Понятно, здесь я могу предложить лишь упрощенное раскрытие темы, но, возможно, и этого будет достаточно для обозначения самого ракурса взгляда.

Начнем с путинской стороны. Обычно, многие, желая уязвить путинский режим, утверждают, что у него нет идеологии. Но, не вдаваясь в подробности, можно увидеть, что у путинского официоза есть некоторый набор взглядов, которые можно называть не идеологией, а как-то иначе, но эти взгляды обладают возможностью их символической интерпретации.

По сути с первых шагов Путин – возвращение гимна, красного флага армии, дело Ходорковского как знак отказа от ельцинского капитализма — предлагал такой информационный продукт с начинкой в виде ресентимента, который интерпретировался как обещание. Обещание вернуть то, чего постперестроечная Россия многих лишила, ощущения причастности к огромной и сокрушительной силе, которую боялись и вынуждены были уважать. В данном случае не имеет смысла раскрывать причину возникновения запроса на восстановление великодержавного величия и как этот запрос связан с ущербностью и невозможностью замены его чем-то другим. Важно, что война, которую начал Путин против Украины, полностью соответствует его обещаниям. И война, особенно пока она не входит в каждый дом, не рифмуется с ощутимыми потерями уровня жизни, а как бы происходит за рампой ежедневности, такая война полностью позволяет символизировать ее в реставрацию имперского величия. И, следовательно, она достигает своих целей.

Конечно, вопрос: что случится, если война прекратится, а масштабных целей достигнуто не будет, и – главное – эти результаты нельзя будет символизировать до уровня сокрушительной победы вставшей с колен империи, этот вопрос продолжает оставаться дискуссионным. Потому что тут дело не в возможностях пропаганды объяснить потребителю реальность символической прибыли от победы. Если это реально не будет конвертироваться в символическое ощущение победы, вся путинская конструкция – от возврата гимна до войны с Украиной – перестанет конвертироваться в символический продукт победы на психологическом уровне.

Поэтому Путин ни в коем случае не будет прекращать войну, ибо конец войны – возможный конец той процедуры конвертации обещаний и намеков, которые потребитель этой процедуры с пользой для своего символического самоощущения потреблял все эти годы.

Но попробуем сформулировать, какой выигрыш получает управленческий класс, класс пропутинских олигархов (а не пропутинских олигархов мы не видим, они если и есть, то молчат, и значит никак не влияют на распределение символических ролей). Понятно, что война при всех реальных потерях экономики и ущерба для личных состояний – это продление мандата на власть и собственность от тех, кто в группе принятия и проведения решений. То есть война – это как бы рискованная максимальная ставка, в общем и целом – последний козырь, потому что, если война кончается и кончается не сокрушительным поражением Украины, то война получает возможность для интерпретации, как огромной символической и стратегической ошибки. И эту ошибку будут конвертировать в свою пользу те, кто сегодня, даже не согласный с войной, вынужден молчать или поддерживать, но ровно до тех пор, пока не появится возможность для конвертации войны в символическую ошибку путинского режима. И, значит, в свою правоту.

Это уже делают те, для кого война стала переходом от одной стадии символической экономики к другой: те, кого называют либералами, кто обладал возможностью конвертировать свое как бы критическое положение в рамках путинского режима с пользой для себя. То есть в позиции, поддерживаемые теми, для кого путинский режим оказался чужим и не предлагающим ничего для конвертации в символическое самоутверждение.

Если говорить о наиболее заметных фигурантах, то это эмигрировавшие журналисты либеральных СМИ, так как резонно увидели возможность для такой интерпретации войны, которая позволяла повышать самооценку у потребителей своей интерпретации и, значит, платить за соответствующий информационный продукт.

Здесь, однако, обнаружились проблемы, вызванные тем, что далеко не все в тех странах, в которые они эмигрировали, согласны с их интерпретацией войны, участия и роли в ней России как таковой и различных групп российских граждан. То есть интерпретация своей деятельности как героической, просветительской и восполняющей лакуны в информации вроде как на стороне западной коалиции помощи Украине почти сразу встретило сопротивление со стороны другой стороны войны, украинских граждан и сочувствующих им в странах Балтии, Польши и других европейских государств.

Начнем с украинцев. Понятно, что их символическая интерпретация войны не является полной противоположностью интерпретации путинского официоза и путинского же большинства. У украинцев доминирует представление, что Россия пытается восстановить свои великодержавные и имперские качества, используя для этого Украину. Но, естественно, символическая интерпретация войны меняет знаки, и эта же процедура, приводящая к возможности конвертации войны у путинского большинства в реализацию имперских мечтаний, у украинцев получает интерпретацию войны добра со злом. В которой Украина – добро, а агрессивная Россия — зло.

Именно эта теологическая интерпретация войны позволяет даже в ситуации военного поражения и потери территорий интерпретировать себя как сторону света и добра, которые рано или поздно победят. Более того, по мере того, как путинская военная машина демонстрировала более чем ограниченные возможности и продвигалась вперед с огромным скрипом, в самоинтерпретациях украинцев стала появляться комбинация поз жертвы и победителя. То есть символическое ощущение себя жертвой позволяло ставить себя над остальными, не только совершающими агрессию россиянами, но и всеми, кто не жертва. Потому что экономика жертвы предполагает, что жертве все должны, должны возместить ее страдание и ее потери.

Но даже в обыкновенной (невоенной) жизни очень часто встречается контаминация жалобы и хвастовства, то есть попыток присвоить себе прерогативы жертвы, которой все обязаны просто потому, что они не жертвы. И при этом зарезервировать потенциальную позицию победителя, потому что, несмотря на статус жертвы, способны еще и побеждать, что естественно увеличивает арсенал приемов самоутверждения.

Теперь вернемся к отношению к журналистам-либералам, эмигрировавшим во время войны и пытающимся реанимировать свои СМИ. Казалось бы, в отвлечённом ключе это союзники украинцев, так как именно это прокламируется в качестве позиции обличения России как агрессора. Но рациональное признание этого факта вступает в противоречии с экономикой, существующей вне и поверх всяких информационных продуктов. Потому что само существование этих продуктов уменьшает потенциал власти, которой может оперировать в рамках символической экономики жертва. Признать за журналистами-россиянами право на трансляцию правды означает выделения им куска символического пирога, который без них принадлежал бы только им, сообществу жертв.

Иначе говоря, здесь легко идентифицируется граница между реальной экономикой и символической. В реальной экономике все, кто против Путина и его войны, это в той или иной степени соратники, позволяющие приближать поражение агрессора и победу в перспективе жертвы. Но в символической экономике все иначе: либералы-журналисты своей деятельностью и утверждением своей позиции подрывают символическое значение жертвы, размывают ее границы и являются конкурентами.

Поэтому, в частности, столько критики по отношению к российским эмигрантам, что они играют свою игру, со своим символическим выигрышем, который неизбежно вычитается из общего выигрыша, который, конечно, шкура неубитого медведя, но для символического самоутверждения это даже не важно.

Понятно, что любая фаза войны многое меняет – в случае украинской стороны соотношение ролей жертвы-победителя: если в ситуации доминирующего поражения или хотя бы терпения и равновесия, статус жертвы вполне работает. В случае перехода в наступление превалирует роль победителя, а самоощущению жертвы приходится отступать.

А качестве последнего примера можно рассмотреть отношение к проблемам европейских виз для россиян. Понятно, что при довольно разнородной структуре соискателей виз, в ней отчетливо превалируют противники войны и противники Путина, а наличие в ней сторонников Путина позволяет предполагать в них лишь молчаливых сторонников, ждущих победы той или иной стороны. И с точки зрения реальной экономики, эти молчаливые или тихие противники путинской войны и путинского режима – это очевидный плюс. И налогов не будут платить на путинскую войну, и по мере своих символических сил поддерживать противников войны, где бы они не оказались.

Но с точки зрения символической экономики все ровным счетом наоборот: выезжающие сегодня из России вольно или невольно также претендуют на статус жертв режима, им вроде как нужно сочувствовать, помогать, расходовать на них ресурсы. Те самые ресурсы, которые иначе принадлежат только каноническим жертвам войны, то есть украинцам и тем, кто пытается также использовать символическую экономику для поддержки своей позиции. Не знаю, как режиссёр Херманис.

Ведь в реальной экономике эмигранты-либералы при всей двойственности и осторожности их позиции, повторю, сторонники. И запрет на их выезд – это попытка бить не по врагу, до которого не дотянуться, а по тем, кто виден. Кто в пределах досягаемости. Как те же соискатели виз, что лишь в исчезающей малой степени представляют Путина и его войну, но как иначе самоутверждаться и вести свой фланг символической войны, если не осуждать тех, кого можно опустить, приподнявшись самому.

Видеоролик по мотивам текста «Все на продажу»

Некоторое время назад я прочитал один текст на сайте Радио «Свобода», а потом потерял и не смог его найти, хотя хотел освежить впечатление для этой статьи. Название не помню, подписан он был «От редакции», что обычно означает, что его автор кто-то из начальства, по ряду причин не захотевший светиться своим именем. Речь там шла о критике ряда видных либералов, чьи оценки войны в Украине не совпадали с точкой зрения автора (или Редакции).

Скажем, Владимир Пастухов критиковался за то, что утверждал, что происходящее с Россией, начавшей войну на фоне авторитаризма превращающегося в тоталитаризм, это часть общего кризиса мирового капитализма с его отчетливым правым поворотом (оговорюсь, что я пишу по памяти и не все детали, конечно, помню). Очевидно, редакции, за которой был скрыт кто-то из начальства «Свободы», хотелось, чтобы происходящее в России было уникальным. Уникальным сбоем в доминирующей на Западе норме.

Критиковался и известный текст Григория Юдина, в котором тот утверждал, что русские не виноваты в действиях сошедшего с ума русского диктатора, а виноват Запад, своей поддержкой Путина и торговлей с Россией подпитавший амбиции русского автократа и его военную авантюру.

Среди других имен видных либеральных персон, подвергшихся критике, была и Екатерина Шульман, которая на голубом глазу радовалась годовщине каких-то событий, связанных с ее лекциями на Селигере. Мол, никакого стеснения по поводу конформизма — сегодня мы на Селигере, завтра в диссидентском обличии в редакции Бильд.

Хотя более меня изумила критика Александра Подрабинека, который в своём тексте в чем-то упрекал украинцев, увы, вспомнить подробности не могу. Но странно было, что критиковался текст, размещённый на сайте Свободы, то есть как бы свой. Что говорило о трениях между сотрудниками или с бывшим сотрудником: я помню, что Подрабинек работал на радио Свобода, но работает ли до сих пор или просто периодически размещает свои тексты на сайте Свободы, не знаю.

Те или иные аспекты критики можно было признать правомерными, некоторые легко было списать на общий праволиберальный тренд Свободы, для которой левое и леволиберальное в общем и целом — ересь. Но изумила меня другая, проходящая красной нитью идея отчётливого морального осуждения. То есть в каких-то аспектах критика видных либералов была как бы конструктивной или стремилась к этому, но при этом эмоциональным фоном было именно моральное осуждение. Как в случае с Подрабинеком: мол, хватает совести представителю нации агрессора критиковать украинцев, жертв этой самой агрессии.

Хотя вопрос о том, можно или нельзя критиковать жертву, остаётся дискуссионным или, по меньшей мере, требует отдельного разговора. А если не вдаваться в детали, сам статус жертвы не означает вроде как святости, безошибочности и безгрешности. Жертва, безусловно, заслуживает сочувствия, эмпатии, помощи. Но запрет на анализ и критику очень похож на попытку заткнуть рот тем же критикам доктора Лизы или других противоречивых фигур недавнего прошлого, смерть которых использовалась их защитниками, чтобы прекратить поток критики под предлогом уважения к недавней смерти. Ну а потом, понятное дело, критика просто станет неактуальной и ненужной еще больше.

Там были ещё какие-то моменты, что-то по поводу одной писательницы, решившей не издаваться в России, пока идет война, в то время как не все с этим согласились, и это критиковалось в тексте за моральный релятивизм. Но меня изумило, что моральные инвективы исходят от лица сотрудников Свободы, которые на самом деле квинтэссенция расчетливости и корыстолюбия. Речь, конечно, не о том, что они получают хорошие зарплаты от американского налогоплательщика, а то, что они делают на эти зарплаты. И чего на самом деле не делают.

То есть понятно, что русская редакция Свободы обращается к русскоязычной аудитории и целенаправленно вроде как поддерживает либеральную, праволиберальную линию, с позиций которой и критикует (и критиковала все эти годы) российскую власть за сползание в авторитаризм и великодержавие. Казалось бы, все правильно. Но вот какой аспект. За все эти, на самом деле, десятилетия, от сотрудников Свободы никогда не исходило и тени критики по отношению к американским властям. Получалось, что критика российского авторитаризма велась с точки зрения как бы полюса либерализма, олицетворяемого Америкой и ее политикой. Но ведь эта политика за эти же годы и десятилетия не была безупречной, и те или иные аспекты американской внешней политики, скажем, войны Буша в Ираке или Афганистане, подвергались и повергаются критике со стороны демократов и тем более левой прессы Европы. Но эта критика полностью отсутствовала у сотрудников Свободы, те или иные факты, конечно, сообщались, но в принципиально обезличенной объективированной форме. В режиме новостей.

В то время как критика русских властей была и продолжает быть изобретательной, пристрастной и субъективной, потому что именно субъективность представляет собой ту краску, которая способна расцветить безличные политические процессы, где бы они не протекали.

Почему это важно. Потому что если ваши стрелы летят только в одну сторону, возникает подозрение в ангажированности, в конформизме уже другого масштаба, ведь конформизм не исчерпывается стратегиями пропутинских пропагандистов. Потому что пропаганда — это и есть односторонняя и пристрастная критика, которую выводит на чистую воду именно отсутствие, так сказать, обоюдоострости.

В позднем совке был анекдот. Киссинджер интересуется у Валентинина Зорина: вот в нашей стране есть демократия, и я в любое время могу сказать: Рейган — дурак. А вот вы можете это повторить? Могу, отвечает Зорин: Рейган — дурак.

Этот анекдот показывает, почему на самом деле политика радио Свобода всегда хромала на одну ногу, и при внимательном рассмотрении оказывалась пропагандой. Подчас изобретательной, на Свободе всегда работало достаточное число умных людей, которые, однако, не делали ничего, чтобы их позиция приобрела статус неконъюнктурной.

И дело не только в том, что подозрения в продажности и ангажированности подтверждались случаями перебежчиков, когда тот или иной видный журналист московского бюро, как тот же Кулистиков, переходил за бОльшие деньги на противоположную сторону. И с тем же пылом начинал вещать прямо противоположное по смыслу и знаку.

Как уйти из-под купола пропаганды теоретически давно известно: только рефлексия по поводу собственной позиции, когда она точно так же подвергается критике как и то, что якобы свободно и по убеждениям критикует имярек, способно изменить эту ситуацию. Ну, а в случае политической журналистики – открытость для критики вне связи с предметом, что не означает прямо пропорциональной критики России и американских властей, но по меньшей мере обозначение этой перспективы, вместо которой – молчание и изъятие.

Я сам проработал десять лет на Свободе, и одно из первых предостережений, мне сделанных, было: можете критиковать что угодно, кроме русского народа (на это прерогатива только у Бори Парамонова) и американского президента. Но если по поводу американского президента более-менее понятно, Свобода – стопроцентно американская радиостанция, но существует ли в конституции радиостанции запрет на критику американской внешней политики – сомневаюсь. Думаю, это местная перестраховка, да и вообще правый уклон, для которого вроде как светоч демократии, как жена Цезаря, вне подозрений. Но вместе с женой Цезаря в ауте оказывается и беспристрастность работы за хорошую зарплату, которая почти никогда и не отличалась от пропаганды.

Еще один аспект — эффективность. Сегодня, когда после запрета на вещание в России радио Свобода вынуждено массово осваивать профессию ютубера, видеоблогера, отчетливы очень узкие горизонты профессионализма. Если сравнивать с деятельностью, скажем, Conflict Inelegant Team  Руслана Левиева или Bellingcat Христо Грозева, то видна просто пропасть между этими энтузиастами и заскорузлым рутинным трудом профессиональных журналистов Свободы. Понятно, что и Bellingcat получает теперь какие-то гранты, но по сравнению бюджетом Свободы в размере 125 миллионов долларов, это просто слезы. А что сделано? Где замечательные расследовательские проекты, которые могла бы все эти годы вести Свобода, где разоблачения и результаты масштабных исследований? Вместо них усталое лицо пропаганды под видом традиционной журналистики, которая спустилась с котурнов профессионального радиовещания и оказалась мало умелым и мало впечатляющим видеоблогингом начинающих.

Вот такой итог семидесятилетней деятельности: скучная, неизобретательная пропаганда плюс моральный ригоризм со стороны людей, у которых кроме зарплаты больше почти ничего нет. Я был бы не прав, если бы не оговорился, что даже сегодня на Свободе есть умные и талантливые люди, умеющие выкручиваться даже в той ситуации, когда необъективность и политическая ангажированность является зонтиком, под которым ищется рациональное зерно. Но тренда это, кажется, не отменяет.

Видеоролик по мотивам текста «Между молотом и наковальней»

Формула Владимира Зеленского «Какими бы ни были россияне», а дальше по сути дела адрес для русского военного корабля, заслуживает рассмотрения. К кому обращается глава украинской власти, только ли к соискателям туристических виз, которые позволят им наслаждаться мирной комфортной жизнью во время войны, устроенной президентом их государства и осуществляемой со всей жестокостью солдатами их страны? Не только.

В эту резиновую формулу «какими бы ни были» мгновенно попадают те интеллектуалы, которые по мере своих сил помогают и защищают Украину сегодня осмыслением, экспертизой, аналитикой, публицистикой. Тем, чем и могут заниматься интеллектуалы во время войны, устроенной их государством. То есть той гуманитарной мягкой силой, которая влияет или может влиять на все – от общественного мнения, до конкретных решений государств европейско-американской коалиции по помощи Украине.

И всем им президент Украины заявляет: не надо, не надо нам вашей мягкой силы, не надо от вас ничего, лучше бы вы умерли все, как пушечное или тюремное мясо, мгновенно арестованные по прибытию на родину, но зато от вас хоть какая-то была бы польза, испортили бы карму режиму.

Я сейчас не говорю о моральной подоплеке подобного заявления, потому что формула «какими бы ни были россияне» по своему нравственному потенциалу равно формуле Эренбурга «Убей немца». Хотя идея коллективной вины даже в применении к немцам давно признана архаической и не применимой в международном праве. Я говорю лишь об очевидной формуле подобного обращения, разрывающего таким образом невидимый контракт, который русские интеллектуалы или просто доброхоты, мечтающие о победе Украины над хищным и бесчеловечным режимом, установленным на их родине, на себя приняли.

Несут ли они ответственность за этот режим? Хотя и ответственность вполне дискуссионная вещь, ибо относится к области общественной и индивидуальной морали, я полагаю, что – да; я, по крайней мере, ощущаю всю меру ответственности за неправедную и бесчеловечную войну. Хотя я еще в самом начале путинского срока написал против Путина книгу, сам давно уже американский гражданин, моя идентичность определяется языком и культурой, по которым я – русский, и несу ту меру ответственности, которую я или моя среда для себя и определяем. Потому что участвовал в интеллектуальной жизни и, значит, был соучастником того ужасного упущения, которое состояло в неумении так сформулировать общественные ценности, чтобы российское общество выбрало не путь возврата к тоталитаризму, а что-то более европейское и конвенциональное.

И здесь нужно сказать, что никакие неудачные заявления украинского президента не изменяют моего отношения к войне, но я ничего не могу сказать о других. Формула «какими бы ни были россияне» и дальше совершенно недвусмысленное пожелание превратиться в жертв путинского режима и хоть что-то таким образом сделать для Украины, к сожалению, представляет собой возможность разрыва этого контракта. Нет, сотни и тысячи русских интеллектуалов не перейдут в лагерь Путина, не пойдут на RT клеветать на Украину, изображая ее как бы скопищем нацистов, даже если их и беспокоит нарастающий уровень этнического национализма, только отчасти оправданного войной и необходимостью мобилизовать все силы на борьбу с неравной мощью врага. Но они должны будут отрефлексировать оскорбительное для них сообщение Зеленского, что в их интеллектуальных услугах Украина не нуждается. И я считаю это огромной ошибкой, совершенной офисом президента Украины, его советниками, которые не дезавуировали, не уточнили это заявление, а бросились его оправдывать со всем возможным пропагандистским пылом.

Кое-кто уже сравнил это заявление в интервью газете The Washington Post с ранними, февральскими и мартовскими, где при всей катастрофичности той ситуации, когда российское войска наступали на Киев, или сразу после Бучи Зеленский находил возможность для процедуры различения и вызвал всеобщую симпатию этой демонстрацией человечности. Потому что человечность и есть различение, а бесчеловечность — отказ от нее.

И тут я скажу, что это не первая ошибка официальных лиц Украины за последние дни. Не менее существенным промахом мне видится эмоциональная и оскорбительная реакция на пресс-релиз доклада Amnesty International. Да, в докладе, возможно, недостаточно для страдающего украинского населения подчёркнута исключительная ответственность за жертвы мирного населения российских войск, действия которых неоднократно обозначены как военные преступления.

Да, по отношению к тем или иным интервью могут быть вопросы, где взяты, в какой степени интервьюируемый был свободен в своих оценках или находился под давлением. Но попытка представить этот доклад и саму AmnestyInternational, как пророссийскую марионетку, пропагандиста русского мира – ошибочны и отвратительны. Да, у Amnesty International случаются ошибки, когда по чисто формальному поводу Навальный был лишен звания узника совести, хотя Навальный действительно допускал националистические заявления, но их актуальность поблекла на фоне ареста и других преследований со стороны российской власти, и эта ошибка была исправлена. Трудно найти организацию с более отчетливой и непреклонной позицией в плане защиты прав человека, чем Amnesty International. Это вам не Радио «Свобода», они в равной степени выводят на чистую воду и Путина, и свои американские власти, если находят для этого основания.

Да, существует ряд стран, которые защищаются от расследований Amnesty International обвинениями в антисемитизме, как Израиль, или в русофобии, как России. Но вставать на этот путь и обвинять Amnesty International в пророссийской позиции, это очень важная и стратегическая ошибка.

Да, Amnesty International — не политическая организация. Она не может позволить себе политических оценок, в том числе политического освещения войны России в Украине. У нее только одно измерение – границы личности и ее права. Она со всем возможным тщанием изучает только и исключительно этот вопрос, не нарушаются ли права личности в том или ином случае, что сделано и все ли сделано, дабы это предотвратить. И они говорят об упущениях украинской стороны, размещающей воинские подразделения в школах, не закрытых для посещения гражданских лиц. Или в жилых домах в опасной близости от военных целей противника. Или позволяют военным находиться в гражданских госпиталях, или совершают другие упущения, которые могли привести или приводили к гибели мирных людей. Но они, Amnesty International, защищали украинского человека, вернее человека, находившегося в этот момент на украинской земле. Это как раз тот случай, когда национальность не имеет значения, они защищали и защищают человека от любых покушений на его права и жизнь.

И они имеют права защищать этого человека не только от военных преступлений российской стороны, но и от неосторожных или непродуманных действий украинской власти во время этой войны.

Встречая в штыки этот пресс-релиз доклада, украинские власти встают не на ту сторону. От того, что Украина – жертва агрессии со стороны России, не означает, что каждый шаг украинской власти правильный и не требует коррекции. Да, сегодня поддержка Украины в этой войне всеобъемлюща, и Украине, помимо огромной военной и финансовой помощи, выдан огромный кредит доверия. Но воевать с самой авторитетной правозащитной организаций означает только одно: властям есть что скрывать, есть от чего защищаться и препятствовать деятельности правозащитников.

У Украины, несмотря на очевидный статус жертвы агрессии, нет права оставлять своих собственных граждан без защиты от собственной украинской власти, собственных военных даже в условиях жестокой войны. И это путь слабости – защищаться от исследований Amnesty International, как делают все диктаторские режимы, сидящие на штыках.

И еще пару слов по поводу адресатов этой неудачной формулы «какими бы ни были россияне»: да, российские интеллектуалы оказались между молотом и наковальней. Они поддерживают и будут поддерживать Украину, потому что признать право России на жестокую войну и весь тот уже почти совсем тоталитарный дух казармы, устраиваемой путинской властью внутри России, невозможно. Им просто некуда деваться, не важно, находятся ли они внутри России и вынуждены называть войну спецоперацией, или в межеумочном положении эмигрантов из той страны, что совершает военные преступления и просто лжет 24 часа в сутки.

Но офис президента Зеленского совершит огромную ошибку, если не дезавуирует свое заявление, не уточнит его, правильно расставляя акценты: плевать в лицо своим сторонникам – не большого ума дело.