Главная » Архивы для M Berg

Не стреляйте в пианистов

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Жалобы на плохую игру российских футболистов, мне кажется, беспочвенны, как мечты славянофилов. Вряд ли они могут больше того, что показывают. Способность к тому или иному виду спорта — в основном, врожденная. Помню, что Леня Гиршович, анализируя талант скрипачей, утверждал, что способность к вдохновенной и виртуозной игре чисто физиологическая. Или есть эти сверхбыстрые сокращения мышц (и соответственные реакции в мозгу) или нет.
Скрипач ничем не отличается от Майка Тайсона. И тот и другой имеют уникальные физические данные, развиваемые, безусловно, трудом (репетициями, тренировками). Но если ты не Месси, то будешь играть на том уровне, который определила тебе природа. Можно, конечно, задаваться мистическим вопросом, почему футбольная уникальность встречается у русских реже хоккейной или фортепьянной? Но ответа не будет. Понятно, что учитель/тренер имеет значение, но не более, чем вилка, которой взбивают белки для гоголь-моголя.
На одних почвах растут кактусы и пальмы, на других березы и крапива. Хоть усрись, но из Аршавина Марадона не вытанцовывается. То есть вырастают время от времени карликовые пальмы с кривым стволом: так и за это благодарить надо патриарха Кирилла: спасибо, что не окропляешь святой водой мячики. Российский футбол — точно такие же понты, как крымнаш. Если доход не от билетов и рекламы, а из бюджета и черной кассы олигархов, которым Путин крутит яйца, то на выходе незаменимые как «Место встречи» — Игнашевич и братаны Березуцкие.
Почему-то на переходе от Ельцина к Путину поперла наша карликовая пальма: год пёрла, два, а потом перестала и опять пошла крапива. Матч Россия-Голландия в 2008 был солнечным миражом перед погружением в густую тень. Я не хочу сказать, что физиология есть производная от свободы. Физиология есть производная от физиологии: но если очень хочется верить, что это футбольный бог карает Путина за высокомерие дебила, то почему нет?

О сходстве власти и оппозиции

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Оригинал текста 

Хотя деление на левых и правых либералов во многом устарело для Европы (где давно властвует неолиберализм или просто новые) и носит более символический и метафорический характер, оно отчасти сохраняет свою актуальность в других политических пространствах. Например, в США, где демократы во многом являются левыми либералами. В то время как сами республиканцы  это — правые либералы и консерваторы (неоконы).

В этом смысле интересно посмотреть на политическое (точнее, конечно – псевдополитическое) противостояние в России, где, понятное дело, нет политических партий, кроме назначенных Кремлем на эту роль. Но есть подчас латентные политические убеждения (или их образы) и что-то похожее на политическую логику тех или иных сил.

В ситуации перехода от персоналистского и лениво авторитарного режима Владимира Путина к куда более жестко авторитарному и отчасти тоталитарному (я бы сказал неототалитарному, не смотря на сходство с корпоративным государствомМуссолини или режимами Латинской Америки) трудно не заметить принципиально новые черты, в том числе – намеренную политическую амфорфность и декоративность. Политическими убеждениями является социальное выживание во что бы то ни стало. Как и недопущение какой-либо политической конкуренции, угрожающей монополии на власть той корпорации, которая эту власть в свое время приватизировала.

Однако эта банальная констатация не отрицает псевдополитическую и экономическую логику поведения властной корпорации, очень часто противоречащей собственной пропагандисткой риторике, что является по-своему интересным явлением. Риторически позиционируя себя как обращенную к самому широкому электорату, прежде всего, к его беднейшим и наименее образованным слоям (то есть по многим заявлениям как бы лево-ориентированная), властная путинская корпорация проводит политику по сохранению преимуществ наиболее богатых слоев, получивших свое состояние в результате номенклатурной перестройки и номенклатурной приватизации. То есть отчетливо правая (и отчасти похожая на американских республиканцев).

И если прибавить к этому обстоятельству неоднократные заявления о губительности для России и невозможности пересмотра итогов приватизации, то есть де-факто заявления о священности частной собственности (в реальности эта собственность, конечно, не частная, а корпоративная), то нетрудно увидеть в этой политической стратегии черты правого либерализма.

Понятно, что никакой защиты прав человека и прочих либеральных свобод в реальной политике властной путинской корпорации не сыскать. То есть найденный нами правый либерализм является во многом усеченным и фиктивным, но даже при учете отчетливых фашистско-корпоративных тенденций последнего (послекрымского) времени, обстоятельства, в которых сложились состояния путинских олигархов, — это обстоятельства праволиберальной идеологии, переходящей в просто крайне правую.

Теперь бросим взгляд на политический портрет российской оппозиции. Разумеется, она политически разношерстна, хотя ее политический спектр и существенно сузился вместе с войной против Украины и перехода ряда противников власти среди левых и националистов на государственно-патриотические позиции (и выходом, по крайней мере, временным из числа реальной оппозиции). Но если внимательно посмотреть на политические предпочтения тех немногих сил, что продолжают оппонировать путинскому режиму, то мы с удивлением (конечно, кажущимся, ведь мы к нему готовы) обнаружим, что и ядро путинской оппозиции — это тоже правые либералы.

Понятно, что здесь, в отличие от властной корпорации, риторика защиты прав человека и прочих либеральных свобод является не служебной, а напротив — основной (возможно, гипертрофированно пропагандистской, подаваемой как совокупность естественных прав и свобод), но в любом случае либерализм присутствует. Однако, оценивая предложения по экономике (если они высказываются) или пакету предлагаемых реформ (обычно это наивное требование вернуть действенность институтам гражданского общества), политические предпочтения оппозиционной элиты остаются также праволиберальными.

То есть точно так же отвергается идея пересмотра результатов номенклатурной ельцинской приватизации, сохранения в неприкосновенности крупных олигархических состояний, сохранения плоской шкалы налогообложения и прочих праволиберальных компонентов. И при этом сохранение бюджетного финансирования, которое давно стало иглой наркомана, на которой сидит большая часть российской интеллигенции.

Да, не всегда риторика оппозиционных спикеров распространяется до формулирования аспектов экономической программы после обретения (в далекой или близкой перспективе) власти, очень часто именно эти части программы оказываются в зоне неслучайного умолчания. Однако, казалось бы, разоблачительные сообщения об общих светских тусовках представителей власти и оппозиции, которые продолжают старые дружеские отношения, не так и удивляют — да, одни находятся у власти, вторые ей оппонируют, подчас вроде бы жестко, но политические убеждения и социальные интересы у первых и вторых очень часто совпадают. Ни революции, ни пересмотра итогов приватизации, ни социального государства с его леволиберальнойзаботой о социальных неудачниках не хотят ни власть, ни оппозиция.

У этого парадоксального сходства несколько объяснений.

Легко вроде напрашивается самое простое из них, что оппозиция — фиктивна, что она предоставляет собой только видимость, что все (ну, почти все) продались или постепенно продавались, начиная с перехода на бюджетное финансирование культуры. И на самом деле оппозиция просто хочет занять место власти, политически и идеологически от нее не слишком отличаясь.

Не взирая на широкую распространенность этой интерпретации, особенно в провластных кругах, она вряд ли так уж убедительна. Возражение, правда, только одно — тот самый акцент на либерализме, на правах, свободах, институтах, о которых много говорит оппозиция и которые в условиях отсутствия нормальной политической конкуренции во многом являются ее политическими обещаниями.

Понятно, от них вроде бы, как от избыточной риторики, можно отказаться, как это сделала в свое время путинская корпорация. Но провернуть этот трюк еще раз, тем более сегодня, когда авторитарное государство превратилось или превращается на наших глазах в корпоративное (говорить фашистское или нацистское очень не хочется, потому что это неонацизм и неофашизм эпохи Фейсбука и интернет-телевидения) вряд ли возможно: символические обещания тяготеют к их материализации. В какой степени этот довод является убедительным, решает каждый читатель. Хотя и все сомнения не менее обоснованы.

Однако тот факт, что оппозиция в стране, где общество преимущественно придерживается левых популистских взглядов, упорно отстаивает свою праволиберальную направленность, имеет и другие объяснения. Первое: практически все левое и даже отдаленно отдающее социализмом скомпрометировано советским периодом. И эта детская боязнь левизны застит глаза. Второе: риторически сама власть отстаивает (или отстаивала) левую политику, и логика противостояния вроде бы требует занимать противоположную позицию.

Но, как мы убедились, на словах являясь левой, властная корпорация занимает правую и все чаще крайне правую политическую позицию, находящую все большую, отчетливо нарастающую поддержку у населения (как бы не смеялись и не опровергали некоторые эти пресловутые 85-86 процентов). А это приводит к тому, что, стремясь отличаться от власти, оппозиция политически к ней только приближается в глазах внимательного наблюдателя.

О том, что этот правый либерализм тотален для оппозиции, свидетельствует достойный акцентирования факт, что правыми либералами являются практически все (за ничтожным исключением) более-менее известные фигуры — оппозиционные политологи и журналисты, политические активисты и редакторы независимых СМИ. Перечислять неохота, легче, казалось бы, назвать исключения, но их почти нет, статусные либералы — правые. А левые — маргиналы, которые там, за линией политического горизонта. Или в тюрьме, как тот же Удальцов.

Понятно, что реальный шанс не только оппонировать власти, но и просто спасти кого-то или что-то в этом потоке популизма, захватившем большую часть страны, — это занять сильную политическую позицию (увы, пока псевдополитическую). Позицию по типу современных европейских интеллектуалов. То есть осуществить дрейф от правого либерализма к левому, к идее социального государства, к пересмотру результатов номенклатурной приватизации, лишению путинской властной корпорации экономического фундамента и, возможно, к реабилитации таких инструментов политической борьбы как восстание и революция.

Без этого поворота, без уточнения своей перспективной программы, которая не должна оставаться в зоне умолчания, превращение в реальную политическую силу будет оставаться проблематичным. Да и наиболее светлые стороны противоречивой русской культуры — это поддержка (чаще, конечно, декларативная) слабых, безымянных и павших. Без народопоклонения, без неуместного возвеличивания состояния необразованности и социальной невменяемости. Но все равно поворот в сторону социального государства и тех, кто обделен: умом, происхождением, социальным капиталом, надеждой — реальная и политически достойная позиция.

Как научить Путина говорить правду

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Путин, как, впрочем, и любой российский чиновник (хотя и не чиновник тоже) врут с такой удивительной легкостью, что дух захватывает (сказал бы человек прекраснодушный). Но так как наше прекраснодушие кончилось так давно, что и вспоминать неохота, вспомним другое. Например, как Мамардашвили объяснял появление чувства достоинства и личности в современном смысле? Двумя, как мы помним, обстоятельствами: инквизицией и кольтом.
Инквизиция — для нас просто предшественница сталинских застенков — обозначила уровень личной ответственности, очертила границы личности, выделила ее из хора. Православный врет и не краснеет, потому что врет внутри хорового пения, личности еще нет, отдельный голос перекрывается другими, как слой масла — где именно наш, с отпечатком ножа с зазубринкой, если сверху еще множество слоев, единых как дыхание.
Второй аргумент Мамардашвили — кольт. Система саморегуляции общества вне социальных и кастовых границ и охранитель личного достоинства. Не вежлив, не учтив, не выделяешь оппонента из фона — пуля уже летит ставить точку в споре. Достоинство и корректность синонимичны осторожности и границам личности — переступать, наступать на пятки, хамить, дышать в затылок, забывать о нормах вежливости — опасно для жизни.
Получается, что лечение от вранья — насилие, увы. Конвенциональное. Штрих естественного отбора: лечит от попытки спрятаться в толпе, уйти от ответственности за сказанное и сделанное, своеобразный дуэльный комплекс в ситуации когда на кону не честь, а честность. Предвестие суда, если суда нет.
Увы, ни инквизиция, ни Дикий Запад не ворвутся освежающим сквозняком в пошехонские равнины. Но история изобретательна, она находит довод даже тогда, когда убедить и рассеять массовое заблуждение, кажется, нет шансов. Шанс есть всегда. Он просто тем суровее и беспощаднее, чем менее представим. Представим пляж, Коктебель, душа, стремящаяся за мыс туманный Меганон, то есть наживка капкана, а что там таится в черной металлической глубине, что щелкает пиздой с зубами, когда капкан объявит третий акт и занавес: неизвестно, пока не раздался звук щелчка.
Объявление в газете: лечу от сглаза, порчи, курения и наркомании-алкоголизма, лечу от вранья. И Путина научите? И Путина (с усмешкой). И Патрушева? Да хоть Сечина. И всех остальных (с недоверием). И всех остальных. И что — бесплатно? Нет, не бесплатно, но у каждого будет своя цена. А берете недорого? Дорого, еще как дорого, но фирма (веников не вяжет) качество гарантирует, даже квитанцию отслюним.

Исто(Е)рические лепетания, или путинские 89 процентов

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Оригинал текста 

Для тех, кому (как и мне) все эти 86%, а теперь и 89 — серпом по яйцам. Как же вас теперь называть, господин великий богоносец? Ты, блять, с какого Марса сюда прилетел? Но в том-то и дело, что есть способ боль-тоску если не унять, то поставить в ряд. Хрестоматийный, кстати. Хотя статистика, продажная девка международного империализма, появилась, как отдельная дисциплина, естественно, в немецкой земле, в один год с изобретением чистого цинка и рождением Гойи (но и в Древнем Риме, да и в не менее древнем Китае опросы населения проводились).

Нам, однако, может пригреть душу другая цифра — 91% поддержки Джорджа Буша-Иракского, объявившего войну «международному терроризму» (а это самый высокий рейтинг среди американских президентов). Но когда в следующую каденцию Буш-Младшенький ушел с поста, то его уже ненавидели 71% былых почитателей (самый низкий процент, такие вот деревянные качели). То есть начинать войны (итак понятно) все горазды, подкидывать вверх крахмальные чепчики и кричать ура, но и от расплаты за них никуда не деться. И наш Вова-Питерский общей судьбы не избежит.

Кстати, его надежды на то, что жадность победит у американцев и европейцев желание вступаться за Украину, не были, как мы понимаем, беспочвенными. Сразу после прихода Гитлера к власти только Америка выделила Германии новые кредиты на общую сумму в 1 млрд. долл. И даже в 1941, когда вовсю шагала по планете Вторая мировая, американские инвестиции в экономику Германии составили 475 млн. долл. А кто был главным лоббистом немецких интересов на Уолл Стрите и в Белом Доме? Конечно, Кеннеди-Старший, посол в Англии и поклонник Гитлера. За желание Рузвельта спасти многострадальных европейских евреев называл того «еврейским продуктом» (чем не Жирик?), препятствовал эмиграции евреев в Америку, предлагая отправить их в Африку голыми гулять. Между прочим, в начале века именно он изобрел первые избирательные карусели в Бостоне, заставляя зависимых от него ирландцев голосовать помногу раз на разных участках.

Я это только для того, чтобы напомнить, уникальности в России не так много, как кажется с досады. Да, волчьи ямы патриотического мракобесия были у всех, у нас, увы, поглубже и поширше. Русская история – пылесос, все говно притягивает. Но не мы их изобрели и не первые в них попали. Жизнь, правда, одна, как ни странно, а из путинской жопы выберемся ли при дневном свете — еще вопрос. Но самообман все равно — не русское ноу-хау, просто нам до ошибок их Гекубы насрать и забыть, а свои колют (ресницы, в груди прикипела слеза), как правда в глаза.

Три истории

от | Янв 25, 2019 | Статьи 2015

Оригинал текст 

Расскажу-ка несколько историй о неканонической Америке.

Пару недель назад у меня случился автомобильный казус с приговором: transmission slipping. Говоря по-русски: сцепление проскальзывает. Или коробка передач дышит на ладан. Умные люди в такой ситуации сразу машину меняют, а мне по разным причинам неохота. И вещи люблю старые, и деньги для другого нужны.

И подсказали мне золотого мастера по этому делу. Я ему звоню и спрашиваю, сколько примерно будет стоить замена коробки передач. А он, выспросив параметры машины, говорит: перезвони, мол, в понедельник, надо посчитать разные варианты. Звоню в понедельник, он, как мне кажется, не сразу меня узнает, а потом просит позвонить в среду. Не успел, наверное, занятой и востребованный. Звоню в среду, он чего-то тарахтит, мол, нет у него сейчас времени, да и вообще — и тут разговор прерывается.

Я, конечно, в некотором недоумении, грешу на свой английский, а через некоторое время принимаю решение заехать к нему в мастерскую и поговорить лицом к лицу. Нет, я прекрасно знаю, что без назначенного заранее appointment (встреча, прием) никто моей машиной заниматься не будет. Но я вроде как договориться о том, надо ли вообще делать и сколько вся эта лабуда стоит. Тем более что я вроде как по знакомству. По блату, по-нашему.

Приезжаю. Захожу. Сидит средних лет плотный мужичонка и разговаривает со стоящим       механиком в спецовке (по-рабоче-крестьянски говоря). Я напоминаю о себе в полутора словах — полутора, потому что на середине второго слова мой собеседник с диким криком вскакивает с места и, ругая меня, на чем свет стоит, бежит в открытую дверь гаража, мимо висящих на подъемниках машин; выскакивает на противоположную сторону здания в просвет распахнутых ворот. И оттуда продолжает вопить: я ебал тебя, понял? How about fuckin’ now?

Я вообще-то довольно невозмутимый мен, у меня школа в детстве уличная была не хуже нашего презика недоделанного, а то, что в Америке сумасшедших намного больше по ощущению, знаю прекрасно: места в больнице дорогие. Дома их держат. Но этот орущий на меня с той стороны здания и мельтешащий за машинами немного все-таки изумляет. До такой степени, что я даже пытаюсь объясниться и говорю с американской предупредительностью: может, я чего не так сказал, так это ничего, у меня, возможно, акцент или вообще английский не родной. А этот тип беснуется с той стороны гаража, бегает, выглядывая из-за машин, и кричит истошно: I fuck you и I fuck your English, вали отсюда по-хорошему, пока я тебя совсем не выебал.

В России я давно бил бы парня в лицо, то есть еще полторы минуты назад, когда он начал меня с той стороны доставать. Но американская жизнь даже такого неуступчивого человека, как я, делает толерантным. И я уже ничего не говорю, но с нарастающим недоумением слежу за метаниями в просветах гаража золотых рук мастера, пока ко мне из производственного мрака не выходит тот первый механик и не говорит: вам лучше уйти. А что это с ним, участливо спрашиваю я. Тот только качает сумрачно головой и просит: теперь уже ничего не поделаешь, и вам бы надо уйти. И что мне делать: побегать за ним, поиграть в догонялки, поучить русскому, раз по-английски мы с ним разошлись во мнениях. Короче я постоял-постоял, а потом вышел и уехал, так и не поняв, что это было.

Вторая история никак не связана с первой. Она об американской медицине. У которой полно преимуществ, но есть и странности, смысла которых я не разумею. Начнем с того, что никаких бахил ни в больницах, ни в медицинских офисах (мини-поликлиниках) не предусмотрено. Я заходил в реанимацию, можно сказать, с улицы, вы вообще заходите к больному, когда хотите, в любое время дня и ночи, никто даже не спросит, кроме как обычного: чем я могу помочь. Но если вы думаете, что я буду воспевать американскую медицину, то, конечно, ошибаетесь.

Но так как история не началась, то скажу, что у американских гиппократов очень часто отсутствует понятие диеты. То есть делают мне полостную операцию, после которой, кстати говоря, через три часа гонят домой, потому что офис закрывается, а операцию мне делали, как у нас бы сказали, амбулаторно. То есть вытаскивают меня из наркозного сна (наркоза они не пожалели и даже переборщили, я просто не могу открыть глаза). Но черная тетка-медсестра свое дело знает туго: вставай, большой парень, мы закрываемся, давай до свиданья.

Я, видя белый свет в крапинку, качаясь и держась за порезанный бок, переваливаюсь в кресло на колесиках, и меня везут как в бреду по коридору. Но у стоящего на пути коляски врача по инерции спрашиваю: доктор, а когда и что мне можно есть. Почему мне не дает покоя еда, это другой вопрос, к Фрейду. То, что любите, то и ешьте, отвечает мясник. Я от неожиданности почти прихожу в себя от наркоза и вполне осмысленно переспрашиваю: все, что люблю (хотел сказать: и шашлык тоже можно, но говорить кебаб не хочется, и я говорю) и хот-доги можно (коих никогда не ел)? К чему вы привыкли, то и ешьте. И штрудель можно и кофе? Потому что никогда не пью кофе и не ем сладкого. Все, что любите и к чему привыкли. А у меня, между прочим, кишки наскоро сшиты, нитки еще не вытащены, мне в Александровской больнице, больше похожей на богадельню, по случаю куда менее серьезному, три дня прописывали диету номер 0. А это пюре на воде, как кот наплакал, и котлетка, в которой мясо не найдет ни один самый жестокий вегетарианец.

А тут тебя прямо с операционного стола запихивают в такси и разрешают есть хоть пончики с сахарной пудрой, хотя чахохбили и сациви.

Тем временем началась история. Заболело у меня как-то брюхо, причем не просто заболело, а так, как при аппендиците не болит (он у меня был), намного сильнее, да еще боль растет по экспоненте. Что через час дает возможность моей жене поставить диагноз: у тебя камень идет по мочеточнику или это почечная колика. И так как не помогают таблетки морфина (дайте мне морфина, дайте же морфина, шептала Анна Каренина), мы решаем ехать в emergency room (в Скорую помощь, по-нашему). И не вызывать 911 (мы это уже проходили, эта история часов на 6-7, причем бороться с болью начинают где-то ближе к концу, после разрешения всех формальностей). Поэтому мы 911, по которому наперегонки приезжают пожарные, полиция и скорая, а телефонист тебя не отпускает, пока полицейский своим ключом не откроет твою дверь, не вызываем, а идем к парковке.

Короче, садимся в машину и едем в госпиталь, до которого минут пять не больше, там — время неурочное, больных нет, я терпел эту экспоненту до 5 утра. Меня быстро помещают в палату и после одинаковых и утомительных объяснений трем разным докторам начинают таскать по различным исследованиям — тестам.

Здесь бы я должен сказать, что техническое оснащение американской медицины грандиозно, но я этого не говорю, потому что все те два-три часа, что меня обследуют, боль по уже указанной кривой продолжает расти.

Наконец приходит доктор (а я еще не сказал, что они в основном безо всяких халатов, в своей обычной одежде, то есть в медицинских офисах всегда, но порой и в больнице). И говорит: я вас поздравляю, тесты показали отрицательный результат: камней в мочеточниках нет, почечной колики тоже, и вообще мы ничего плохого не нашли. Спасибо, говорю, конечно, но у меня брюхо болит так, что я не ору, только исходя из русской интеллигентской традиции скрывать свои чувства. То, что вы ничего плохого не нашли, это хорошо, но у меня очень болит живот, док.

Тот в недоумении смотрит на меня, мол, что еще? Тесты уже сделали, что тебе еще надобно, старче; зовет еще одного врача в свитере, и они, посовещавшись, говорят: мы вам можем сделать тот же тест, но с контрастом. У вас нет аллергии на контраст? Нет, у меня вообще не бывает аллергии. И мне делают такой же тест, но с контрастом, тест, как вы уже, наверное, поняли, ничего не показывает, о чем мне мой доктор с уже знакомой победительностью докладывает.

И что мне прикажете делать, спрашиваю я, да ничего, говорит врач, мы сейчас вколем вам морфию до жопы (морфий здесь типа аспирина), вам станет полегче и поедете домой. Но ведь обезболивание не лечит? Нет. А как же быть с болью? Он пожал плечами: ваши тесты показали, что у вас все в порядке. Хокей, говорю, уже ощущая приход от морфия, и мне почти хорошо.

Чем все закончилось? Да ничем, морфий действовать перестал, мои таблетки помогали мало, а боль то росла, но пряталась серой мышкой; и я так продержался два дня, пока не попал к русской докторше из Ростова-на-Дону с жарким фрикативным «гэ», которая, выслушав первую часть моего рассказа, попросила снять майку и стала что-то искать на спине и груди. Ничего не найдя, кроме нескольких красных прыщиков в межреберном пространстве. Знаете, сказала мне врачиха из Ростова-на-Дону, полечу-ка я вас от опоясывающего лишая. Признаки неявные, но — похоже. Боль может быть почти как при родах. Хуже не будет, а если поможет, то диагноз мой подтвердится. Но вы готовьтесь, может болеть и несколько месяцев.

Все так и оказалось — у меня был опоясывающий лишай, и она это увидела. Она увидела, потому что училась ставить диагнозы не на основе тестов на высокоточных приборах, а в ситуации, когда, кроме чернильницы, ничто никакой прибор не напоминает. А большинство американских врачей могут лечить только по итогам теста, тест показал то-то, это-то можно и нужно лечить. Тест не показал ничего — и лечить нечего, да и нельзя. Ведь они больше всего боятся врачебной ошибки и суда, поэтому сами диагноз не ставят, ставит тест, а они дальше уже следуют процедуре.

Последняя история о конкуренции. Мол, американская система наиболее конкурентоспособна. Не знаю. Монополизм при этом никуда не исчезает. И из-за этого дикий перекос цен. Да, в ресторанчиках и кафе сетевых можно поесть типа за гроши. Но это в сетевых, которые полностью убили существование маленьких и оригинальных ресторанов на европейский манер, потому что предложили более низкие цены, чем эксклюзивные и семейные. Но выбор-то сделали американцы, у которых экономия — национальный спорт, типа нашей духовности.

Продукты и бензин — дешевы, как овощи и фрукты, но и эти продукты — конвейерного производства с рецептами длительного хранения, так что если покупать не на Farm, то, скорее всего, будет красиво и привычный привкус пластика по вкусу. Если говорить о таких вещах, как кабельный интернет или мобильная связь, то это раз в пять (на глаз, считать лень) дороже, чем в России. Потому что в таком большом городе, как Бостон, 2 (два!) поставщика оптоволокна, которые и держат запредельные цены. Относительно всего остального — массовый сегмент — дешев, но ассортимент с европейским не сравнится. В маленьком магазинчике на Лиговке, где мы покупали пылесос Ленке Коловской, выбор превышал то, что предлагают сетевые гиганты типа Best Buy.

К чему приводит отсутствие конкуренции — третья история. Понадобилось тут мне поменять евро, оставшиеся от одного гонорара в Европе, на доллары. Начал искать — никто не меняет. То есть почти никто. После долгого поиска нашел одно тревел-агенство в большом моле, созвонился, приехал, проверив перед выездом курс. Падает гадский евро, падает как желание после коитуса. Приезжаю, спрашиваю, сколько получу, и клерк мне говорит соотношение, от которого у меня глаза на лоб лезут. Пропорция не в сторону евро, а в сторону доллара. Причем отчетливо. Будто Хрущев к Америке по чугуну и стали примеривается. Как, почему, не посоветует ли он другой вариант обмена? Нет другого, говорит он. Во-первых, в нашей area (местности) я один. А потом я сомневаюсь, что кто-то в Штатах даст вам больше. Я, кстати, потом в банке своем спросил: и у них доллар дороже евро.

А вы говорите конкуренция — двигатель экономики. Я даже чек сфотографировал на память, чтобы никогда не забыть.