50-х — студенческие революции 1968-го, а наша перестройка, получается, может быть выведена из постмодернистских и концептуалистских поисков конца 70-х — начала 80-х».

Понятно, что любые числовые коэффициенты трудно доказуемы, но то, что «идеи, овладевающие массами», редко остаются нереализованными, так же точно, как утверждение, что войне и революции (контрреволюции и т.д.) всегда предшествует «война по поводу слов».

Можно спорить о том, в какой степени убеждения 86 процентов являются индуцированными пропагандой и в определенной степени мнимыми, пассивными, лоялистскими. Хотя не меньшего внимания заслуживают предположение, что это не путинская корпорация, заинтересованная в сохранении своей власти, индуцировала всплеск агрессивного русского национализма, а, напротив, русский национализм в его традиционной имперской ипостаси заставил путинские власти откликнуться и использовать его.

Что же касается предположения, что имперский крымнашизм — это пассивная и иллюзорная субстанция, не реализуемая делами, то какими еще собственно делами, кроме подтверждения легитимности начатой войны против Украины, должна проявиться в реальности эта поддержка? Антивоенными митингами? Их устраивают оппоненты 86 процентов. Отказ воевать и гибнуть в Донбассе? Публичный плач по убитым? Этого не происходит.

И мандат на расширение масштабов войны у властей есть, потому что символическое подтверждение восстановления образа советской империи в тех пределах, в которых это окажется возможным для властей, уже получено. Как распорядится власть тем символическим заказом, который она получила в обстоятельствах нехватки материальных и демографических ресурсов, — дело власти. Но свое дело 86 процентов сделали (и продолжают делать), соглашаясь на войну от их имени. И на структурную фундаментализацию общества.

Развилка

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Когда я думал, что проигранная война к лицу России (хотя кому она не к лицу, если поверить поэту), я имел в виду, что русские понты — это типа заскок: с соседями, за рулем, в быту, c бабами амбиции прут изо всех пор, как пот в жару. И не освободившись от неоправданных амбиций, России не увидеть себя в полный рост, как видят другие; смотрят на нас с ужасом — не как на потомков Чехова и Толстого. А исключительно Лимонова и Прилепина.

Россия глядит на себя в зеркало, где муть и сон туманящий, и видит себя Владимиром Красным Солнышком с гаремом из моделей дома культуры в Луганске, которому шахиншах Персии позавидует, а султан Багдада просто ощутит огорчительную  некомпетентность, как Ленин при разговоре о стихах Маяковского.

Срочно нужна хина: поражение в войне, затяжные неурожаи и цены на нефть по стоимости выдохшегося боржоми без крышки. Или полноценный мудак на троне. Причем такой мудак, чтобы в жопе от радости пело: не бывает такого никогда, чтобы не видел дальше первого шага, а себя считал Спинозой и Каспаровым, а вокруг подпевали с восторгом и соплями будто он не мудак набитый, а пентюх, способный освоить таблицу умножения.

Но уже понятно, что одного мудака, дабы освободиться от восторженного самомнения – мало; надо брать не умением, а числом — и мордой в недоеденные щи потыкать, и  позорное поражение в войне в мокрых брюках ощутить, и с репутацией пожить, что хуже не бывает, как у обидчика помещика Максимова, способного только хвастать, пить огненную воду как квас  и нос задирать к переносице.

Гарантий, конечно, нет, но если навалиться толпой, завязать рукавами от смирительной рубашки и долго стучать скрюченным пальцем по сухому лбу: вернись, вернись в Сорренто нормы, идиот, вернись, пидор, пока приглашают. Может, и вернется. Чем черт не шутит. Хотя вряд ли…

А так прогноз короткий: акцидент, кровавый и неизбежный, от которого крыльями белыми и иллюзорными не отмахнешься. Потому что акцидент этот — судьба-индейка, или мак-фатум, как написал сноб, в простоте не умеющий ни слова. Но пути два: любо костюм с чужого плеча будет забыт, и луч, наконец, мигнет сквозь пыльное оконце. Либо тебя рано или поздно запрут, посадят на цепь дурака, и сквозь решетку как зверька, дразнить тебя начнут. Причем — поделом.

Отцы и дети

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Оригинал текста  

Дочка Бродского, ошарашившая российскую интеллигенцию идеей отказа от монетизации культуры, продемонстрировала зоркость, предположив, что между обществами потребления и советской системой, точно так же построенной на деньгах, есть определенное сходство. И только показалась наивной утописткой. То есть да, общество вне монетизации — это утопия, но не больше, чем Гриша Перельман, не взявший у общества потребления миллион.

Он-то Анну Бродскую, скорее бы, понял и, что еще интереснее, может быть, и поддержал бы. Ведь он тоже против того, чтобы за искусство (искусство мысли) платили. Но Перельман принят на правах юродивого: возьми миллиончик, возьми миллиончик, — не берет. Паниковский-навыворот.

Юродивость в варианте российских либералов — антибуржуазность. Как-то я, навлекая на себя шторм непонимания, упомянул о разнице между честью и честностью, где последняя есть такое же перерождение первого, как культура и культ, бабочка и гусеница.

Честность — это бухгалтерский вариант мутации образов чести в массовую эпоху. Нам, понятное дело, не до жиру быть бы живу: у нас начальство врет как сивый мерин и не икает. Нам до честности как до Марса на кукурузнике: а вы о том, чтобы не брать деньги у общества, которое презираете. Хотя здесь речь идет об очень узком, как луч, коридоре конформизма: маленькие деньги взять почти не западло (Перельман, не знаю, получал ли пенсию, но на пенсию матери, возможно, жил, пока не услышал викинга зов, да и Анна Бродская живет на пособии). А вот взять у этих сумасшедших Паниковских миллиончик — совершенно невозможно.

Девочка — вежливая, о стихах папы сказала осторожно, чтобы не обидеть яростных поклонников — читала мало, торопиться некуда, на жизнь приключений хватит. Но если она начнет читать по-русски, я не уверен, что папины стихи, безусловно, окажутся ей близки. Не из-за имперской иллюзии, не из-за образной сложности, а из-за буржуазной простоты, которой Бродский не чурался. И гонорары любил, при мне рассказывая, что писал свои эссе о Венеции (Набережная неисцелимых) ровно до тех пор, пока за них платили. Платили бы дальше, писал бы еще. Платить перестали — цикл приказал долго жить. Контракт.

Кстати, вот цитата прямо оттуда: «Самое большое будущее у денег. Оно такое большое, что деньги воспринимаются как синоним будущего и стараются им распорядиться». Индуцированная ирония входит в предложение как в пакет.

Понятно, отказ от монетизированных отношений — это, скорее всего, проявление зрелого, усталого и богатого общества, в котором можно мечтать и размышлять о безденежье, как о глотке воздуха и самом радикальном варианте свободы. Но это когда денег куры не клюют. Но когда у вас на водку не хватает, монетизация души происходит с таким глубоким и стремительным погружением, что эта утопия кажется тем, чем кажется большинству: фанаберией и выражением типа «с жиру бесится».

Я просто хочу отметить, что и утопий у нас, кроме утопии рынка и противостоящей ей (и еще более архаичной) утопии нации, больше нет. Кончились. И девочка могла бы поучить и нас, и своего папу. Вопрос: поняли ли бы они/мы, о чем речь? Вряд ли.