Позвали Соловья в Кремль: позвонил неизвестный голос, не Песков, не Кириенко, но вежливый и предупредительный. Мол, Валерий Дмитрич, с вами бы хотели познакомиться, кое-кого показать, кое о чем поговорить.

— Это что — приказ? Не соглашусь — расстреляете? — душа предательски упала, хотя вроде как был готов, ведь был готов, был готов.

— Да что вы, Валерий Дмитрич, побойтесь бога, какие расстрелы. Просто вы говорите, что Владимир Владимирович умер пару дней назад и находится в морозильной камере морга, вот мы и хотели бы вам кое-кого предъявить и, может быть, посеять в вашей идее кое-какие сомнения.

— Да а как я пойму, что это не актер и двойник, а натурально тот, о ком, так сказать, речь.

— Ну так у вас же есть приемы, по которым вы отличаете Владимира Владимировича от его двойников, вот на эти ваши приемы и положитесь.

Честно говоря, был уверен, что это розыгрыш, что над ним решил подшутить какой-нибудь пранкер Вован или Лексус. И, кляня себя за дурацкую доверчивость, дошел от такси до кремлевской проходной, уверенный, что сейчас же побредет обратно униженный и растерзанный. Но в проходной по предъявлению паспорта его с молниеносной быстротой и обходительностью тут же нашли, выдали специальный бейджик с его же фоткой в углу. А из боковой двери вышел корректный молодой человек в костюме с галстуком-селедкой, и вежливо улыбаясь, предложил идти за ним.

Было любопытно пройтись по кремлевскими коридорам, дважды проехаться на лифте размером с гараж, в котором его отец тысячу лет назад хранил свою бежевую Волгу, а затем оказаться во вполне цивильной, хотя и обставленной несколько старомодно приемной с множеством кресел, в одно из которых ему предложили присесть и подождать, когда позовут.

Соловей уже приготовился ждать, унижая себя глупым положением, в которое сам себе втянул, затем вытащил телефон, который у него не отобрали, а только пропустили сквозь рентген. Интересно, здесь есть WiFi или МТС ловит, начал тыкать пальцем в экран, как дверь открылась, и незнакомый человек с бородой, чем-то похожий на бывшего главу Центризберкома покойного Чурова, позвал его по имени-отчеству и пригласил в кабинет, пропустив впереди себя.

В огромном кабинете никого не было, кроме средних лет женщины, которая вполоборота сидела у огромного письменного стола, но не во главе его, а сбоку, что подразумевало, что она, скорее всего, секретарша или какой-нибудь офисный работник.  Он тоже присел, намереваясь ждать, но сидевшая у стола сбоку женщина обернулась к нему, улыбнулась, по виду лет сорок пять, а может, и старше, хорошо сохранившаяся, явно ухоженная, но с простоватыми и как бы народными чертами лица, которое красила добродушная улыбка.

— Вы меня не узнаете, Валерий Дмитриевич?

— А должен? Простите, не припоминаю, а мы знакомы, встречались?

— Ну, — она очень по-доброму рассмеялась: встречались-не встречались, но вы меня не раз видели и даже писали обо мне, а я вас видела по фотографиям и на видео, которое мне показывали. Неужели не узнаете? Подойдите поближе, вы же, кажется, очки берете для чтения?

Чертыхаясь про себя и с каким-то нарастающим чувством неудобства, он встал, машинально пытаясь понять странную лингвистическую форму: берете очки, будто это машинный перевод с английского, и сделал два семенящих шага к ней навстречу, потому что женщина тоже встала, разглаживая руками юбку сзади. И тоже сделала к нему шаг навстречу, так что ее лицо и знакомое, и незнакомое одновременно приблизилось к нему довольно близко, чтобы он разглядел гусиные лапки морщин у глаз и в уголках рта, умеренно и качественно нанесенный макияж, дабы не то, что скрыть, а, напротив, подчеркнуть что-то.

— Ну так я все-таки жива или уже три дня в морге? Или вы видите во мне моего двойника, смотрите внимательный, я — это я, или нет?

— Но ведь речь шла, — Соловей, потея и напрягаясь от глупой ситуации, в которую сам добровольно попал: речь шла о, так сказать, главе, да, главе государства, господине Пу, который, как я думал…

— Так вы думали, — лицо ещё секунду назад  миловидной и простоватой женщины напряглось, изменилась, как-то сдвинулось. И он с ужасом увидел, что сквозь одно лицо как бы проступает другое: вы думали, что знаете меня, что способны отличить подлинник от симулякра? Так отличайте, вы что-то имели в виду, когда утверждали, что я — не я, а какой-то другой человек. И теперь-то вы видите?

Дама, которая была уже не дамой, а чем-то вроде смеси рыбы с шакалом, начала медленно расстегивать свою то ли кофточку, то ли пуловер, под которым обнаружился  белый с кружавчиками бюстгальтер на плоской совсем мужской груди с редкими седыми, но все же волосами, которые бюстгальтер только подчеркивал.

— Ну так что, признаете?

У профессора что-то с печальным звоном или лучше писком оторвалось и упало внутри. Он ощутил ужас, как когда-то в детстве, лет в семь-восемь, когда зачем-то, не умея прожевать кусок жилистого мяса и отпросившись из-за стола, выплюнул его малодушно за материнскую швейную машинку, что стояла в углу ее спальни. А через два дня грозный отец позвал его своим зычным ужасным голосом и какими-то жестами фокусника ловко вытащил из-под машинки что-то, что было когда-то куском мяса, а теперь превратившееся в мохнатый ком, собравший в себя пыль с какими-то ворсинками или волосками.

— Это что такое, а? Как трепать языком, уверяя простофиль, что я — не я и шкура не моя, горазды, а увидели реальность и отказываетесь верить своим глазам? Так посмотрите в зеркало.

Дама — не дама, кто-то в женской одежде, так похожий на свой образ в телевизоре, повернул его за плечи к огромному в полстены зеркалу, и он, повернувшись послушно с гулко и бессильно упавшей душой, увидел в зеркале себя, постаревшего на десять лет, и какое-то существо, державшее его за плечи: то ли рыба, то ли негр преклонных годов.

Но сознание отказывалось что-либо удостоверять, он то ли видел, то ли слышал, как рушится на подкосившиеся колени, и ныряет в ворсистую глубину ковра. И последнее, что осталось в сознании, это запах ядреного хрена, щекотавшего ноздри.

Он очнулся спустя какую-то мгновенно промелькнувшую вечность, на заднем сидении то ли такси, то ли лимузина, он лежал, прижимаясь затылком к твердой кожаной обшивке двери между ручкой и блоком каких-то кнопок. Голова болела так, как будто он напился паленой водкой из девяностых или какой-то еще дрянью, проснулся ночью от сушняка и сейчас побредет на кухню пить воду из-под крана или заварку из носика чайника.

Он приподнялся, посмотрел на стриженный местами седой и какой-то тупой затылок водителя впереди, и понял, что помнит и не помнит все до мельчайших деталей, свидетелем  которых он стал. Или не стал, он зачем-то, почти инстинктивно поднес правую руку к лицу: она пахла рыбой и ядреным хреном.

На фоне углубления палестино-израильского конфликта остается востребованным поиск области пересечения интересов или языка, понятного обеим сторонам. Которые, конечно, не только сами Израиль и сектор Газа, но и те силы, которые стоят за ними.

Понятно, среди уже девальвированных попыток – язык поиска справедливости, он не работает, так как стороны традиционно свои действия интерпретируют как справедливые, а действия противной стороны – как нет. И проблема в точке отсчета, которая позволяет обнулять всю предыдущую историю: израильтяне за точку отсчета выбирают нападение боевиков ХАМАСа на Израиль 7-9 октября, палестинцы – момент образования государства Израиль или Шестидневную войну 1967 года, когда по отношению к ним была продемонстрирована темперированная несправедливость. Важен также способ подсчета очков: Израиль считает свои по экспрессивным способам убийства, в том числе с помощью холодного оружия, которое применяли боевики ХАМАСа, а ХАМАС и палестинцы по количеству погибших от артиллерии, ракет и авиационных бомб, что менее экспрессивно, но обходится палестинцам количественно на несколько порядков дороже. Однако в любом случае поиск справедливости в этих обстоятельствах вряд ли способен обнаружить область совпадения мнений.

В похожем ауте и моральные соображения. Помимо того, что мораль далеко не универсальна (скажем, моральные нормы Ветхого завета и Нового завета или Корана принципиально отличаются), плюс влияние групповых ценностей, которые интерпретируют моральные догмы всегда в свою пользу. Что позволяет своидействия (по сути любые) интерпретировать как моральные, а действия противоположной стороны как аморальные.

В принципе в этом ничего нового нет, достаточно вспомнить начало хотя бы I мировой войны, в которой церковь (любая на самом деле) как один из держателей морального авторитета, почти без каких-либо исключений оправдывает действия армии и военных собственной страны (какие бы чудовищные преступления они не совершали) и интерпретирует действия противника, как отступление от человеческих и божественных заповедей. Говорить об обиходной морали как способе примирения сторон еще менее осмысленно: обиходная мораль – это способ наделения себя моральными преимуществами и противника — моральными обвинениями, почти вне каких бы то ни было реалий.

Следующий банкрот поиска взаимопонимания — юридическое и международное право, будучи светским вариантом поиска потерпевших и виноватых, а также справедливости, право столь же бессильно в обуздании агрессии и помощи ее жертвам. Когда тот же Эрдоган объявляет Запад виновным за поведение Израиля, он как бы суммирует разные составляющие ответственности, в которую право, в том числе международное, входит как составная часть. Или когда он повторяет слова генсека ООН о 56 годах оккупации Израилем палестинских земель, он говорит: где было ваше международное право, и как оно помешало тому, что творилось такое преступление? Но и когда Израиль вопрошает, где было международное право, когда боевики ХАМАСа убивали наших людей, это тоже утверждение о невозможности применения международного права для таких конфликтов.

Стороны идут дальше. Тот же ХАМАС традиционно повторяет, что не согласится с самим существованием государства Израиль, а Израиль никак не с меньшей силой подрывает международное право, отвергая релизы таких международных организаций как Красный крест, Врачи без границ, именитые правозащитные организации, типа Amnesty International и Human Rights Watch, упрекающие Израиль в непропорциональной жестокости и бесчеловечности, а в ответ слышат, что для Израиля авторитет этих международных организаций ничтожен, ибо они давно находятся во власти антисемитов.

Кстати, антисемитизм или исламофобия – это факультативные символические системы объяснений, которые одновременно и существуют, и не могут быть корректно проверены. Скажем об этом пару слов.

Понятно, что для Израиля антисемитизм – это такая открывающая любой замок отмычка: нагрузил обвинением в антисемитизме и как бы освободил себя от необходимости отвечать по существу. Однако, если приглядеться, далеко не все замки этой отмычкой открываются: одно дело, когда антисемитизмищется и находится в качестве мотивировки того или иного аспекта государственной политики или групповой практики (типа погромов) в ситуации, когда евреи – это меньшинство в том или ином обществе. Хотя даже в этом случае доказать корректность этой мотивации удается только в обратной перспективе, апостериори. Но использование такого жупела как антисемитизм еще более проблематично, когда это не толпа, выбегающая на взлетно-посадочную полосу аэропорта в Махачкале. Тем более, когда у той или иной группы национального меньшинства появляется национальное государство, и это государство пытается защититься от неприятной для нее критики встречными упреками в антисемитизме. Это уже не работает, так как трудно доказуемо, да и вообще малозначимо, потому что критикуется политика государства – куда более верифицируемая область, нежели чувства и предубеждения в конкретном обществе.

В принципе почти также бесполезна и другая не менее часто используемая отмычка как Холокост, потому что это явление вполне исторически определенное, оно в той или иной степени может быть применимо для объяснения исторических событий и решений 80-летней давности, но в обратную сторону работает значительно хуже: объяснять Холокостом современные события проблематично.

Похожая, но все равно несколько иная ситуация с исламофобией: похожая, если пытаться с помощью этого термина объяснять политику по отношению к мусульманским странам, что вряд ли разумно, но работает более корректно для объяснения национальных предубеждений в ситуации с тем или иным мусульманским меньшинством в той или иной, скажем, европейской страной.

Так что антисемитизм в качестве объясняющей модели более всего похож на недобросовестную конкуренцию, когда некие символические соображения входят в общую цену продукта, но не вычленяются в конкретные его свойства.

Продолжая перебирать объекты, способные претендовать на область пересечения интересов конфликтующих сторон, можно прийти к выводу, что вообще символические объекты и понятия в данном случае пасуют перед материальными, прежде всего, такими как военная и политическая сила, опять же складывающаяся из совокупности вполне материальных ресурсов, таких как военные и финансовые возможности. Понятно, что далеко не все из этих ресурсов сразу подключаются к противостоянию, большая часть находится в тактическом резерве, как скажем у Соединённых штатов, представляющих собой главную силу поддержки Израиля. Или куда меньшие финансовые и военные ресурсы исламских или европейских стран.

И думаю, не стоит оскорблять подозрением стратегических игроков из обозначенного второго ряда, что они выбирают решение, исходя из таких символических ценностей как справедливость, мораль или избирательное толкование международное права, хотя бы потому, что их использование не релевантно. А то, что апелляция к символическим ценностям постоянно происходит,  то это проявление все той же недобросовестной конкуренции. Выбор решения и стороны конфликта происходит (или, по крайней мере, может быть обнаружен) в соответствии со сложным комплексом интересов. И это, прежде всего, электоральные и, в меньшей степени, эмоциональные и культурные соображения.

Скажем, если посмотреть на результаты голосования в ООН за резолюцию с требованием немедленного прекращения огня в Газе, что на текущем этапе выгоднее ХАМАСу и шире палестинцам, то легко обнаружить, что против этой резолюции (и по факту с поддержкой Израиля) проголосовали страны с минимальным мусульманским населением. Если говорить о Европе, например, то это Венгрия, Хорватия, Чехия, Австрия (плюс к тому имеющие давнюю негативную историю войн с Османской империей). А вот воздержались от голосования или проголосовали за — те страны Европы, в которых мусульманское населения – важный фактор общественной и электоральной процедуры. Это Бельгия, Франция, Норвегия, Испания, Швейцария (за) и Германия, Британия, Греция, Финляндия и др. (не проголосовали против).

В Европе сегодня проживает 44 миллиона мусульман, что составляет 5% от ее населения, в то время как евреев в Европе чуть больше 1.3 миллиона, то есть примерно в 40 раз меньше.

А вот в Соединённых штатах ситуация прямо противоположная: евреев 7.6 миллиона или 2.4% населения, а мусульман меньше 4 миллионов или 1.1 процента по популяции.

В Америке и евреи (71%), и мусульмане в подавляющем большинстве политически лояльны демократам, но бомбардировки Газы существенно подрывают эту лояльность, о чем написала Вашингтон Пост, рассказав о драматической встрече Байдена с работниками его аппарата мусульманами/арабами, которые поставили его в известность о глубоком разочаровании в его политике.

Однако, хотя потеря 1 процента может быть очень болезненна, потеря вдвое большего числа избирателей-евреев еще менее, казалось бы, приемлема. Хотя в минусе могут оказаться и многочисленные избиратели с левого фланга демократического поля, которые точно так же не готовы простить Байдену безоговорочную поддержку Израиля. Накануне октябрьского конфликта, согласно опросам Gallup, 49 процентов американских евреев заявили, что больше симпатизируют палестинцам, по сравнению с 38% симпатий к израильтянам. Что вообще ставит под большой вопрос возможность переизбрания Байдена, если учесть, что среди демократов-евреев более молодого поколения критическое отношение к правой политике Израиля еще более ярко выражено.

Если же просуммировать те, казалось бы, разрозненные доводы в пользу поиска взаимопонимания между конфликтующими сторонами, то, кроме прагматизма (в пределе — цинизма), рассчитывать, собственно говоря, не на что. Еще Вениамин Иофе, очень скрупулезный наблюдатель общественных процессов, утверждал, что единственное, по поводу чего воюющие стороны готовы ко взаимопониманию: это поиск и идентификации безымянных захоронений: идентификация могилы неизвестного солдата Все остальное вызывает разнокалиберные возражения. Так что при разговоре о мире стоит опираться на качества, общественно порицаемые и максимально удаленные от прекраснодушия: прагматизм, электоральные расчеты и близкий политический интерес, все остальное в минусе.

Одним из первых обвинил Биньямина Нетаньяху в создании из ХАМАСа угрозы для Израиля Сеймур Херш, лауреат Пулитцеровской премии и автор многих громких разоблачений. За прошедшие 10 дней о финансировании и снабжении оружием ХАМАСа с помощью Нетаньяху и его сподвижников успел сказать и бывший премьер-министр Израиля Эхуд Ольмерт и разнообразные англоязычные СМИ, в том числе газетаHaaretz. А The Atlantic повторила прогноз Херша, что с карьерой Нетаньяху покончено и сразу после окончания боевых действий с ХАМАСом он вынужден будет подать в отставку и теперь вряд ли избежит суда.

И практически все повторяют, что целью Нетаньяху был срыв каких-либо переговоров с умеренными палестинцами о создании палестинского государства, потому что на все призывы Нетаньяху отвечал, указывая на ХАМАС: а с кем там говорить, если они отказывают Израилю в праве не существование и требуют скинуть евреев в Средиземное море. То есть дабы проводить свою крайне правую политику и выставлять себя спасителем еврейского народа от разнообразных леваков, Нетаньяху помогал ХАМАСуфинансово, организационно и даже снабжал оружием, через прозрачную и теперь ставшую известной схему, когда он продавал оружие Египту, зная, что через Катар оно тут же попадет к ХАМАСу.

Херш, сравнивает поведение Нетаньяху с былой политикой США в Латинской Америке, но у русского читателя в мозгу всплывает другая рифма, с Азефом, с поддержкой эсеров-революционеров охранкой, Третьем отделением, заинтересованным в том, чтобы у них было, кого ловить и за что получать вознаграждение.  То есть охранка одной рукой помогала совершать теракты, расшатывающие российскую империю, а другой ловила бомбистов-террористов. И, возможно, это наиболее точная рифма, потому что Нетаньяху засветился не только в снабжении ХАМАСа деньгами и оружием, но и в том, что выпустил из тюрьмы во время скандального обмена 1027 хамасовских боевиков на израильского солдата Гилада Шалита.

Среди них был и нынешний организатор нападения на Израиль 7-9 октября Яхья Синвар, проведший в израильской тюрьме 22 года, выучивший израильский язык и никогда не скрывавший своих взглядов. Именно его выпустили среди других боевиков ХАМАСа по приказу Нетаньяху, а теперь будут ловить или убивать. Причем становятся более понятны угрозы правительства Нетаньяху полностью уничтожить боевиков ХАМАСа: Нетаньяху не нужны свидетели, которые могли бы подтвердить, что становление и финансирование ХАМАСа проходило под практическим руководством Нетаньяху.

Есть еще одна рифма, которую я не могу не вспомнить: это роман Курта Воннегута «Колыбель для кошки», где описывается многолетняя борьба правительства с повстанцами, а в самом конце выясняется, что руководитель повстанцев и глава правительства – одно лицо.

Мне не известны законы Израиля, касающиеся оценки действий Нетаньяху, не знаю я и подпадает ли он под действие международных законов о поддержке и финансировании международного терроризма, но одно несомненно: не желая дать умеренным палестинцам, согласным с существованием государства Израиль и лишь требующим создать свое государство в соответствии с решением ООН, Нетаньяху пошел не только на предательство, которое положит конец его карьере, но и на преступление, равного которому в современной истории сыскать, кажется, мудрено. Недаром The Atlantic в качестве иллюстрации помещает перевёрнутый вверх ногами портрет Нетаньяху и озаглавливает статью «Конец Нетаньяху». Только ему?

Постсоветские либералы, вне зависимости, находятся ли они в Израиле, России или уехали из страны из-за опасения репрессий на фоне войны в Украине и их антивоенной позиции, пережили на этой неделе огромное разочарование. После удара по больнице в Газе (кто именно нанес удар, документально пока неизвестно, но достаточно много шансов, что это был удар не израильского происхождения, а ошибка ракеты, запущенной из сектора Газа одной из родственных ХАМАСу группировок) отношение к конфликту между Израилем и палестинцами резко поменялось.

Тот статус жертвы, который Израиль приобрел вместе с повсеместным сочувствием после жестокого нападения на него боевиков ХАМАСа и массового убийства (и взятия в заложники) мирных граждан, не то чтобы померк, но оказался переструктурированным. На поверхность был выведен принципиальный упрек Израилю в оккупации палестинских территорий, аннексии палестинских земель со строительством все новых и новых израильских поселений на территориях, на которые в соответствии с решением ООН должно было начаться строительство палестинского государства вместе с израильским, чему Израиль все эти годы и десятилетия противится, подвергая палестинцев давлению, очень часто именуемому апартеидом. И, конечно, жестокое подавление всех протестов со стороны как жителей Палестинской автономии на Западном берегу, так и сектора Газа.

Да, боевики ХАМАСа долгие годы совершают теракты в Израиле и обстреливают его территорию своими самодельными ракетами, но урон от терактов и операций возмездия за них несопоставим. Так перед предыдущей операцией возмездия, именовавшейся «Литой свинец» в 2008-2009 году, в результате действий ХАМАСа погибло около 10 человек, а в результате вторжения израильских войск в Газу было убито примерно 1300 палестинцев. И Израиль планомерно критиковался правозащитными организациями за непропорциональную жестокость и проведение политики с позиции грубой силы.

Понятно, что после нападения на Израиль 7-9 октября и кровавой резни, устроенной ХАМАСом, все эти соображения не обнулились, но выстроились в уточненную последовательность, где на первом месте была нечеловеческая жестокость, проявленная боевиками ХАМАСа, но и все предыдущие соображения, в том числе жестокость Израиля по отношению к палестинцам, никуда не делись, а лишь уступили временное место в новой повестке дня.

Да, многие мировые СМИ поспешили интерпретировать удар по больнице как удар Израиля, но не из-за антиизраильской позиции, а в свете поведения, характерного для Израиля, который в ответ на террористическую вылазку боевиков ХАМАСа привычно стал подвергать Газу почти ковровым бомбометаниям, и за несколько дней превысил число жертв среди палестинцев, по сравнению с жертвами нападения ХАМАСа. Потому что соотношение жертв, когда в ответ на убийство десятков Израиль убивает тысячи весьма характерный способ возмездия со стороны Израиля, показывающего во сколько раз он ценит жизни израильтян выше жизни палестинцев.

Многие российские либералы, сочувствующие израильтянам и интерпретирующие Израиль как бастион цивилизации в море арабского варварства, были ужасно разочарованы той готовностью перейти от сочувствия Израилю после последнего нападения ХАМАСа к осуждению Израиля за непропорциональный ответ и вообще поведение агрессора и оккупанта.

Такое ощущение, что многие интересанты Израиля полагали, что бесчеловечное убийство мирных граждан во время последней атаки ХАМАСа как бы обнуляет все предыдущие грехи, служит индульгенцией для предыдущей истории с лишением палестинцев права на свое государства и аннексии палестинских территорий. Но международное право так не работает. Более свежее преступление не отменяет предыдущие, а лишь усложняет картину, в которой Израиль, став жертвой жестокой и бесчеловечной атаки палестинских боевиков, не перестал быть перманентным источником несправедливости и преступлений, совершаемых Израилем по отношению к правам и жизням палестинцев.

Тех, кто после удара по больнице в Газе посмел вспомнить о преступлениях Израиля, постсоветские либералы тут же обвинили в антисемитизме, в ненависти к евреям и их еврейскому государству. А так как в протестах против жестоких бомбардировок Газы, в которых Израиль как бы наказывал население Газы за поддержку ХАМАС (хотя эта поддержка, если она была и есть, не носит юридически обязывающего статуса вины), приняла участие весомая часть западных обществ как в Европе, так и в Америке, в том числе и евреев, адвокатами политики Израиля стало использоваться деление на правых и левых, как способа объяснения критики Израиля и лишения его статуса жертвы.

Конечно, деление на левых и правых для европейского и американского обществ существенно. И, действительно, правые естественно с большим пониманием относятся к Израилю, где последние годы укоренились именно правые у власти, потому что идеи национализма, приоритета своей нации над другими им более свойственны. Но левые в мире, именуемом цивилизованным, не просто конкурируют с правыми, но и на самом деле задают цивилизационный тренд последних десятилетий.

То есть идеи глобализма, толерантности, ценностей социального государства, которое принимает на себя заботу над различными меньшинствами от социальных аутсайдеров, больных, пожилых и этнических и сексуальных меньшинств – это прерогатива политики левых. Хотя в той же Америке это деление более условное, но то, что демократы проводят более социально ориентированную политику по сравнению с социальным и национальным эгоизмом правых и либертарианцев, в общем и целом очевидно.

Понятно инстинктивное желание любого, кто участвует в политических дискуссиях, абсолютизировать свою политическую позицию и нивелировать позицию оппонента, для чего последняя наделяется чертами, ее дискредитирующими от глупости и наивности до подлости и злонамеренности. Весьма характерно, что те, кто поражен и обескуражен вновь вернувшейся критикой Израиля после удара по больнице в Газе, предпочитают выпячивать в позиции оппонентов второстепенные черты, тщательно камуфлируя первостепенные.

Так, несколько текстов с осуждением левой критики Израиля поместил Владимир Пастухов, от которого, ввиду его бэкграунда адвоката, можно было ожидать более юридически взвешенной позиции, но ситуация болезненного противоборства препятствует стремлению к объективности. Так, Пастухов, рассуждая о причине критики Израиля со стороны левых, пытается дискредитировать их как бы наивным антикапиталистическим и антиамериканским трендом. Мол, левые заменяли в формуле поддержки марксистский пролетариат новым видом жертвы-протагониста и поддерживают палестинцев по той же причине, по какой социалисты поддерживали рабочих и ненавидели капитализм. Хотя и такая версия находит себя в реальности политического противосияния, но, конечно, к критике Израиля это имеет более чем отдаленное и периферийное отношение. Критика Израиля основывается на его политике апартеида, оккупации палестинских земель и многолетнего препятствования каких-либо движений в сторону признания их права на свое государство, закрепленное в том числе в решениях ООН и его Совета безопасности. Но как у Пастухова, так и у других критиков позиции европейских и американских левых, главным и принципиальным является отказ от признания (и даже вообще упоминания), что в основе критики Израиля лежит международное право, нарушаемое Израилем. И жестокость по отношению к палестинцам, лишенным многих прав, которые Израиль на них не распространяет именно потому, что заинтересован в закреплении и рутинизации своей политики ползучей аннексии палестинских территорий с помощью старательства израильских поселений, целенаправленно осуждаемых мировым сообществом.

Куда проще все сводить к привычному антисемитизму, ненависти к американскому гегемонизму, что периферийно присутствует в той или иной мере в позиционировании европейских и американских левых, но не является ни основным, ни доминирующим при отношении к израильской политике аннексии палестинских территорий.

Да, так совпало, что право на возобновление критики Израиля было активировано после удара по больнице Газа, но не только потому, что первой реакцией стало обвинение в этом ударе Израиля (скорее всего, ошибочное), а потому что этот удар полностью вписывался в стратегию Израиля считать тех, кто пытается отстаивать право палестинцев на свое государства и землю, не просто врагами, а врагами, лишенными элементарных человеческих прав. Что позволяло и позволяет наносить ракетные удары по жилым кварталам, из-за чего мирных жителей Газы уже погибло в несколько раз больше, чем из-за атаки ХАМАСа на Израиль 7-9 октября. И понятно, что наземная операция, которая может начаться в любой момент, будет также проявлением неизбирательного насилия и как бы принудительного наделения жерт этой операции возмездия статусом явно или неявно поддерживающих боевиков и террористов.

И для сторонников и болельщиков Израиля ничего не остается как в очередной раз пытаться активировать защитные функции, опирающиеся на  обвинения в изначальном антисемитизме и ненависти к еврейскому государству, но это все равно будет оцениваться влиятельной частью мирового сообщества как непропорциональная жестокость и попытка навязывания функции коллективной вины за жестокую вылазку боевиков ХАМАСа на Израиль. И антисемитизм будет, конечно, осуждаться, но в равной степени с исламофобией.

Для российских либералов, традиционно занимавших и занимающих произраильскую позицию (оставим за скобками то, что многие из них этнические евреи с правыми взглядами), отказ влиятельной части мирового сообщества в цивилизованных странах (пропалестинская позиция арабских стран или стран третьего мира, которые теперь именуются глобальным Югом, очевидна) это — как бы цивилизационное разочарование. Те, кто не обладает силой корректного противостояния, будут довольствоваться облегченными версиями вездесущего антисемитизма и остаточного антикапиталистического марксизма, другие вынуждены будут отрефлексировать собственную позицию, изначально противоречащую цивилизационному тренду на социальное государство, толерантность и равенство всех перед законом без оглядки на национальность (что само по себе делает Израиль с его прокламируемой демократией для евреев нарушителем тренда).

Можно пестовать обиды и полагать причиной своих бед факультативные свойство всемирных леваков, но факт остается фактом – левая или демократическая повестка сегодня характерна не для отдельных студентов Гарварда, выступивших с критикой Израиля, а практически для всего университетского и интеллектуального сообщества в Америке и Европе. Известных интеллектуалов с правыми убеждениями практически не существует, как не существует частных и наиболее престижных американских университетов, где тон задавали бы правые идеи. Это стоит понять, объясняя себе и другим причину того, что буквально через неделю после жестокой атаки боевиков ХАМАСа на Израиль, критика Израиля за апартеид, аннексию и оккупацию палестинских земель (и невероятной жестокости по отношению к палестинцам) вернулась. И уже никуда не уйдет.

Идеи отказа в праве на существование Израиля неприемлемы (как и практика взятия в заложники мирных граждан), но точно так же как неприемлемы идеи отказа на существование государства Палестины и отношения к палестинцам как к людям второго сорта.

Ошибаются те, кто полагает, что Байден едет на Ближний Восток, дабы поддержать Израиль. Семь с половиной часов американская делегация торговалась вчера вечером с Израилем не для этого: Байден пытается спасти свою президентскую кампанию и хочет подстелить Газе соломку, которую она все равно не оценит.

Главная проблема в том, что обе стороны уверены, что не проиграют. На стороне Израиля, казалось бы, военная сила, которой трудно противостоять. Но на стороне Газы нарастающее давление мирового сообщества, которое ждет, когда Израиль обагрит свои белые жертвенные одежды в крови, и тогда возникнет такая противофаза, которой Байден справедливо боится заранее.

Ошибка болельщиков обеих сторон в том, что они формируют точку отсчета так, как выгодно именно им. Но кроме них, это не делает никто, и отсюда возникает та бахтинская полифония мнений, в которой различить отдельный чистый голос (волос)  поддержки затруднительно.

Израиль, понятно, точкой отсчета полагает нападение на него боевиков Хамаса и зверские убийства мирных жителей, в том числе женщин и детей. И кажется, что это зверство представляет собой индульгенцию для любой крови, которую израильские военные готовы начать проливать уже завтра.

Однако в Газе (я не говорю ХАМАС, так как это было бы упрощением) за точку отсчета берут почти любое событие из прошлого: возможно, 1948 год, когда свои дома потеряли сотни тысяч палестинцев, вытесненные со своих земель, дабы создать еврейское преимущество в электоральном цикле. Или почти любое из множества других событий — возможно, 1967 год, когда Израиль в результате удачной войны захватил втрое больше земель, нежели ему полагалось по решению ООН о создании двух государств. Важна не сама точка, а уверенность, что в анамнезе палестино-израильского конфликта такая вопиющая несправедливость по отношению к палестинцам, что никакое нападение ХАМАСа общий счет не меняет. На тысячу жизней израильтян они готовы представить список из десятков тысяч, если не больше.

Но я, собственно, не о том, кто прав, а кто виноват: сомневаюсь, что в моем арсенале есть инструменты, позволяющие убедить тех, кто уверен, что правда на их стороне, и эта правда поддерживается всеми благородными и умными, а если не поддерживается, то потому что они подлые и глупые.

Не будем спорить о том, в чем убедить невозможно. Подумаем о следующем  соображении. Израиль, казалось бы, может быть спокоен, ибо на его стороне сила, плюс союзники, которые сильнее потенциальных союзников палестинцев, тем более, что большинству союзников палестинцев палестинцы как бы неродные. И воевать за них они уже не хотят. Или пока не хотят, ибо их народы как бы ждут.

Но тут вот какое равновесие: ведь чем большая на стороне Израиля сила, тем больше копится ненависть у тех, у кого силы нет, а уверенность в справедливости своей позиции столь же незыблема. Но посмотрите по сторонам, посмотрите на историю: с какой скоростью меняются полюса силы. Вот всего лишь какие-то 30 лет назад, Армения вполне кавалерийским наскоком завоевала Карабах и высокомерно отказывалась от мирных переговоров с Азербайджаном, так как смотрела на все свысока. Но прошло всего-то ничего по историческим меркам, и Азербайджан с помощью Турции, тоже кстати, из больного и нищего человека Европы превратившейся в фигуру, с легкостью перевернул шахматную доску и обеспечил выигрыш, ибо за ночь его черные фигуры стали белыми.

Можно, конечно, быть самоуверенным и считать, что сила Израиля — данность на вечные времена. Так не бывает, так не было никогда , не будет и здесь. Появится новое оружие, для применения которого не нужно уже большой сильной армии и союзников, и все, раз и украинские дроны долетают до самого Кремля, и Кремль ничего поделать не может. И это не случайность, а закономерность.

Не лучше ли не вызывать у соседа звериную ненависть, а ведь уже зверства ХАМАСа неделю назад показали, прежде всего, градус ненависти, от которой плавится земля. Можно повторить, что никакие политические и национальные обиды не искупают такой градус жестокости, но здесь речь не об искуплении или оправдании, а о стратегии. У Израиля, возможно, хватит сил нанести Газе самое серьезное поражение, но чем оно будет сокрушительней, тем выше будет температура ответной ненависти, а эта ненависть как биссектриса, делит угол пополам и прокладывает самую короткую дорогу в будущее.

Не знаю, понимают ли это в  администрации Байдена, но сам Байден точно понимает, если Израиль утопит Газу в крови, то он лишится каких-либо шансов на переизбрание, но это будет меньшей его печалью. Ведь это только пока ничего не началось, все для простоты счета используют точку отсчета, предлагаемую Израилем — зверства ХАМАСа 7-9 октября. Но как только Израиль начнет мстить, как прицел поплывет, и та же Европа, где по меньшей мере половина населения считает, что агрессор — Израиль, и его политика по аннексии палестинских территорий и есть настоящая причина отсутствия  мира в регионе, напомнят об этом своим правительствам, и мир качнется влево, качнувшись перед этим вправо.

У советского писателя Владимира Солоухина был рассказ, название его я забыл, да и содержание помню приблизительно. Там городская семья приезжает в деревню, снимает, кажется, пристройку у местных жителей, и все более-менее ничего, пока две женщины, две хозяйки не начинают ссориться. Сначала поссорились женщины, разругались вдрызг, потом сын семьи, приехавшей из города, побил дочку деревенской семьи. В ответ хозяин деревенского дома убивает кошку городских, а те подсыпают отраву деревенской собаке.

И все идет к тому, что мужчинам надо браться за топоры и идти убивать тех, кого они ненавидят. И я не помню, как успевают в последний момент договориться те, кого ситуация развела на дуэльное расстояние ненависти.

Я не помню, как именно там все получилось у Солоухина, но если Израиль и Палестина не договорятся, и Израиль не отдаст Палестине причитающиеся ей земли и не позволит образовать государство в соответствии с решением ООН, они убьют друг друга рано или поздно. Для ненависти порой нужен лишь миг. И кто сегодня сильнее и больше прав, уже значения иметь не будет, потому что смерть как вода, дырочку найдёт. Даже если пока все цело и сухо, или кажется таковым.