Оригинал текста

Редакция газеты «Европеец» и издательство «Красный матрос» выпустило в свет книгу писателя, доктора философии Хельсинского университета Михаила Берга «Письмо президенту». В принципе это обыкновенное мемуарно-публицистическое эссе, оформленное как письмо Владимиру Путину. Если не считать неожиданного, хотя и обоснованного перехода с обращения на «Вы» к обращению на «Ты» и совета президенту подать в отставку – ничего радикального в книге нет.
Вначале Михаил Берг делится общими соображениями культурологического характера, говоря о том, как по преимуществу деревенский, крестьянский характер российской жизни превращался и так и не превратился в городской. Затем переходит к воспоминаниям о своем ленинградском детстве, подчеркивая, что с Путиным он родился в одном городе, в один год, они росли и воспитывались на соседних улицах, ходили в школы, расположенные по соседству. Иными словами, у Берга и Путина во многом общее прошлое. Но вот дальше – Владимир Владимирович выбрал службу в КГБ, а Михаил Берг стал писателем нонконформистом и объектом пристального внимания Комитета Государственной безопасности. Рассказав о преследованиях писателей-нонконформистов в 80-х годах (вплоть до начала перестройки) Михаил Берг переходит к постперестроечному времени. Сетует на то, что в России не было общественного осуждения коммунизма (подобно осуждению нацизма в послевоенной Германии), говорит (весьма аргументировано) об инфантильности российского общественного сознания. В результате становится не вполне понятно, почему же Берг советует Путину уйти в отставку, потому что из обрисованной современной российской ситуации выхода, кажется, нет вообще.

Оригинал текста

Эта книга заслуживает внимания хотя бы потому, что ни одно коммерческое издательство обеих столиц не решилось ее опубликовать. Никто не рискнул именем, кроме митьковского «Красного матроса», которому, кроме своих цепей, терять нечего. Это симптоматично.
Не то чтобы о российском президенте так уж ничего и не пишется, но берговское «Письмо» — это не байки Колесникова. Отвергнутое издателями сочинение радикально отличается и от кремлевских проектов, и от творений желтоватой путинианы. Прежде всего тем, что оно глубоко личное. Лично Михаил Берг пожелал сказать лично Владимиру Путину то, что никому другому и иначе не скажешь. Писатель прямо признается, что писать кэгэбэшнику, пусть и бывшему, ему тяжело — но нужно. Причину столь тяжкой необходимости он видит, с одной стороны, в окружающей нас российской действительности, а с другой — в надежде на то, что ровесники, выросшие в окрестностях Таврического сада, смогут друг друга понять. Параллельное жизнеописание, которое разворачивается в письме, делает подобное допущение почти убедительным (нормально читается даже обращение на «ты»). Повесть о двух ленинградских мальчиках получается живой, и невольно начинаешь думать: «А почему бы и нет?» В том смысле, что если бы меня так убеждали, я бы наверняка…
Но тут-то собака противоречия и зарыта. Во-первых, Берг с самого начала просит Путина не совершенствоваться, а уйти совсем; во-вторых, духовную дистанцию между собой и адресатом демонстрирует откровенно. Мол, хоть и общее было детство, но все-таки разное, и каждый оказался на своем месте закономерно. Памятуя о прошлом, автор призывает президента уйти самому, добровольно. То есть вроде бы за этим читается: «как человек порядочный», но на самом деле — ничего подобного. Одним словом, намерение «истину царям с улыбкой говорить» Берг выполняет, но улыбка эта выходит довольно кривой. Что играючи давалось царедворцу Державину, якобинцу Бергу при всем желании не удается. Так что, боюсь, до адресата послание не дойдет. Если не считать таковыми всех прочих читателей.

ВС. Ваша книга называется «Письмо президенту», послание Владимиру Владимировичу Путину. Мне поначалу было как-то неудобно ее открывать, знаете ли, неудобно читать чужие письма, но потом я подумал, что если напечатали, то это уже совсем другой жанр, не частное послание, а то, что когда-то называлось, открытое письмо. Да?
МБ. И да, и нет. Конечно, когда писатель пишет, а потом издает, предполагается, что это будет читаться. Но когда я писал эту книгу, я писал ее так, чтобы, прежде всего, ее смог прочесть от начала до конца мой адресат. Это была жанровая и стилистическая установка: написать Владимиру Путину так, чтобы он смог прочесть, чтобы он не закрыл книгу сразу, потому что в принципе разговаривать можно в разном тоне, в том числе и таком, который прекращает разговор моментально.

ВС. Да, вступление к книге выдержано в, как бы это лучше сказать, светском что ли ключе, так сказать, официальном, то есть обращение по имени-отчеству, а потом вы уже переходите к такой раскованной беседе двух людей одного поколения, даже, как я понимаю, ровесников?
МБ. Да, возможно, это есть одна из побудительных причин написания этой книги, потому что мы с Владимиром Путиным родились мало того, что в один год, родились на соседних улицах, гуляли в одной части Таврического сада. В один год пошли в первый класс, в один год, в девятом классе, отправились в специализированные школы: я — в физико-математическую № 30, он — в химическую школу, тоже достаточно известную. В один год поступили в университет, и примерно в один год решилась судьба: я стал писателем, а Володя Путин пошел в КГБ спрашивать, что нужно сделать, какой вуз нужно кончить, чтобы потом в КГБ взяли работать. И для меня, человека его поколения, было важно понять: а как это получается? Ведь и наши семьи примерно одинакового социального статуса: я, как и он, жил в коммунальной квартире, у меня была мало обеспеченная семья (мой отец был молодым инженером, мать — участковый врач). Я, кстати, не помню никаких политических разговоров в семье, однако я вырос с убеждением, что работать в КГБ — это подло. И вообще, как говорили у нас в студенческое время, все кто там работают — либо подлецы, либо дураки.

ВС. Письмо адресату отправили?
МБ. Нет, до сих пор не оправил, и знаете почему? Уже после написания этой книги выяснились обстоятельства, которых я раньше не знал. Я узнал, что наше общество запугано намного сильнее, чем я подозревал. Да, я видел все то, что видим мы все: закрытие телеканалов, преследование тех, кто пытается спонсировать оппозиционную политическую деятельность, я видел пренебрежение правами любого человека, в принципе любого, но то, что наша политическая и интеллектуальная элита превратилась в нечто фантастически трусливое, подлое и глупое, это я не знал, степень этого запугивания была мне не понятна. И в этом вина президента, его режима и окружения…

ВС. Во-первых, я сразу скажу, что я с вами в этом не согласен. И, прежде всего, я не согласен с тем, что президент может какого-то сделать дураком. Пугать, да, запугивать, но сделать из умного человека дурака, это все-таки затруднительно.
МБ. А я объясню. Я сказал, что российское общество мне представляется сегодня слабым, глупым и трусливым. Почему? Потому что оно постоянно отдает территорию власти, а власть, естественно, берет все то, что ей отдают. И еще: общество не защищает никого, в том числе себя. Я начал писать эту книгу в январе, когда по всей стране прокатились бунты пенсионеров, и первые наиболее горячие, эмоциональные страницы книги вызваны тем, что я увидел, что власть по большому счету не уважает даже тех, кто ее поддерживает. Потому что уже не нуждается в них, потому что они уже для власти — отработанный пар. А общество никого (ни их, ни себя в целом) не защищает, но ведь не защищая, оно совершает огромную глупость, оно лишает себя будущего, так как становится с каждым днем слабее — или это не глупо?

ВС. Ну, это все такие общие слова, которые могут относиться к любой эпохе, к любому государству, к любому обществу. В данном конкретном случае, в нашей сегодняшней жизни 2005 года, я не совсем понял: в чем, собственно говоря, упрек? Но давайте отойдем от реалий политических. Меня в вашей книжке заинтересовало одно рассуждение, когда вы на основании теории Берна приходите к выводу, что российское общество очень детское. Пожалуйста, немного об этом подробнее.
МБ. Однако этот и предыдущий вопрос — почти одно и то же. Каковы по большому счету мои упреки и политической власти, и сегодняшней элите? Власть делает (а элита, общество позволяют делать) народ еще более инфантильным. Что это значит? Отбираются элементарные демократические права: не дают людям выбирать губернаторов, мэров, власть везде замещает собой общество, везде все назначает, выстраивает свою вертикаль. Но все то, что власть забирает себе, она, естественно, отбирает у кого-то. Она говорит: «Не дорос русский народ до демократии. Посмотрите, кого он выбирает в Думу, посмотрите на эти физиономии, посмотрите на этих персонажей, которые думают только о себе». Но как нужно, на самом-то деле, презирать народ, чтобы отнимать у него право на ошибку? Или непонятно, что, только ошибаясь, выбирая не тех, мучаясь от этого и приобретая опыт, опыт того, что называется демократией, можно научиться этой самой демократии? Вот эта тотальная инфантилизация жизни, ощущение, что за все кто-то на верху отвечает, за нас думает, вот этот образ сильного властителя, который Путину так нравится…

ВС. К нам на пейджер пришел вопрос. Елена спрашивает: «А почему в КГБ одни подлецы, а в ЦРУ — умницы и патриоты?» От себя добавлю. Сколько американских фильмов я посмотрел последнее время, там и в ЦРУ, конечно, есть свои продажные шкуры, но всегда появляется такой молодой, замечательный парень, который хочет все это поставить на свои места. Так?
МБ. На самом-то деле, патриотизм, как самый известный способ манипуляции, универсален во всех обществах. Во всех обществах тех, кто ничего не имеет, заставляют работать на тех, кто имеет власть и деньги, с помощью патриотизма. Говорят: «Ведь мы — едины, мы — один народ». А на самом-то деле мы не едины и мы не равны. И так везде. Поэтому в соответствии с формулами массовой культуры представители репрессивных органов, так или иначе, становятся положительными героями, это нормально. Это, скажем там, нормальный обман. Но причем здесь ЦРУ? Мы что боремся с ЦРУ или, может быть, ЦРУ у нас уничтожило двадцать миллионов граждан? Может быть, ЦРУ у нас арестовывало неизвестно за что. Может быть, ЦРУ у нас душило свободу? Нет? Так пусть американцы разбираются со своим ЦРУ, а нам бы со своим КГБ разобраться. Одна из важнейших проблем — у нас общество безнравственно. А безнравственно оно потому, что вышло из подлого советского состояния, не ощущая ответственности за то, что произошло. И в этом же состоянии безответственности пребывают все те, кто в том обществе занимали ведущее положение (отметим, кстати, и сегодня занимают) и те, кто ничего не имел и сегодня опять ничего не имеют. И все потому что прошлое не пережито, не осмыслено, оно давит на нас, оно сидит у нас на шее как мертвец, и мы ничего с этим не можем сделать. А ЦРУ? Обойдемся без него.

ВС. Бог с ними, с американцами, пускай они действительно сами разбираются со своим ЦРУ. В голову пришла цитата: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Между прочим, и к нам можно отнести это высказывание. Вам не кажется, что мы чересчур пристрастно тащим наши прошлые обиды из того давнего времени 70-х годов?
МБ. Не кажется, без осознания и преодоления прошлого нет и будущего. Вот посмотрите на итоги Второй мировой войны. Как так получилось, что мы, страна-победитель, живем несравнимо хуже, чем страны, проигравшие в войне, Германия и Япония. А что произошло? Они освободились от прошлого, они очистились, понимаете? Они пропустили через принудительную чистку весь слой хоть как-то ответственных за преступления нацистов и чиновников. И, как я пишу в своей книге, в послевоенной Германии Владимир Путин не получил бы не то что место президента, он место учителя физкультуры в сельской школе не получил бы, как работник КГБ. А что такое КГБ? Если проводить параллель, то это — гестапо. И за это надо отвечать. А мы не хотим ни за что отвечать. Мы не доверяем друг другу, мы строим капитализм, где все друг друга обманывают. А почему нет доверия? Нет веры в самые простые вещи. А она без осознания собственного участия в том, что происходило и что происходит сегодня, невозможна.

ВС. Здесь есть одна тонкость. Поскольку суда над Коммунистической партией не состоялось, тут можно дискутировать. Нужен он был, или не нужен, это вопрос. Вы считаете, как я понял по вашей книжке, что нужен. Я считаю, что вполне можно обойтись и без него. Но в любом случае мы живем в определенном обществе, пытаемся у себя в стране организовать представительное правление и идти по демократическому пути. И вот у меня такое ощущение, Миша, что этим письмом вы ущемляете мои конституционные права. Вот вы обращаетесь к президенту и говорите ему, что он должен уйти со своего поста, пока не поздно. Но мы же его выбрали, да? Я могу открыть «большой политический секрет», что я, так получилось, голосовал именно за Путина, и я этого не стесняюсь…
МБ. А я бы стеснялся, Володя!

ВС. Вот я и говорю, что мы здесь с вами находимся не только по разным концам стола.. Но вот мы, в русле демократического правления, пришли и проголосовали. Один кандидат получил голосов больше. Все, посчитали и получилось, Путин победил… Значит, те, кто проиграли, должны это принять и ждать следующих выборов?
МБ. Я с вами согласен. Конечно, принять. И сам уважительный тон, а мое «Письмо» написано уважительно, весьма корректно по отношению к своему адресату, это и есть во многом свидетельство моего понимания того, что, благодаря не важно чему — манипуляции общественным мнением: конечно же; обману: очень вероятно! — но президент был официально избран. Я с этим фактом согласен. Но это не означает, что по отношению к президенту не может быть критики, которую он, кстати говоря, боится, затыкая рот любому критику. Вот сейчас уволили господина Попцова, который всего лишь сделал комплиментарнейшую передачу о Путине «Ваше Высокоодиночество». Правда, задавал неканонические вопросы. И где Попцов, нет Попцова.
А относительно демократических перемен скажу кратко. Что такое перестройка? В советское время и у власти, и у собственности были хозяева. Они, красные директора, секретари обкомов, обладали возможностью пользоваться почти безгранично деньгами, заводами и пароходами, но не могли только одного: передавать это по наследству и переносить с места на место. Так вот перестройка во многом была устроена для того, чтобы иметь возможность те деньги, ту собственность, которая итак была у них, передавать по наследству. Поэтому поскребите сегодня любого олигарха и политика: откуда он? ЦК ВЛКСМ, КГБ, секретарь обкома. А для того, чтобы перейти от одного режима к другому, была дана демократия. Чтобы под демократический шумок, при общем энтузиазме сделать то, что было нужно. А сегодня демократия уже не нужна, и поэтому ее отбирают обратно, ее забирают у нас всех.

Оригинал текст

Михаил Берг — известный питерский писатель, издатель и член исполкома русского Пен-центра. Эта ипостась важна, потому что сразу говорит о наличии у автора послания социального темперамента. Книжка, выросшая буквально из сакраментального «не могу молчать», как ни странно, совсем не пафосная. И обличений «кровавого режима» в ней нет. Это просто письмо, написанное современнику, волею судьбы оказавшемуся легитимно избранным президентом. И в качестве вот этого легитимного гаранта не вполне устраивающего автора послания. Собственно, вся книжка о том — почему именно не устраивающего. С 22 страницы Михаил Берг переходит на «ты» — а почему бы и нет, ведь и адресат и адресант ровесники, земляки и даже жили на соседних улицах! Ездили одним и тем же общественным транспортом, ходили в один и тот же парк, где-то наверняка пересекались, в общем, почему бы Мише и не написать Вове?

Как Миша написал Вове

Берг нашел очень хорошую форму для своей публицистики: параллельное жизнеописание. Получилось захватывающе. Честно, предельно искренне, страстно. Берг очень хорошо формулирует и задает вопросы: почему, ну почему все-таки нормальный питерский пацан мечтает о службе в КГБ — ведомстве, покрывшем себя позором и имеющим сомнительную репутацию среди самых обычных людей, не диссидентов, не интеллектуалов? У Берга вообще очень хороший описательный аппарат и отличная доказательная база: математик как-никак по образованию. Ну и память отличная, не затуманенная неуместной ностальгией, от этого все реалии советской жизни, прожитой автором и — параллельно — гарантом, так узнаваемы и четки.
В книжке есть точный анализ истории и сложившейся ситуации. И в самом конце — призыв к президенту: уйти. Уйти самому. Ну и тут уж Берг опять переходит на «вы» — детство и параллельная жизнь давно позади, время собирать камни и отвечать за свои поступки. Эта книжка предельна корректна и написана со всем уважением к функции президента нашей страны. Если что и можно поставить в упрек — это некоторую многословность. Видимо, если книжка издана в авторской редакции, это значит, что никакой «внешний» редактор ее не правил, а зря.

Оригинал текст

Российский интеллектуал написал письмо к ныне действующему президенту РФ, в котором призвал того оставить свой пост, и, поскольку послание получилось обстоятельным и пространным, выпустил его в виде книги. Она так и называется — «Письмо президенту» и ее в Петербурге выпустили совместными усилиями редакция газеты «Европеец» и издательство «Красный матрос», основанное художниками-митьками. А автора зовут Михаил Берг. Он писатель (создатель семи романов), культуролог (доктор философии Хельсинского университета), видный литературный и общественный деятель (в перестройку — председатель совета Ассоциации «Новая литература», созданной для того, чтобы обнародовать творчество авторов самиздата, главный редактор независимого журнала «Вестник новой литературы», ныне — член Исполкома Русского ПЕН-центра). В общем, уважаемый и разумный человек. И вдруг — наивный жест, возобновляющий «архаическую», по авторскому определению, традицию державинской поры: «истину царям с улыбкой говорить». О книге и об ее трудной издательской судьбе Александр Панов, продолжая «культурные беседы» газеты «ОГФ», расспросил самого Михаила Берга.

АП. Как вы сами признаетесь в книге, первый раз вам страстно захотелось написать письмо президенту еще во время давней истории с Андреем Бабицким. То есть эта странная идея вынашивалась довольно долго. Но реализовали вы ее только теперь. С чего вдруг?
МБ. В некотором смысле это произошло неожиданно для меня самого. Когда в январе этого года начались массовые бунты пенсионеров в связи с монетизацией, я понял, что для нынешней власти не представляют никакого интереса даже те, кого она могла бы считать своими главными сторонниками. Ведь старшее поколение воспринимало Путина гарантом реставрации прежних, важных для них ценностей. Но и с этими людьми обошлись столь же бесцеремонно и нагло, как и с представителями другого общественного полюса — попавшими в опалу олигархами. Я не испытываю особой симпатии к господину Ходорковскому: он для меня — социально и культурно чужд, как комсомольский функционер, вовремя оказавшийся у раздачи. Но то, с каким неуважением власть обошлась с бизнесменом, решившим поучаствовать в политике своими собственными деньгами, как нарушались его элементарные человеческие права — это отвратительно. Правда, мне, никогда не состоявшему не только в партии, но и вышедшему из комсомола, не менее чужда ветеранская ностальгия по советскости. Все это и стало исходной ситуацией для написания книги.

АП. А как появился сам замысел?
МБ. Мы ведь очень часто про себя ведем, продолжаем разговор — с тещей, с приятелем, которому что-то не успели досказать, с начальником, с которым говорить откровенно днем, скажем так, не удается. И вот после истории с Бабицким у меня появилось ощущение, что мне есть что сказать Владимиру Путину, родившемуся со мной в один год, жившему на соседней улице и ходившему гулять в мой Таврический сад. Я пишу об этом. Мы вместе в 59-м пошли в первый класс, в 67-м закончили восьмилетку и одновременно поступили в спецшколы (он — в химическую, я — в физико-математическую), ну а в 69-м — в университет. Я уверен, что мы ходили с ним на одни танцы и встречались на подпольных рок-концертах. Президент принадлежит к моему поколению. И я предполагаю в своем «Письме», что его знаменитая фраза про «мочить в сортире» — не только тоталитарная агрессия, но и отвращение к пафосу и высокопарной серьезности, своего рода заземление лексического официоза. А это именно традиция нашего — второго послевоенного — поколения: ни о чем не говорить с пафосом, всегда с оттенком иронии.

АП. Но одно дело «поговорить» с тещей, а с другой стороны — с носителем Власти. Вы апеллируете к Путину-человеку, в своем воображаемом разговоре даже обращаясь к нему на доверительное «ты» и называя Володей. Но осталось ли что-либо человеческое у президента — любого президента любой страны? «Мочить в сортире» — просто случайная и недопустимая по протоколу оговорка…
МБ. Человеческое, конечно, осталось, оно остается всегда. Если бы я считал иначе, не затеял бы катавасию с этим «Письмом». Ведь это не открытое письмо, которое адресовано обществу и миру. Я старался писать для конкретного адресата, который мог бы прочесть написанное. Старался писать так, как если бы в самом деле с ним говорил и слушал его возражения. То есть я не имел право сразу заявить: «Ты — преступник. На тебе кровь десятков тысяч людей, погибших в Чечне или зарезанных на улице из-за кавказской внешности. На тебе ответственность за разжигание ксенофобии. Ты манипулируешь народом так, как манипулировала практически вся российская власть, включая советскую». Подобные — совершенно справедливые заявления — невозможны в жанре письма, написанного для того, чтобы адресат его мог прочесть до конца. Да, мы видим перерождение людей, поднимающихся наверх. Но Путин — не инопланетный монстр. Он адекватное порождение — и выражение — сегодняшнего российского общества. И тогда стоит задаться вопросом: «А есть ли человеческое начало в нашем обществе, подлом, трусливом и слабом, сделавшем Путина своим избранником?» Говорю: Путин, подразумеваю: общество. Оно сегодня пугающе трусливо, пугающе — потому что власть, как собака, чувствует страх, и берет еще сильнее за горло.

АП. А вы действительно считаете избрание Путина знаком сегодняшней социальной трусости и слабости?
МБ. Истории с изданием «Письма» в какой-то мере является ответом на ваш вопрос. Я написал его из чувства стыда за страх, который растет вокруг, за лгущие средства массовой информации, за то, что людей опять превращают в несмышленых детей. Написал — надо публиковать. Я понимал, что возникнут трудности, но какие? Я знаком с главными редакторами и владельцами почти всех крупнейших российских издательств. Стал обращаться. И мне с удивительным постоянством в течение восьми месяцев отказывают все. Причем никто не говорил, что книжка плоха. Никто не говорил, что он боится. В одном издательстве книгу приняли и даже довели до макета, но в этот момент Ходорковскому начинают зачитывать приговор — и все меняется. Начинается дрожание, и книга не выходит. Я стал просить только издательскую марку: мне отказывают правозащитные движения, либеральные партии. Первым человеком, который сказал: «Да», стал Руслан Линьков, секретарь убиенной Галины Старовойтовой, которому уже один раз прострелили голову — главный редактор газеты «Европеец». Книга вышла. Теперь ее отказываются брать все большие магазины. Не пишут крупные газеты, про путинское ТВ я молчу. Вот так и получилось, что мое «Письмо», вполне выверенное, вежливое, интеллектуальное — то есть намеренно нескандальное, выявило фантастическую и преступную трусость интеллектуальной и политической элиты российского общества. Поэтому могу сказать: степень наших опасений даже занижена — отовсюду уже вонь идет.

АП. Тем не менее, книга есть. Я держу ее в руках. Мы с вами спокойно разговариваем. Факт случился. Но изменит ли он что-либо? Прочтет ли письмо президент и если прочтет, то…?
МБ. Я не знаю по поводу изменений. Но мне существенен сам факт прочтения этой книги и моим адресатом, и обществом. Мы с вами представляем из себя результат того, что мы прочли, и что думали и думаем по поводу прочитанного. Пусть читает… Я же книжку создал — не гранату…