После моей поездки в Армению-Грузию и трех недель, проведенных с друзьями, я получил как бы укол анестезии. Я помнил, что живу теперь без своей Нюши, но я не мог на этом концентрироваться, да и невежливо, типа, горевать на людях, и это пошло мне на пользу.
Конечно, когда я вернулся, постепенно начала возвращаться и та спазма чувств, которая была и раньше, но само ощущение от этой спазмы стало другое. Я все также, проходя мимо открытой двери в ее комнату, всегда вглядываюсь, ищу ее на всякий случай и понимаю, что продолжаю ее ждать. Не знаю, как я это представляю, просто ощущение какой-то ошибки и несправедливости, какой-то моей ошибки и вины, меня не отпускает, мне хочется что-то исправить, переиграть, хотя порой это спазматическое мимолетное ощущение. Как занавеска от сквозняка.
Точно также я вижу Таньку везде, где мы бывали в городе, потому что я езжу примерно по одним и тем же маршрутам. Я не говорю о той скамейке возле реки, где мы часто сидели вместе и где я развеял ее прах. Но я почти каждый день проезжаю мимо госпиталя, в котором она провела последние недели своей жизни и где умерла.
Но ведь это был госпиталь, в который мы ездили и просто на прием к ее врачу или тем или иным специалистам. А когда ей диагностировали — не могу не повторить, с преступным опозданием — рак пищевода, мы пару месяцев ездили в местный раковый корпус, он просто флигель рядом с главным входом в больницу. И я помню, как по началу все было оптимистично, как Танька всегда одевалась как на праздник, как я ее привозил и парковался или просто отпускал, в потом — если впереди была процедура длительностью несколько часов — приезжал забирать.
Так вот здесь и в других местах, когда я теперь проезжаю мимо, я вижу ее, вижу ее желтый шарфик, у неё было много разных шарфиков, но я почему-то чаще вижу желтый. Вижу ее прическу, хотя она укладывала волосы только после парикмахера, то есть у парикмахера, к которому ездила раз в три-четыре месяца, но она просто мелькает в моей памяти, накладываясь силуэтом на уже знакомый антураж. И все. Мелькнула, уколола, пропала.
Так вот что я ощущаю после возвращения — она начала таять. То есть я все еще ее обязательно вижу, не только возле парковки перед раковым корпусом, но и возле магазина в Вабоне, и на спортивной площадке по пути домой, где мы часто гуляли, обходя футбольное поле по периметру. Потому что я езжу одними и те же маршрутами, что и раньше, но ее облик — я это замечаю — становится прозрачней, быстрей исчезает, растворяется. И мне хочется этому препятствовать, потому что это и вроде бы то, на что я и рассчитывал, что мне должно когда-нибудь полегчать. И мне становится легче, но только с одной стороны. А с другой я хочу, я ищу боли, я не хочу, чтобы она уходила, чтобы я остался совсем один, и я понимаю, что это плата за ее прозрачность, за то, что она растворяется как сахар или сода в воде моих дурацких будней, что я вижу ее не так отчетливо, детально, как раньше.
Если сравнивать это с фотографией, то она теряет фокус, она есть, но чуть размыта, и я всеми силами препятствую этому стиранию Таньки из моей памяти и замены живого (или почти живого) облика на какой-то недорисованный абрис.
Потому что жизнь моя не изменилась. Я также сутками сижу в четырёх стенах, так как по возвращению впал в простуду, из которой не могу выбраться. А, значит, не хожу в бассейн, ни разу не был возле нашей скамейки у реки. И только собираюсь, как только буду чувствовать себя лучше. Или соберусь с духом.
Моя надежда на розового трогательного щенка породы голого американского терьера не оправдалась. Я сразу по приезду написал заводчике, потом позвонил — она не отвечает. Щенок висит на сайте Good Dog и предлагается к покупке, но мои месседжи даже не прочитаны. У меня был и есть сотовый телефон заводчицы: я писал и звонил ей, оставил месседж на автоответчике, подтверждая, что в любой момент, удобный для неё, готов приехать и забрать щенка. Не отвечает. Плевать, что не вежливо. Видно, что-то случилось, щенок или кто-то в семье заболел, или она так привязалась к этой собаке, что решила его оставить. Это ее право, но почему не сказать об этом прямо?
В любом случае — компаньон, который бы забрал бы лишнюю часть моей жизни, так и не появился. И так как я еще не вылез из противной простуды, то даже думать о другой собаке мне невозможно.
Есть во всем этом какая-то система — в том, что жизнь вроде незаметно, но старательно, настойчиво отрезает от меня все и всех. Я перестал фотографировать, потому что для этого должен ехать в Downtown Boston и брести по маршруту, где все еще больше будет пропитано моей Нюшей, а мне больно даже думать об этом. Но и отчетливое вмешательство режиссера трудно не заметить. Да, очень может быть этот режиссёр — просто часть моей натуры, которая, несмотря на те мучения, которые вроде делают меня мягче, все равно в других ее частях остается такой же непреклонной и высокомерно непримиримой. Это, как если бы какую-то мою часть охватила гангрена, ну не гангрена — воспаление, болезнь, меняющая структура ткани, но та часть, которая пока здорова — все равно такая же, как была раньше.
Мне все равно. Если то, что происходит, размягчит меня как кожу сапога кирзового вазелином, значит, размягчит. Мне, собственно, не за что держаться. Поэтому я держусь за боль, которую мне все еще причиняет моя Танька своим нелепым уходом, то есть я, одновременно, и борюсь с этой болью и не хочу ее потерять, потому что все равно ее нечем заменить. Только пустотой.
Очень давно, в начале перестройки, когда «До и после полуночи» интерпретировалось как всполохи неожиданной свободы, Лева Рубинштейн рассказал мне о мимолетной встрече с Владимиром Молчановым в лифте. Я уже не помню, жили ли они в одном доме (что вряд ли), сын директора Большого театра вряд ли жил в новостройках, скорее, кто-то из двоих был в гостях (или оба). Короче, они оказались в одном лифте, были, конечно, не знакомы, до славы Рубинштейна полторы эпохи, как и до заката славы Молчанова, но люди интеллигентные, поздоровались. Молчанов, как всегда элегантный и то, что по-английски называется handsome, тер щеку, а когда лифт начал тормозить, сказал с шутливой печалью: «Иду торговать мордой в ящике». Здесь есть важное уточнение, я точно не помню, но возможно Молчанов сказал не «мордой», а «ебалом». В любом случае это было брутальной насмешкой над своей участью и работой. Вот, собственно, и все.
Конечно, интервью Ирины Аллеман и особенно Ивана Жданова, — неприятны для тех, кто симпатизируют ФБК и, напротив, вызывают злорадное ожидание у их многочисленных хейтеров. Да и ответы Леонида Волкова нельзя сказать, что слишком убедительны. Предположение, что Иван Жданов обиделся на увольнение и решил оболгать организацию, которой отдал большую часть своей жизни, — формально возможно, мы все амбиционные люди и плохо реагируем на неуважение и непризнание наших заслуг. А его увольнение с поста директора было проявлением неуважения. Волков спихивает ответственность на Юлию Навальную, мол, это ее единоличное решение, чему поверить непросто, вряд ли она бы приняла столь болезненное решение без консультаций.
Но если рассмотреть упреки Аллеман и Жданова беспристрастно, то у них есть слой совпадений и принципиальные различия. Совпадение в упреках к поведению ФБК по отношению к их донаторам, которые оказались поставлены под удар путинских властей. И Аллеман и Жданов упрекают руководство ФБК, которое не нашло способа защитить своих донаторов из-за ошибочной уверенности в защищённости информации о них. Это, конечно, удар по репутации, но, когда страна переходит от авторитаризма к тоталитаризму, успеть ко всем переменам подготовиться и не совершить ошибки практически невозможно.
Раздельные упреки Аллеман и Жданова касаются токсичной атмосферы в организации (Аллеман) и финансовой нечистоплотности Волкова, возможно, выплачивавшего деньги из грантов самому себе (или на какие-то собственные цели, а может, и не собственные, а просто неизвестные Жданову) через подставные или фиктивные души, а также юридические прокладки. Волков это категорически отрицает, но и его предположение, что Жданов мстит ему за увольнение, выдвигая ложные и надуманные обвинения – не более реалистичны. Предположить, что Жданов – подлец, решивший оболгать своего бывшего коллегу из чувства мести, — слишком эмоциональное, легкое и бездоказательное обвинение. Тем более, что Жданов старается категорически ничего не утверждать, точнее, все абстрактные обвинения выговариваются им с большей отчетливостью, хотя все равно с интонацией интеллигентного человека, а вот конкретика подается им со смягченной интонацией и пестрит оговорками типа, «как кажется». И, в общем и целом, являются скорее предположениями, а не обвинениями, все равно опасными для репутации Волкова.
Повторю, что вся ситуация неприятна и, возможно, будет иметь последствия, хотя авторитетный аудит вполне способен во всем разобраться. Но даже если часть высказанных упреков бывшим коллегам от Аллеман и Жданова справедливы, для оценки политической деятельности ФБК мало что меняется. Бывает, что финансы самой кристальной и морально незапятнанной организации находятся в том или ином беспорядке. Но те, кто ценит ФБК, понимает, в чем они отличаются ото все других организаций, союзов или учреждений российских эмигрантов. Они боролись с путинским режимом задолго до того, как это понадобилось тем, кто десятилетиями мог ладить и сотрудничать с любыми российскими властями, от политических до культурных или финансовых. Более того, именно и только ФБК правильно обнажил генезис путинского режима в ельцинской эпохе, и начинает список преступлений режима с бандитской приватизации и подставных залоговых аукционов и распила того национального пирога, который вдруг стал ничьим, за исключением успевших подсуетиться советских номенклатурщиков второго ряда, распилившись все в свою пользу.
Именно это причина всего остального. Именно бесчестная приватизация повела за ручку авторитарные и тоталитарные тенденции. Только потому, что в основе была бесчестность, грязные деньги, понадобилось отделиться от европейской юстиции и европейской финансовой системы, которая не принимала состояний постсоветских нуворишей и чиновников за чистые деньги.
Это настоящий исток путинского режима, его суверенной демократии, и только Навальный и его ФБК демонстрировали политически правильное видение природы режима, с этим боролись, этому противостояли, постоянно вытаскивая на свет божий информацию о ворованных деньгах и бесчестных состояниях.
Да, всем плохо без Навального, его харизмы, его авторитета, хотя и его критиковали, и упрекали за сотрудничество с властью во время выборов мэра в 2013 и амнистию по делу Кировлеса. Но стоит отделять зерна от плевел, те или иные ошибки может совершать любой, порой ошибки неприятные и бьющие по репутации, как бьют сегодня по репутации интервью Аллеман и Жданова. Хотя информации, которой владею я, недостаточно, чтобы определить, кто более прав, Жданов или Волков.
Однако вне зависимости от этого спора и его результатов и итогов, ФБК был и остается единственной политической организацией эмигрантов с отчетливым генезисом, которая не ополчилась на Путина и путинский режим из-за того, что ему перестали быть нужны либеральные подпорки его режима, что легко проследить в позиции почти все остальных либералов-эмигрантов. А полагала его лишь одним из функционеров того ошибочного и преступного поворота, который был осуществлён за годы до прихода к власти Путина. А Путиным лишь окончательно оформлен. И это то, что не подвержено девальвации.
У ФБК – правильная история политической жизни, и это должно помочь справиться с кризисной ситуацией, от которой никто в этой жизни не защищен. ФБК остается единственной организацией в эмигрантской среде с политической позицией, и это то, что не в состоянии отнять ни один скандал.
Для того, чтобы сделать явным огромную уязвимость позиции, наиболее распространённой среди сегодняшних оппозиционеров-эмигрантов, я расскажу одну историю. Четверть века назад выросшая из андеграунда премия Андрея Белого решила вручить награду Владимиру Сорокину. И ее функционеры, Боря Иванов и Боря Останин, попросили меня выступить на вручении премии с ее обоснованием.
Такая просьба была во многом вынужденной. Премия Андрея Белого, созданная внутри редакции самиздатского ленинградского журнала «Часы», отстаивала на самом деле традиционные, неоклассические и почвеннические тенденции Ленинградской неофициальной культуры, и московский концептуализм был для них чуждым и как бы ошибочным ответвлением. И вручение премии, в период, когда андеграунд уже давно приказал долго жить, сначала Рубинштейну, а теперь Сорокину имела неловкую цель залатать эту дыру, сделав вид, что ее не было, и премия изначально имела широкие горизонты. Но и обосновать смысл сделанного в литературе Сорокиным им было трудно, у них не было соответствующего языка.
О чем я сказал. У Сорокина есть ранний рассказ «Санькина любовь», где герой на фоне воспроизведений густых штампов деревенской советской литературы совершает на кладбище некрофильский акт с умершей девушкой, о чем потом поет под гармошку около дома: «Я свою любимую из могилы вырою, положу, помою, поебу, зарою».
Я построил свое объяснение доминирующего приема Сорокина на этом сюжете, только его любимой была советская литература, которую концептуализм вроде как сам и похоронил; но, как оказалось, жить без нее не может. Поэтому периодически выкапывает ее из могилы, в которую сам и положил, с отвращением, но и страстью ебет, а потом опять зарывает, потому что деконструкция советской литературы и была собственно основным приемом концептуализма.
Понятно, что этот некрофильский акт с трупом советской литературы был доминирующим приемом не только для Сорокина, но и вообще для московского концептуализма. Как бы ни старался тот же Пригов найти замену совку как объекту деконструкции, с поиском новой искренности или женской темы, деконструкция советского была его фирменным и узнаваемым приемом. И, конечно, это угнетало концептуалистов в период, когда совок уже кончился, хотя тому же Сорокину в большей мере удалось заменить советскую культуру как объект деконструкции на русскую. Но это все равно боковой эпизод, потому что в общественном сознании они оставались могильщиками совка.
Я это вспомнил, потому что сегодняшние политические эмигранты, как московские концептуалисты много лет назад, возятся с телом путинского режима как концептуалисты с телом советской литературы. Они полностью зациклены на Путине и его диктатуре, они постоянно с ней борются, теперь на расстоянии, что еще менее осмысленно, потому что находятся вне контекста актуальности и опасности. А такая операция как деконструкция неотделима от ответственности и опасности за ее проведение, в противном случае превращаясь в способ дразнить хищника в клетке: да он будет продолжать сердиться, но ответить тебе не может.
Понятно, почему это происходит. Эмигранты-либералы находятся в ущербном ценностном пространстве, фундированном войной путинского режима против Украины, и критики Путина находятся в слабой позиции, так как этнически, культурно лингвистически принадлежат тому же тело, которое осуждают. Но иной позиции как ура-проукраинской они не могут найти и по причине того, что за другую им просто не будут платить. Когда прямо в виде грантов, если это большое медиа вроде Дождя или Медузы, когда в виде лайков своей аудитории, в которой русскоязычные украинцы если не составляют отчетливое большинство (хотя очень часто составляют), но точно доминируют.
И это противоречие красноречиво. Они ненавидят путинский режим, но продолжают с ним танцы, потому что только, пока вертят его тело, они обретают те смыслы, которые ждет от них их аудитория. Да, они могли бы усложнять свою позиция, рефлексируя по поводу собственной ответственности за созревание авторитарно-тоталитарного режима в России, к чему они почти все приложили руку, служа либо самому режиму, либо его бенефициарам, владевших так называемыми либеральными СМИ в России до войны. Они могли бы включать в ракурс рассмотрения критику либеральной демократии, в европейском и тем более американском разливе, ответственной за правый поворот, приход к власти Трампа и других правых автократов, но это ценится по совершенно другому прейскуранту, нежели оголтелая критика Путина.
Однако противоречие это с ним останется — их деятельность — танцы с телом того, кого они ненавидят, критикуют, дезавуируют, но без кого вся из деятельность лишается последних отголосков смысла, если он вообще есть. Не мне судить о том, что я не принимаю и считаю малодушием. Но проблема останется: я свою любимую из могилы вырою.
Танина одногруппница, близкая студенческая приятельница, прислала мне ее студенческую же фотография. На заднем фоне какие-то вагоны, наверное, на какой-то овощебазе, вполне узнаваемый советский неприбранный антураж какой-то свалки. На переднем плане ее другая приятельница Лариса Морва, Морва по фамилии будущего мужа, тоже из их группы, венгра Джорджа Морвы. Рядом с Таней, если я не путаю, ее одногруппник Радж, Танька всех называла с уменьшительно-ласкательными суффиксами – Раджик. Я не помню, из какой он страны, но ее группа была интернациональной – были такие группы в Политехе.
Фотография замечательная, жанровая, они явно что-то смешное рассматривают, но что именно – не понятно, осталось за кадром. Танька получилась не очень, какая-то мордастенькая, из-за поворота головы, далеко не красавица. Но она и не была всегда красива, знала это прекрасно, знала, что, как и любая женщина, должна постараться, чтобы выглядеть лучше. Но мне сегодня хочется, чтобы я показывал ее в лучшем виде, не очень понятно – почему? Почему мне хочется, чтобы действительность была отлакирована, чтобы Танька блистала, а она выглядит вполне буднично, да еще разворот головы делает лицо шире, чем на самом деле, но, ничего не поделаешь, как есть: каким было запечатлено мгновение, таким и осталось.
Я думаю, это второй или третий курс, мы, конечно, еще не женаты, она никогда не заводила разговор о женитьбе, ее кодекс скромности (да и рациональности) этого не позволял. Потом Танька мне скажет, что ее мама, пытаясь приуменьшить будущее разочарование, говорила, что мои родители не позволят мне на ней жениться. Это, конечно, смешно. Моя любимая Зоя Павловна (а ее портрет стоит сейчас на моем столе, я перенес его с Танькиного стола, и все время смотрю на него) здесь ошибалась, мои родители не позволяли себе вмешиваться в такие вещи; если Зоя Павловна имела ввиду, что мои родители хотели бы видеть моей женой еврейку, то она просто не понимала уровень обрусения моей семьи, начавшегося еще до революции с гимназий и университетов. Я не представляю, не говоря о папе, но, чтобы мама, вполне порой неуравновешенная и эмоциональная, позволила себе такого рода пожелание. Да и не было евреев и евреек в моем окружении, они отсутствовали как класс, пока я не влился в среду ленинградского андеграунда, да и здесь почти все евреи были православными, то есть уже не евреями как бы.
Но что меня останавливает в этой фотографии, удачно запечатлевшей какой-то момент, что-то конкретное, на что почти все на фотографии смотрят, а мы его не видим и можем только предполагать? Как на любой жанровой фотографии – жизнь этого самого момента оказывается ключом, для нас недоступным. Они смотрят на что-то – кто-то улыбается, кто-то вполне отстраненно поджимает губы, но они присутствуют здесь и сейчас, а вся остальная жизнь остается где-то там, за горизонтом, за воображаемым горизонтом жизни, которая еще будет, но они о ней ничего не знают.
И я думаю о всей той жизни, которая моей Таньке еще предстоит, в какой-то мере огромной и неизвестной, радующей и разочаровывающей, но ни мы, ни они ничего о ней не знают. Но, естественно, нет никакого испуга, только рутинное ожидание. Но я не могу не думать о том, что моей Таньке предстоит – в том числе из-за жизни со мной, которую я с теми или иными подробностями описал. Но чего я точно не вижу – так это ее страха от предстоящей смерти. Да, до 1 января 2025 более пятидесяти лет. Но я-то сегодня на все смотрю сквозь объектив этого прискорбного знания, я разглядываю ее лицо, лица ее студенческих товарищей, и в них нет ничего, касающегося знания будущего. То есть они абстрактно знают или предполагают, что именно ждет их в жизни, но это перфектологическая операция не тяготит их, не лежит грузом, как лежит сегодня на мне.
Я смотрю на Танькино лицо и не могу отделаться от воспоминаний о ее тяжелой и скоротечной болезни, о ее непредставимом для меня мужестве, потому что я всегда ее держал за мягкую покладистую женщину, избегающую конфликтов и ссор, а она, как оказалось, имело такую силу духа, которого у меня, записного мачо, не было и в помине.
Что еще сказать? Я вернулся из трехнедельного путешествия по Армении и Грузии, правда, тут же по возращению заболел, простудился, возможно еще на пути туда. Конечно, в смысле влияния на мое состояние, это была очень правильная поездка. Я вынужденно отключился от строя своих горестных мыслей, а вошел в другой туристический поток вместе с близкими мне людьми, и это оказалось благотворным. Правда, я не завершил то, что собирался сделать сразу по возвращению – купить себя красно-розового щенка американского голого терьера. Я написал заводчице буквально через час после возвращения домой, но она мне пока не ответила, а я впал в раж болезни, и до сих пор из нее выкарабкиваюсь.
Более того, возможно, от нездоровья, меня опять обуревают страхи – справлюсь ли я один с собакой? Вот буквально через месяц у меня визит к онкологу, и на фоне растущего показателя PSA я могу предполагать, что рано или поздно опять начнется круговорот с лечением, терапией, а что будет делать моя собака, если я просто буду уезжать на часть дня куда-то (не говоря о том, что с ней будет, если она останется одна)?
Да, после Кавказа, а у меня было ощущение, что я побывал дома, советским так все пропитано и Армении, и в Грузии, русский язык настолько повсеместен, южнокавказский темперамент настолько узнаваем и, что я, конечно, ощущал себя в отчетливо комфортной ситуации.
Но я прекрасно понимаю, что ни одна из проблем, усугубляющих мое состояние тотального одиночества и тоски по моей девочке, никуда не делись. Да, я захожу в ее комнату, на ее письменном столе стоит мой новый макбук про, который я купил, не знаю, зачем, для путешествий, и чтобы подарить ее макбук другу. Я все время представляю, что по моей квартире будет бегать розово-красный голый, как ребенок, щенок, а я буду его звать, как звал мою девочку – Нюшка. Но справлюсь ли, не подведу ли его? Не знаю.
