©Grany.ru, 2006

Оригинал текста

Писатель написал письмо президенту. Ничего необычного – жанр, освященный почтенной традицией. Особенно в нашей стране, где дистанция между властью и вверенным ей населением во все времена сохраняла священную незыблемость. Когда-то я читал одно из интервью Джона Апдайка, где его среди прочего спросили что-то о Евтушенко, совершавшем в те дни турне по Америке. Апдайк сказал, что его, американского писателя, и советского поэта Евтушенко принципиально разделяет как минимум одно фундаментальное обстоятельство: Евтушенко очень интересуется тем, как к нему относится, допустим, Брежнев, а вот президенту США очень важно знать, как к нему относится Апдайк. Сохранить и выйти 

Михаил Берг, автор вышедшей мизерным тиражом в питерском издательстве «Красный матрос» книжки «Письмо президенту», по типу своего самосознания и в силу биографических обстоятельств скорее «Апдайк», чем «Евтушенко». Его никогда не заботило, как не заботит и теперь, что про него думает разных уровней начальство. Но как писатель он убежден в том, что начальство должно, обязано знать и учитывать его мнение, его взгяды и жизненные принципы. Вот он и написал. Написал безо всякой почтительности, с одной стороны, и без истерических наскоков – с другой. Написал как равный равному. Вежливо, но предельно жестко. Жестко, но сочувственно. Беспощадно, но не оскорбительно. Заинтересованно.

Кстати, как выясняется, эта самая «равность» обусловливается в данном случае не только тем, что автор – гражданин и избиратель. Говорить с президентом как с равным и даже в середине письма перейти с «вы» на «ты» побудил автора ряд существенных биографических обстоятельств. Автор и адресат – оба потомственные питерцы. Они сверстники. В детстве они жили на соседних улицах, и вполне могло случиться так, что когда-нибудь вместе гоняли в футбол. Может быть, дрались и мирились. Они учились в одном университете, и оба с юных лет увлекались восточными единоборствами. Только один из них тренировал тело, увлеченный тухлой чекистской романтикой, второй – чтобы противостоять антисемитствующей шпане.

Композиционно «Письмо» и построено как сравнительная биография. Автор пытается понять, как получается так, что два парня, два земляка и сверстника, расходятся не просто в разные, но в противоположные стороны. Почему одного из них манят волшебные резидентские дали, а другой становится неофициальным литератором и объектом пристального внимания той конторы, где обосновался первый? Кто прав, кто нет? И существует ли вообще та самая правота? Михаил Берг, во всяком случае, в своей правоте убежден и убежденности своей не скрывает.

Нет, автор не наивен и не прекраснодушен. Он понимает, что его послание едва ли дойдет до адресата. А тех, до кого оно все-таки дойдет, если и заинтересует личность автора, если и возникнут у них по ходу чтения какие-то вопросы, то этими вопросами будут скорее всего такие: «кто заказал?», «кто проплатил?», «кто за этим стоит, не сам же он в конце-то концов, да и вообще кто он такой?», «нужны ли репрессии?», «если да, то какие?».

Все это автор знает и понимает и обо всем этом пишет в своем письме. Как и о многом другом. И зная, что голос его вряд ли достигнет ушей того, к кому голос обращен, он все же обращается к нему, именно к нему. «Письмо президенту», будучи по жанру и замыслу письмом открытым, читается как предельно личный документ. Этим оно и интересно.

© Дело, 2005

оригинал текста

Новая книга петербургского писателя Михаила Берга «Письмо президенту» — одно из самых жестких произведений, выносящих обвинительный вердикт нынешнему российскому политическому режиму. Даже в антипутинской публицистике мне не часто приходилось встречать такие определенно негативные оценки главной фигуры современной России.
«Письмо президенту» вышло в серии «Новый самиздат (для книг, которые невозможно издать в современной России)». По словам самого автора, он действительно долго ходил с текстом по издательствам. Отказывали в публикации даже самые радикально демократически настроенные люди. Никто не критиковал художественные достоинства книги, но каждый раз находились какие-то причины для того, чтобы уклониться от издания. Наконец, навстречу Бергу пошли редакция газеты «Европеец» и издательство «Красный матрос».
«Матросская тематика» отразилась на обложке, где изображен доходяга в тельняшечке с красным носом и подсохшими красноватыми следами побоев на морде лица. Не знаю, почему он там появился. Возможно, это символ нашего электората. Под обложкой ничего о матросах нет. Там всё о президенте.
Сюжет примерно таков. В питерских дворах росли двое мальчишек-ровесников. Росли они почти по соседству, возле Таврического сада. Один — по одну сторону, другой — по другую. Обоих в детстве немало лупили. Первого — за то, что был щуплым и хорошо подходил для издевательств. Второго — за то, что был (и остался) евреем, а следовательно, для издевательств подходил еще больше.
Перед обоими мальчишками в какой-то момент встала проблема самоутверждения. Тот, что вырос в Басковом переулке, начал заниматься дзюдо, пошел служить в КГБ и дослужился до поста президента РФ. Тот, что вырос на улице Красной Конницы (она же Кавалергардская), начал заниматься карате, превратился в нонконформистского писателя и «дослужился» до неприятностей с той организацией, в которой служил первый мальчишка.
Казалось бы, очень близкие исходные точки развития. Казалось бы, налицо общие поколенческие черты. Казалось бы, быть мальчишкам в новой России близнецами-братьями. Но нет. Получились два совершенно разных человеческих типа. Почему? Прямого ответа на этот вопрос Михаил Берг не дает, но, возможно, читатель сумеет отыскать его сам. Здесь кроется художественная интрига «Письма президенту» — книги, действительно выдержанной в стиле открытого письма от первой и до последней страницы.
Впрочем, трудно понять, где кончается художественный текст и начинается публицистика. Вроде бы обращение одного выросшего питерского мальчишки к другому. Но местами оно выглядит, скорее, как документ оппозиционной политической партии. А местами Михаил Берг — не только писатель, но и доктор философии Хельсинкского университета — рисует вполне профессиональный психологический портрет президента.
Интересна, например, ссылка на исследование американского физиолога г-жи Коннорс, которая просмотрела в замедленном темпе некоторое количество пленок с движущимся изображением президента и обнаружила, что у него хуже двигается правая сторона, опаздывает плечо, подволакивается нога. Что это означает? Как влияет на характер? Об этом надо посмотреть в самом «Письме…».
Немало места занимают и рассуждения о психологии современного россиянина, о специфике его восприятия дилеммы «свой — чужой», о том, как это может влиять на получение электоральных результатов. Здесь уже психологический анализ переходит фактически в политологический.
Наконец, есть у Берга и любопытные исторические сюжеты о питерской культуре доперестроечной эпохи. Встречаются известные имена, а также фамилии тех, кто, по большому счету, так и не сделал себе имя.
Кто-то, наверное, согласится с Бергом в его оценках. Кто-то, возможно, с негодованием отвергнет такой подход. Кто-то воспримет «Письмо…» как сетования неудачника, стремящегося хотя бы подобным образом примазаться к великому человеку. Кто-то, напротив, с помощью Берга обнаружит, что сия высокопоставленная фигура — не более чем неудачник, «нечаянно пригретый славой». Неудачник, которому довелось вдруг поцарствовать над нами.
Но в любом случае «Письмо президенту» является интересным документом нашей эпохи.
P.S. В текущем году была издана еще одна книга М. Берга «Веревочная лестница», СПб, Алетейя, 2005.

© Итоги, 2001

вариант текста

Книга Михаила Берга не только новинка, но и в новинку для нашей литературной читающей публики. Она с непривычным для данной темы академическим холодком обсуждает способы захвата и перераспределения власти в литературе.
Впрочем, после Фуко и Бурдье для европейской культуры вполне уже привычно, что большинство исследований в гуманитарной сфере сводится к описанию материализации скрытых и явных властных функций и амбиций. В данной книге этот предмет рассматривается, в основном, не с точки зрения социальных исследований феномена литературы, но на примерах поведения и стратегий самих литераторов. Дано как бы пособие для начинающих, но не по захвату постов, званий и перехвату денежных потоков (это придет потом в случае успеха), а по захвату символического и культурного капитала — наиболее влиятельных культурных и стилевых проявлений, учитывая весь объем актуальности от рискованных новаций до сохраняемых традиций.
Речь идет о всегдашнем механизме перераспределения власти и ее зон, отъема ее у старых властителей дум и передачи новым. В какой-то мере это может напомнить нам политологические исследования, что еще раз подтверждает неложность сближения сфер культуры и политики, образа и поведенческой модели художника и политика, сотворяющих себя вроде бы из ничего в борьбе за символический капитал и превращения его в капитал реальный, очень даже реальный.
Не меньшую роль в этом процессе играет и угадывание доминирующего исторического психотипа и, следовательно, массового ожидания. В традиционных литературоведческих исследованиях это обычно называлось появлением нового литературного героя. В наше же время, когда автор сам зачастую занимает это геройское место, подобное обнаруживается как новый тип авторского поведения. То, что привычно в кругах «высокой культуры» с оттенком презрения и пренебрежительности обозначается как «просчитанность успеха», использование набора модных тем, автором спокойно рассматривается как осмысленная культурная стратегия в зоне распределения символического капитала и власти. Наряду с чистой одаренностью в порождении разного рода художественных текстов, данное поведение и стратегический расчет тоже следует рассматривать как несомненный и неимитируемый дар. На памяти любого литератора в многочисленных кружках многочисленные примеры абсолютно точных просчитываний получения той же Нобелевской премии. Как известно, это удалось одному. Ну, двум из наших. Многие выходят на тропу, да немногие доходят до конца.
Несколько шокирующей для исследования такой деликатной сферы, как литература, оказывается способность автора без всякого ущерба для изложения сути дела избегать таких привычных понятий как духовность, гениальность, чистота стиля, энергетика текста и т.п. Точно так же, как в экономике и социологии производительность и эффективность вполне могут определяться вне честности и добропорядочности участников социальных и экономических процессов. Другое дело, что в как в жизни, так и в более широких и разнообразных гуманитарных и антропологических исследованиях без этих понятий, и без исследования областей, ими обозначаемых, не обойтись. Думается, автор и сам не столь наивен, чтобы не замечать некоторого остатка, не описываемого и не покрываемого его методологией.
В вышеописанной манере автор исследует опыт и историю возникновения российского текстоцентризма и феномена интеллигенции, возникновения типа профессионального литератора и сложнейшую проблему функционирования культуры при советской власти. Впрочем, в последнем разделе он менее оригинален.
Обладая собственным художническим опытом, автор нескольких романов, Михаил Берг вполне сведущ и в проблемах литературно-творческих. То есть, знает их не понаслышке. Это позволяет ему наряду с чисто теоретическими разделами явить опыт конкретных критических исследований творчества наиболее представительных имен современной российской литературы. Мне не приходилось досель встречать в каком-либо исследовании такой список одновременно и достаточно подробно исследуемых новейших литераторов — от классиков и старожилов Вс. Некрасова и А. Битова до новых героев В. Пелевина и Т. Кибирова, от широкоизвестных В Сорокина, Л. Рубинштейна, С. Соколова, В. Ерофеева, Э.Лимонова, В.Кривулина, Е.Шварц до неведомых широкому читателю А.Миронова и Б.Кудрякова. Думается, в книге упомянуты почти все знаковые имена нынешней русской литературы. Всего 19 персоналий, включая и 4-х наиболее значительных исследователей современной русской культур — Б. Гройс, В. Курицин и В. Линецкий. Автор сравнивает выигрышные и менее выигрышные стратегии. Однако нет ни одного примера сравнения сходных авторских стратегий при явной разнице результата, то есть, разницы, уж извините за выражения, чисто эстетического результата. По всему строю и интонации книги видно, что автор полагает разницу исключительно в стратегическом даре.
Кстати, тем, для кого будут несколько скучны чисто теоретические страницы исследования, можно посоветовать обратится поначалу именно к этим главам-персоналиям. Анализ как самих текстов, так и стратегий культурного поведения авторов (зачастую, ими самими просто неосознаваемых) порой просто замечательны.
Теоретическая же часть книги хоть и тяжеловата в терминологическом и синтаксическом отношении, с нынешней поры, представляется, станет непременным материалом для цитирования в последующих исследованиях, так как в своей неумолимой последовательности и четкой методологичности является просто пионерской. Естественно, что сам принцип и методология не есть изобретение Михаила Берга и уже использовался в работах по новейшему российскому изобразительному искусству. Но в такой полноте, последовательности и в приложении к специфическим чертам и обстоятельствам бытования отечественной литературы подобное исследование не имеет аналогов.

© Ирина Скоропанова

Феномен литературных мистификаций как формы игры с читателем, имеющей целью ввести в заблуждение, чтобы заинтриговать, загадать загадку, вызвать сенсацию, разозлить, пошутить над ним, в общем, так или иначе привлечь его внимание посредством приписывания авторства другому (чаще вымышленному) лицу, образ которого воссоздается в самих текстах, а в наше время еще и с помощью интернета, переживает в современной русской литературе ренессанс. Это объясняется раскрепощением литературной жизни, приобретающей большее, чем ранее, разнообразие типов писательского поведения и репрезентации, внедрением модели «человека играющего», воскрешающей традицию модернизма начала ХХ века в противовес модели «писателя — учителя жизни», активно пародируемой в постмодернизме с его неприятием моноцентризма и однозначной интенциональности. Собственно, постмодернизм и возродил явление литературной мистификации, придав ему новое измерение. Д. А. Пригов в работе «Что надо знать о концептуализме» отмечает нарастание числа мистификационных текстов как характерную примету времени.
Приоритет здесь принадлежит Михаилу Бергу (Штернбергу), который не только «размножает» фигуру автора, подписывая художественные произведения псевдонимами «М. Берг», «Ф. Эрскин», «З. Ханселк, И. Северин», литературно-критические статьи псевдонимом «И. Северин», работы публицистического и культурологического характера псевдонимом « И. Кавелин», но и утаивает от читателя, что все они принадлежат одному и тому же лицу. Открывая первый выпуск альманаха «Вестник новой литературы» (1990), М. Берг представляет себя только как председателя совета ассоциации «Новая литература» и редактора-составителя альманаха и, хотя здесь опубликованы его роман «Рос и я», статья «Новая литература 70–80-х», публицистическая работа «Имя несвободы», в рубрику «Сведения об авторах» самого себя не включает. Стратегия М. Берга побуждает вспомнить мистификацию В. Брюсова, которому принадлежит бóльшая часть стихотворений в сборниках «Русские символисты» (вып. 1–3, 1894–1895), подписанных, однако, разными фамилиями, чтобы создать впечатление, что в России есть уже целая плеяда представителей нового искусства. Но мотивация современного писателя иная: избежать обвинений в редакторском монополизме не подозревающих о том, что М. Берг долгие годы не имел возможности печататься и изнемогает под бременем накопившихся рукописей, во-первых; придать неизвестному до поры до времени изданию концептуальный характер, сквозными силовыми линиями проакцентировав эстетические установки представителей андеграунда, создателей «второй культуры», к числу которых принадлежит и сам, одним из первых приступивший к научно-теоретическому осмыслению наработанного за долгие годы.
В дальнейшем писатель постепенно приподнимает маску, за которой скрывается, давая «подсказку» для его идентификации читателем. Роман «Рос и я» в книге «Между строк…» (1991) и статья «Новая литература 70–80-х» под названием «О литературной борьбе» (1993) опубликованы уже с обозначением псевдонима «М. Берг», под которым этот автор наиболее известен. В примечаниях к книге «Литературократия»1 (2000) он раскрывает и свой псевдоним «И. Кавелин». Но наиболее интересен чисто игровой мистифицирующий эксперимент с романом «Момемуры»2. Его авторство приписывается австрийским эссеистам, литературоведам, беллетристам Зигмунду Ханселку и Ивору Северину, причем приводятся краткие биографии обоих и фантастический перечень приписываемых им статей и книг (и даже цитаты из них) и столь же фантастические ссылки на первое издание «Момемуров»: «Establishment production, Publishing house. London. 1984» [5:5]. Псевдонимы переводятся в разряд литературных персонажей и создателей романа. О себе же М. Берг напоминает, аттестуясь как переводчик произведения с английского и автор комментариев к нему. Он одновременно запутывает читателей, мистифицирует их и дает ключ к разгадке. Вернее, у него несколько ключей, разбросанных в разных местах (в разных текстах), демонстрирующих различные аспекты писательского дарования М. Берга, которые как бы персонифицируются. В «Момемурах» же характеристика авторов как специалистов по литературе и беллетристов, пишущих в духе школы «нового журнализма», в имплицитной форме указывает на паралитературный характер произведения, созданного на границах литературы и литературоведения с использованием «двойного письма», так что возникает литература3 (литература в квадрате).
Имидж М. Берга, внедряемый в сознание читателей, оказывается децентрированным, вариативным, все время поворачивающимся новыми сторонами. Мистификации писателя проясняют новую функцию автора в постмодернизме, его стратегию «интерпретатора текста, медиатора между текстом и референтной группой» [1:312], получающей полномочия наделения нового литературного явления статусом произведения искусства, обладающего эстетической ценностью. Сама фигура автора утрачивает стабильность, приобретает множественные, номадические характеристики. Литературная мистификация как составная часть общего «культурного проекта» М. Берга отменяет традиционные способы репрезентации, утверждает игровые принципы взаимодействия с читательской аудиторией, которой, помимо текста, предлагают еще поучаствовать в игре «в прятки» и «в сыщиков», проникнуться духом постмодернистского раскрепощения.
_____________________________
1 Берг М. Литературократия: Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. — М.: Новое лит. обозрение; Кафедра славистики ун-та Хельсинки, 2000.
2 Ханселк З., Северин И. Момемуры (перевод с английского и примечания Михаила Берга) // Вестник нов. литературы. 1993. № 5.
3 Ханселк З., Северин И. Момемуры (перевод с английского и примечания Михаила Берга) // Вестник нов. литературы. 1993. № 5.