Попытаюсь объяснить, почему у меня вызывают претензии практически все отклики медийно активных российских оппозиционеров на войну в Украине и почему это — пропаганда, только кажется, что помогающая Украине. И вообще находящаяся на светлой стороне.

Если использовать физическую аналогию, то это напоминает голос в пустом гулком помещении. Голос не просто мгновенно обрастает эхом, он зависит от эха, ориентируется на него, но в результате голос оказывается не чистым, а наполненным отражениями. Именно с прицелом на эхо многие медийные персоны и популярные аналитики делают громкие заявления, проталкивая информацию, почти полностью цензурируемую, зависящую от эха, подспудно, как гарнир к громким заявлениям.

Эти заявления концептуально тяготеют и близко приближаются к двум полюсам: пророчеству скорой гибели Путина, путинского режима, России, ее общества, оказавшегося неспособным остановить продвижение к власти маниакального и жестокого агрессора и либо безвольно подчиняющегося ему, либо поддерживающего его агрессию, его имперскую политику и стремление подчинить Украину. Сама Украина при постоянных свидетельствах жестокости российских войск, подаваемых на фоне не менее постоянного высмеивания просчетов, ошибок, бездарного командования, предстает мужественной, сплоченной в едином порыве отстоять свою независимость, освободить ее от оккупантов, олицетворяющих мировое инфернальное зло, преграду которому поставила Украина, ведущую войну за всю Европу. Ибо, взяв Украину, Путин обязательно двинется дальше.

Так как эхо требует гулкости и полюсов, то полюсу абсолютно черного и беспросветного зла противостоит полюс света и добра.

Теперь попытаемся объяснить, почему медийный голос российской оппозиции (выражение дурацкое, суммирующее подчас синее с соленым, но как первое приближение может сгодиться) стремится к гулкости, столь зависим от эха, на эхо ориентируется и оказывается голосом полным напластований, отражений, весьма далеких от объективной реальности (это тоже одна из фикций, но довольно-таки распространенных). Россия – действительно агрессор, она действительно аннексировала Крым и часть Донбаса в 2014, она действительно ведет войну варварскими, жестокими методами, очень часто близкими к военным преступлениям (что может определить только суд), но даже по нефильтрованной информации этих военных преступлений много, и жестокость явлена практически открыто. Поэтому протестовать против агрессии России и поддерживать Украину как жертву агрессии вполне логично. И это, казалось бы, весомая причина для голоса в гулком пространстве.

Если уточнять физические обстоятельства этой гулкости, то нельзя не обратить внимание на то, что российские критики путинского режима и его агрессии обращаются не к абстрактному пространству, а к вполне конкретному пространству социальных сетей. Частью которого являются и эмигрировавшие либеральные российские ресурсы, и размножившиеся ютюб-каналы, и популярные телеграмм-каналы. Они все оказываются частью русскоязычного интернета, используемого не только как инструмент  создания и потребления контента, но и влияния на него.

И несложно увидеть, что доминирующую роль в создании отклика, эха на публикуемый контент играют, прежде всего, русскоязычные украинцы, которые только в своих внутренних практиках требуют запретить или ограничить использование русского языка в медийной, информационной и культурной сфере, но в пространстве соцсетей на русском языке играют доминирующую роль, заметно превалирующую над реакциями русскоязычных россиян. На любое уточнение или возражение, хотя бы отдаленно критикующее практики украинских властей, мгновенно появляется цензурирующее и блокирующее неудобную информацию эхо. Приемы, применяемые для блокировки всего, что имеет даже отдаленный критический оттенок, просты, но действенны. Как вы имеете право судить жертву и агрессора по одним законам? Как вы смеете поднимать голос, если еще не отмылись от вины за соучастие в преступлении, которое санкционировали или не могли остановить?

И при понимании российской аудиторией, что на ней, даже если она представляет собой оппозиционную путинскому режиму силу, лежит весомая часть ответственности за жестокую войну, голос русскоязычных россиян неслучайно негромок, ибо их позиция, даже полученная невольно, как в дар от обстоятельств, убога.

И поэтому сама диспозиция информационного или аналитического вещания, обращенного к русскоязычной части интернета, предполагает ориентацию на эхо, которое модулируется эмоциональными украинскими предпочтениями, принимающими только пророчества гибели путинского режима, бездарности его военачальников и постыдной безвольности российского общества. Как и воспевание мужества украинских воинов, неминуемой победы Украины и исключительно восторженного, позитивного отношения к любым аспектам украинской политики, так как Украина жертва.

О результате уже было сказано: любой голос, претендующий на внушительное эхо, оказывается полон отражения и наслоений, порой уже не отличимых от голоса. И для его идентификации либо необходима трудоемкая операция дешифровки, вызволения из суммы отражений изначальной информации, претендующей (если она, конечно, претендует, что далеко не всегда) на стремление к тому, что именуется объективным информационным или аналитическим сообщением. Что задача трудная и неблагодарная, концептуально похожая на дешифровку газет Правда и Известия в советскую пору, для вызволения из пут цензуры авторский мысли и реальной (еще одна фикция) информации.

Те, кто скажет, что во время войны любая информация превращается в пропаганду, правы лишь отчасти: и здесь опять же многое зависит от аудитории, к которой обращается или вынужден обращаться журналист или аналитик. И от его стратегии, от стремления привлечь к себе любовь пространства, к которому он обращается, или остаться в рамках дистанцирующейся от пропаганды гулкости.

То есть понятно, что авторы американских или европейских сми, как и аналитических ресурсов, куда свободнее от контролируемого украинскими эмоциональными реакциями русскоязычного интернета. Они не свободны от множества других вещей типа редакционной политики, доминирующих в обществе мнений и прочего, что на самом деле куда более весомо, чем это видится со стороны.

Что же касается голоса в русскоязычном пространстве интернета, то выбор между взвешенным или пропагандистским голосом, практически единогласно сделан в пользу последнего. Это как бы правила игры: либо ты потворствуешь доминирующему эху, либо практически молчишь, а если говоришь, то шепотом.

Теперь почему пропаганда – это плохо. Да, психотерапевтическая ориентация на господствующее эхо, на тяготение к полюсам добра и зла, агрессора и его жертвы, которая хотя и жертва, но потенциально сильнее агрессора, что обязательно проявится в недалеком будущем, понятна. Однако любой нечистый голос (здесь почти нет идеологической составляющей, преимущественно информационная) плох и вреден. Потому что неточность, необъективность (то есть стремление к этим на самом деле размытым, но употребительным понятиям) ошибочна, ибо вместо попытки воссоздания в информационном пространстве проекции, в той или иной степени приближающейся к тому, что именуется реальностью, воссоздается приятная, употребительная, с радостью потребляемая иллюзия, которая рано или поздно оказывается фрустрирующей и неправильной.

Потому что информационное пространство это пространство дополнительной ментальной, интеллектуальной координации. И если вы создаете пространство вымышленное или склоняющееся в вымышленную сторону, то интеллектуальное и ментальное равновесие получает как бы подножку. Подножку замедленного действия, проявляющегося не обязательно сейчас или завтра, но проявляющегося обязательно, ибо информационная реальность – это такая же реальность (при всей куче оговорок), что и другие.

Если говорить о чем принципиально умалчивают русскоязычные спикеры оппозиционного извода, то это на самом деле почти все, за исключением почти непреложного факта самой агрессии России против Украины, оккупации ею украинских территорий и жестоких методов ведения войны, близких или совпадающих по контуру с военными преступлениями. Но сама Украина, ее военные и государственные практики, оказываются фигурой умолчания. И получается очевидный перекос: если вы сообщаете о числе потерь с российской стороны, подчас не подлежащих проверке и во многом фундированных пропагандистскими интересами, но умалчиваете о потерях собственных или сообщаете практически столь же недостоверные и непроверяемые цифры, то это один из примеров пропагандистского вещания.

Если вы говорите о жестоком обращении с пленными украинцами, но совершенно не раскрываете информацию по отношению к российским пленным (что приравнивается почти к государственной тайне), то и это не информация, а пропаганда. И нужно обращаться к американским или европейским сми, чтобы узнать и о расстрелах российских пленных, и о жестком к ним отношении, в том числе пытках. Очень может быть, что в процентном отношении, число пыток и вообще военных преступлений в российском случае намного выше того же с украинской стороны, но без достоверной информации, принципиально скрываемой, об этом можно только гадать.

Если вы высмеиваете мобилизационные потуги российской армии и плохого обеспечения российских войск, именуемых исключительно как пушечное мясо, но при этом тщательно скрываете информацию об отношении к мобилизации в украинскую армию, дабы создать ощущение единства и сплоченности украинского общества, то разрушительными и дискредитирующими оказываются даже заявления главы украинского Генштаба о необходимости ужесточить законодательство относительно уклонения от призыва, что остается только интерпретировать как серьезную проблему с мобилизацией в Украине, далекой от пропагандисткой картинки.

Если вы постоянно говорите об обстрелах гражданских зданий российской армией, что является военным преступлением, но категорически отказываетесь признать обстрелы гражданских зданий в том же Донецке, о чем периодически сообщает глава CIT Руслан Левиев, несмотря на неодобрительный гул, пытающийся заглушить его слова.

Если вы расследуете преступления против гражданского населения, совершаемого российской армией, но скрываете постоянно проводимые жестокие зачистки со стороны украинской армии на вновь освобожденной территории за почти любые факты сотрудничества с российской администрацией, то и это та односторонность, очень близкая к фальши (при более чем тщательном подборе этого заведомо неточного и слабого слова).

В конце концов, война, в том числе освободительная, против жестокой агрессии ведется за людей, а не за землю без них, и просто уничтожать или объявлять вне закона тех, кто не согласен, столь же близорукая позиция, в которой часто и справедливо упрекают Путина. Десять лет назад за Януковича, каким бы мерзким он ни оказался (или просто был), проголосовала половина Украины, и если не все их них занимают сегодня ура-патриотическую позицию, демократичная власть способна на различение, которое сегодня слишком редко демонстрируется.

Результатом оказывается почти тотальное превращение информационной  и аналитической картины войны в пропаганду, искажающую реальность (все оговорки были сделаны). Если вернуться к физическим аналогиям, то это похоже на использование микроскопа для рассмотрения с максимальным приближением российской стороны и телескопа для оценки действий стороны украинской. Но микроскопа и телескопа не просто увеличивающих или укрупняющих изображение. Но и использующих фильтры. Искажения, умножения, затемнения и дисперсии при микроскопическом исследовании. И высветления, наделения теплыми успокаивающими тонами телескопа, который мигрирует с изображения, в той или иной степени близкой к реальности, но чаще наводимого на заранее оговоренные и подготовленные сегменты: на вымышленную реальность, удобную в виде замещения той, которая принципиально скрывается.

В минусе не только тотальная потеря репутации, что трудно списать даже на военное время, потому что тяга к упрощению – есть концептуальный порок. Но и создание вместо поля военных действий с его взаимной жестокостью (не определяемой, кто жертва, кто агрессор, потому что человеческие свойства расположены по большей части вне идеологии), а пространства интеллектуальной и ментальной координации, в которой опоры и перила оказываются вымышленными. Или вымышленной в той или иной степени, которая (степень) точно так же скрыта, как и все остальное. И остается только гадать, какими последствиями обернется рано или поздно выход из психотерапевтической удобной ситуации, в ситуацию, более приближенную к именуемой реальностью.

И надежда, что война все спишет, что победа (мы за ценой не постоим, а надо бы) – оправдание лжи и преувеличений, как и безвольной ориентации на гулкое эхо, — фикция. Война вполне может оказаться поражением, если не на военном фронте, то на интеллектуальном и репутационном. О психологическом и культурном умолчу.

На шкале восторженность-скептицизм я занимаю укорененное место скептика. И не только из-за личных качеств, а в том числе по причине доминирующего свойства моего поколения (или его части), в котором из-за созревания в совке сложилось тотальное неприятие всего, что даже отдаленно похоже на пафос или положительный пример. Только (или преимущественно) несогласие. Или хотя бы скепсис.

Это замечание показалось мне необходимым для комментария к вчерашней статье The New YorkTimes. Я не знаю, в какой степени вы следите и вообще интересуетесь проблемой искусственного интеллекта. Я постольку-поскольку сталкиваюсь с теми или иными его инструментами: один из последних – приложение к Adobe с возможностью существенно улучшать запись звука. Еще раньше весьма неоднозначного применения нейро-фильтров в Фотошопе, позволяющих добавлять улыбку (весьма кривую) или печаль (более чем неестественную) тем или иным лицам.

Статья в The New York Times примерно об этом же, но с тем углублением темы, которое позволяет авторам этой (и других) публикаций полагать, что мы стоим на границе открытия, сравнимого с Интернетом, если не больше. Речь идет о нескольких стартапах, за миллиардные вложения в которые сражаются такие игроки как Майкрософт и которые способны уже сегодня выполнять интеллектуальную работу, просто непредставимую вчера.

Скажем, писать рецензии на научные или студенческие работы: загружаете текст и в скором времени получаете шокирующий результат, где практически все ошибки, неточности и приемы будут обсуждены с максимальной широтой и глубиной. Или вы предлагает написать роботу статью, не знаю, о криминальных сюжетах Достоевского и криминальных струнах в натуре самого писателя, и почти сразу получаете текст, способный вас удивить. Да, изъясняется этот робот на несколько суховатом языке, довольно-таки однообразном, но речь идет о пилотном проекте, который не ограничивается созданием или анализом текстов.

Стихотворение в духе Байрона или Пушкина? Пожалуйста, можно добавлять тему, нюансы, акценты. Хотите картину в стиля позднего Малевича с этой хриплой и натужной фигуративностью (будто новое из стирки) – получайте. Недовольны колоритом – можете уточнить.

Я перечисляю только наиболее фактурные возможности искусственного интеллекта, доступные для проверки прямо сейчас. Да, пока только на английском, но вопрос языкового ассортимента является лишь делом времени.

Вопрос о конкуренции с человеческим мозгом напрашивается, и пока в минусе, возможно, самое главное, но не всегда ценимое – своеобразие, та щербатость рта, о потери которой сокрушался Набоков, которому не нравились его зубные протезы, исправившие еще детское искривление зубов, придавшее улыбке уникальность.

Авторы статьи (а точнее статей, ссылки на которые есть в тексте) педалируют востребованность столь глобального прорыва в области высоких технологий на фоне проседания последних лет, если даже не провалов в этой сфере с разорением ряда фирм, с унизительным сокращением персонала, крахом криптовалюты и так далее. То есть новый аккорд раздался (или был взят) в тишине той паузы, в которую поместилась область высоких технологий в последние годы с ее прагматикой и механистичностью.

Но чем станет искусственный интеллект буквально в ближайшем будущем – конкурентом филологии и вообще гуманитарных дисциплин или интеллектуальным цирком? Головной болью всех профессоров и преподавателей, которым уличать нерадивых студентов станет еще более трудно, если возможно, в случае использования ими робота-помощника? Какая, собственно говоря, цивилизация, с ее вполне звериной человеческой натурой и высочайшими достижениями ума и техники, ожидает нас за следующим поворотом? Бог знает.

В одной из заключительных серий исландского сериала 2015 года Trapped (Капкан) дается характеристика одного из отрицательных героев, пока еще уроженца Литвы. Перечисляются его преступления и через запятую, с упоминанием торговли  несовершеннолетними девушками из Африки, зачитывается «был в Санкт-Петербурге».

То есть само пребывание или посещение Петербурга поставлено в один ряд с тягчайшими и поименованными преступлениями. Не «провозил через Петербург наркотики или оружие», «не участвовал в перестрелке со смертельным исходом», не «приезжал на сходку воров в законе», а просто «в таком-то году был в Санкт-Петербурге».

Конечно, можно списать такую красноречивую лапидарность на неточность перевода или не полностью приведенный текст оригинала, мне было затруднительно проверить, исландского я не знаю, но все равно посещение Санкт-Петербурга в ряду тяжких преступлений, конечно, символично.

Понятно, что в этом упоминании аккумулируются такие воспоминания, как криминальная столица России (так бывший город трех революций именовали в 90-е, или город, где родился Путин (где, кажется, бывал и я, но вреден Север для меня). А в 2015, когда снимался этот сезон, Путин уже аннексировал Крым и кусок Донбасса, но помимо возможных уточнений и разъяснений, это обозначение, безусловно, символично. Понятно, что в массовой культуре самого ближайшего будущего Санкт-Петербург, Россия, Путин – будут географией и анатомией зла, его местоположением, логовом.  Тем воплощение коллективной вины за войну и зверства в Украине, которая не имеет юридического обоснования, но для художественного воплощения будет не только пригодна, но и практически незаменима.

Ведь война – это явление массовой культуры: и из-за участия больших масс людей, и из-за доминирующих описаний, которые, безусловно, тяготеют к таким массовым видам информации как пропаганда. Распространенное утверждение, что, когда говорят пушки, музы молчат, имеют в виду музы высокого пошиба, то, что сегодня именуется актуальным искусством, но вот для поп-культуры такого запрета (даже в нареченном виде) нет, и война продолжит описываться в культуре массовой, для которой упрощение и обобщение  есть хлеб насущный.

А тем более, когда война кончится и потребуется залечивать раны и взваливать ответственность (что есть тоже вид лечения) на плечи того имярека, который уже был назван в сезоне 2015 года в виде почти незаметного перечисления или даже ошибки. Эта, повторим в интересах внятности, для юриспруденции коллективная вина – нонсенс, а для массовой культуры – психологически и художественно достоверный прием. И он будет применяться, как поправка Джексона-Вэника, спустя эпоху после конца причины ее появления.

И с кем будет сражаться Джеймс Бонд и его отражения и последователи уже понятно. С той криминальной столицей и породившей доктора Зло, в образе которого как пух или вата в подушке, будут суммироваться мы сами вместе с лебяжьим пухом наших представлений. Россия будет пуховой периной для идей массовой культуры, способной как нос собаки чувствовать запах прошлого зла, словно кость, на которой мяса давно нет, а воспоминание о пригаре от многократной разогреваемой сковороды еще тлеет.

Всю жизнь я наблюдаю за этими ребятами, которые шумной, тесной толпой, в которой никого лишнего, с шутками пробираются наверх по эскалатору, пока ты, перебарывая усталость, идешь вниз. Вниз по эскалатору, идущему наверх.

Они каждый раз новые в каждом поколении, я перевидал их множество, и было бы нечестным упрощением сказать, что они все глупы или бездарны, что они безнравственны и неразборчивы в средствах; но они всегда тесной, сплоченной толпой поднимаются вверх пор эскалатору, пока ты идешь им навстречу. Как дурак, который идет против движения, и с этим ничего нельзя поделать.

Я помню, как увидел их впервые — в Переделкино на даче у Битова: был зимний солнечный день, я открывал дверь в тот момент, когда Битов, налив что-то в стакан и пролив, чертыхаясь мимо, продолжал, обменявшись парой фраз, читать свое «Путешествие Гулливера в стране Советов». Тут была и Ахмадулина, и еще пара людей; Вознесенского я встретил на тропинке, протоптанной в снегу к даче. Я помню, как флиртовала красавица Бэлла, и свое с потеплевшим от выпитого желание – остаться с этими замечательными, тёплыми людьми, пьющими водку в полдень если не раньше, но у каждого своя судьба.

Уже больше десяти лет нету Ахмадулиной, почти пять – Битова, но их еще раньше сменили другие, и когда я говорю о конформизме, я не обязательно вспоминаю, как Андрей в любой компании, особенно если были иностранцы, сканировал всех на возможность приглашения на очередную конференцию или писательские посиделки, где платили гонорар и можно было худо-бедно жить. Не в этом дело. Они уже давно были в запасе, задолго до смерти, и совершенно другие правили бал, и были притчей у всех на устах.

Сколько этих поколений проехало мимо меня вверх по эскалатору, всегда увлечённых, довольных, смеющихся и веселых или, наоборот, озабоченных и общественно встревоженных; хотя ничто не является необходимым, все эти качества факультативные. Главное, что они на стороне движения, идущего вверх, к свету, известности, популярности; и если вы думаете, что конформизм – это какое-то оскорбление, уличение в нечистоплотности, то это не так.

Всегда есть главная дорога с таким профилем, что на линии основного движения тесно и там могут удержаться только те, кто крепко стоит на ногах. И нет ничего дурного в том, чтобы ловить попутный ветер. А попутный ветер всегда дует в ту сторону, в которую поднимается эскалатор, по которому ты спускаешься вниз.

Если говорить о веселых и умных конформистах сегодня, то не стоит думать, что они все там, за пазухой у Кремля, что служат силам зла пропагандонами у Путина. Ничего подобного. Конформизм – это просто парус с попутным ветром. Это ощущение правильного выбора на основе розы ветров и той единственной силы, которая в тренде.

Сегодня, как и всегда, конформисты по обе стороны войны, фронта, любой границы. Они с двух сторон, просто ветер у них разный, и двигатель крутится в свою сторону. Но они одинаково выбирают силу, как лошадь, которая сможет прийти если не первой, то точно не последней.

Казалось бы, какой конформизм, если люди бежали от ужасного Путина, перебиваясь с хлеба на воду, пытаясь что-то противопоставить той машине убийств, которую запустили где-то в районе Красной площади или в Сочи, или где-то в бункере на Урале, Байкале или где-то еще. Какой может быть конформизм, если это посильное сопротивление той безумной и бесчеловечной силе, которая уничтожает соседнюю страну, ее право на выбор не быть младшим братом при старшем упрямом злодее.

Но когда-то давно я прочел формулу, определяющую конформизм лучше других, и в устах Спинозы, который, дабы не попасть ни от кого в зависимость, отказался от кафедры в Гейдельберге и зарабатывал на жизнь шлифовкой оптических стекол, собирая эту стеклянную абразивную пыль на своих туберкулезных легких. «Не смеяться, не плакать, не презирать, а понимать».

Очередной афоризм, не более того, но в нем все (или почти все) то, что определяет конформиста на все времена. Который как раз хочет презирать, высмеивать или оплакивать безвинно страдающих, потому что именно это всегда в цене.

Казалось бы, это ведь естественно. Если жестокая Русь уничтожает все живое по Днепру, то как не посочувствовать тем, кто страдает? Как не заплакать с ними в унисон, как не продемонстрировать столь естественную эмпатию; и только тот, у кого черствое сердце назовет это конформизмом.

Но Барух, изгнанный из своего еврейского рая за атеизм или агностицизм, переименовавший себя в Бенедикта, знал, о чем говорил, когда шлифовал на своем ручном станке формулу конформизма. Ибо это то, что можно продать, пока это в цене. А попробуй продать бесчувствие как прием, попробуй продать то, что не вызывает ни смех, ни слезы, что не провоцирует ненависть, столь, казалось бы, понятную. Но дабы очиститься от конформизма, как луковицу от шелухи, надо снять шкурку за шкуркой то, что на самом деле и снимать не нужно, если ты прекрасно видишь, что хорошо продаётся, а что неформат.

Кто сможет доказать, что нонконформизм, это когда не вполне понятно на чьей вы стороне, мастера культуры, потому что ты стороне понимания, а оно никому не нужно. Нужно то, на чем можно ехать, как на ленте эскалатора или на машине, у которой двигатель и колеса, что может доставить тебя из пункта А в пункт Б, где выписывают гонорар, пьют шаманское за твое смелое обличение вероломного Путина. И никто не посмотрит на кого-то углу, кого никто не знает, ему не нужно ни смеяться или плакать, а понимать. Что не потребно никому, потому что ехать можно только на спекуляции, которую нужно только продать за движение в сторону свободы и милосердия.

Смешно когда конформиста изображают бездарным, беспринципным, глупым и нахрапистым. Нет, и такие конформисты есть, но это конформисты системы глупой, беспринципной, наглой, какая система, такие и конформисты. Но конформисты, которых ты встречал, по больше части были умны, талантливы, у них горели глаза, они не соглашались на откровенную подлость, и весь их конформизм был только в той радости, что возникает, когда парус полон ветром. Они просто ловцы ветра. Они не хуже нас с вами. Они просто лучше, они лучше умеют видеть, куда и откуда дует ветер, и не стесняются слез, громких слов, если они уместны, сильных выражений, проклятий по поводу тех, кто заслуживает быть проклятыми.

И что этому можно противопоставить: да ничего по сути дела, ничего, что заслуживает остановки, удивления, оторопи, отповеди и внимания к тому, что избегает смеха и проклятий по причине их спекулятивности.

Я прожил уже немалую жизнь, несколько поколений проехали с шумом и смехом мимо меня на эскалаторе, идущем вверх: они живут моментом, они не высокомерны, они не категоричны, они не максималисты, они на стороне той силы, которая доминирует, и это сила, именуемая добром. Бобро-добро. Ведь она поднимает ввысь, а кто там бредет вниз по эскалатору, идущему вверх, что-то шепча про Спинозу? Про Баруха, изгнанного из еврейства, про кафедру в Гейдельберге, обменённую на стеклянную пыль, сведшую его в могилу. Незавидная участь. Незаметная.