Суета – одно из лучших противоядий, она как кассир, разменивает крупные тяжелые переживания на мелочь. Тебе сгружают ее в ладонь, и ты вынужден ей заниматься, положить это в карман, не рассыпав, а если рассыпал, то нагнуться, собрать, чертыхаясь, и вернуть мелочь туда, где ей место. И эта последовательность движений влечет тебя на другой путь, совсем не тот, к которому ты готовился. Все последние дни я готовился к годовщине смерти моей Таньки, она, так любившая Новый год с его праздничной мишурой, умерла 1 января, но уже была без сознания, накаченная морфином. И, получается, ее последние слова «Все болеют, все поправляются» были сказаны вечером 31 декабря, когда ей было так плохо, что о новом годе она и не вспомнила. Но была нежной-железной Таней, которая ни словом, ни жестом не показала, что боится смерти, вообще чего-то боится. Ее выдержки может позавидовать и такой мачо, как я, вот только хватит ли у меня сил быть таким же спокойным, когда прийдет свой час, не знаю. Не уверен. И весь год, и особенно последние дни и недели я прожил с таким тяжелым чувством, что я совсем не понимаю, как и зачем мне жить дальше. Я не справляюсь с этим одиночеством, мне ему нечего противопоставить. То есть я весь год писал о Таньке, написал книгу, Сорокин отправил ее издателю, но издатель из той среды, которую я более всего критикую, поэтому он молчит. А мне неохота его спрашивать, я не умею просить, и ничего никогда не прошу. От самомнения, наверное. Но и после книги я продолжал писать по несколько раз в неделю о Таньке, что-то вспоминая, что-то анализируя. А на самом деле просто расчесывая рану, чтобы она не зажила, чтобы мне не стало легче. И это не мазохизм, просто у меня настолько ничего нет, что я хочу быть с ней, моей девочкой в непрерывном, пусть и болезненном контакте. Я даже хотел бы попросить ее, чтобы она взяла меня к себе, потому что без нее я все равно не могу, и прошедший год не принес никакого облегчения. Но как она может забрать меня к себе, если ее нет, как бы не было мне хуево, я ничего не могу поделать с моей уверенностью, что моей Таньки больше нет нигде и никогда не будет. Ее нет, как нет никакой загробной жизни, нет ничего, хотя я с ней каждый день говорю, но по очень простой причине – она во мне, она живет во мне и будет жить, пока жив я. Когда-то в конце 70-х одна дама из ленинградского андеграунда написала феминистический роман, я не помню ни название, ни имени автора, но смысл бы тот, что в этой антиутопии жили только женщины, а мужчин они содержали в своих матках. И когда в них наступала надобность, они их доставали на время, а после употребления засовывали обратно, чтобы не мешали. Не мельтешили. В некотором смысле это модель моей жизни. Танька живет во мне, и я ощущаю ее почти живой, очень близкой к тому состоянию, которое мы именуем жизнью. И я прекрасно понимаю, что вместе со мной умрет еще раз и она, потому что по пальцам руки можно пересчитать тех, кто о ней сейчас помнит. Но и они естественным образом не то, что сразу забудут, но она будет переезжать у них с этажа на этаж, все ниже и ниже, все реже появляясь в виде образа или воспоминания. Именно поэтому я написал книгу о Таньке, пишу каждый второй день, чтобы дать ей вторую жизнь, виртуальную, литературную, которую она заслужила. Хватило ли у меня ума и таланта описать ее так, чтобы она жила без меня и моих усилий, не знаю, если не вечно, то долго: я не могу быть умней, чем я есть, не могу быть искусней, не могу быть честней, это все не достоинства, а обыкновенные свойства, но обеспечат ли они моей Таньке долгое существование после меня, мне это узнать не суждено. Мне уже давно не нужна собственная жизнь, я вроде как могу делать то, что делал раньше; и если мои способности ослабли, то я не знаю, насколько. Но я точно знаю, что ослабли, исчезли мотивы все это длить и длить, не зная, зачем и почему. Страха нет совсем, да и его и всегда было только где-то на донышке: потому я один сегодня, что с таким норовом, как у меня, выдержать могут немногие. И даже Танька, мученица и страстотерпица, терпела меня с трудом, о чем ее дневники говорят или кричат с мучительной достоверностью. Я уже как-то говорил, что эмиграция похожа на тюрьму, потому что их мука одного покроя. Дело не в отсутствии свободы или не только в ней, а в отсутствии инструментов самоутверждения, без которых мы теряем себя, как будто пропадаем в банном тумане. Ни в камере, ни в одиночестве эмиграции не работают инструменты самоутверждения, проявления себя, а это подчас и даже чаще всего дороже самой жизни. И моя Танька, такая, какая была, невыдержанная в своем стремлении выпить, у нее трубы горели, наварное, непрерывно, но все равно она была тем зрительным залом, той акустикой, которая позволяла мне быть собой и не ощущать тюремного или эмигрантского одиночества совсем. Понятно, что это имеет отношение к какому-то актерству, зависимости от публики, от отклика, а я вроде как казался и кажусь себе довольно естественным, по крайней мере, предельно откровенным. И, значит, позе актера нет места. Или эта поза так вросла в меня, как памятник в своей постамент; Пригов, по крайней мере, постоянно использовал это слово «поза» с положительной коннотацией, как проявление художественной воли не только внутри делаемого, но и в самой жизни. И именно поэтому я так горюю, Танька оставила меня одного, беспомощного, без зрительного зала и читальни, без трибуны и просто чуткого уха, ловящего любые колебания и сомнения. Нет никого, понимаешь, милая, нет, никого, ни бабы не набежали, как ты саркастически предполагала, никто. И вот сегодня день твоей смерти, ни родственников, которые мучали тебя при жизни, вообще нет никого, я стоял сегодня на том месте, где развеял твой прах – и был один, как перст, как потерявшийся в толпе на стадионе ребенок, и я не знаю, сколько я еще смогу все это терпеть. И тут я хочу рассказать, откуда мне пришло мгновенное, но все равно облегчение и отвлечение. Потому что я давно решил, что в день твоей, моя милая, смерти, я понесу на тот берег, у которого я развеял твой прах (а на самом деле не развеял, развеять бы было хорошо, а как бы начал сыпать из пакета, выданного похоронным домом твой прах, и порывом ветра он вернулся мне в лицо, на ноги, высыпался желтым порошком на берег и мелководье). И я, думая о твоей годовщине, решил, что высыплю по тому пути, куда ушла ты, цветы, тобой любимые, и вроде как по замыслу все получалось. Но вот незадача, 1 января, речка наша, Чарльз ривер, подо льдом давно, на ней уже катаются на коньках, сам сегодня видел, а у самого берега почему-то тонкий ледок. И я, размышляя о том, что же предпринять, решил, что на мелководье поставлю вазу с цветами, а рядом разбросаю цветы, вроде как устье твоего ухода, твой последний маршрут. И по замыслу все было вроде как разумно. Вот только первого января не работают магазины, я это знал, поехал 31 декабря купил тебе цветов, мне все равно было, сколько покупать, мог бы скупить весь магазин, но надо ли? Купил четыре букета, для вазы с ржаво-оранжевой желчью, остальные красные розы. До утра поставил их на нашем обеденном столе, где стояли цветы и при тебе. А дальше и началась та суета, которая разменяла мои чувства на мелочь. Не завелась машина, кажется, первый раз, чтобы наша тойота отказала, да еще в такой день, когда всю ночь шел снег; и только он перестал, я взял два рюкзака с аппаратурой, ведро с цветами, чтобы – как мне представлялось в каком-то видении – сделать это не то, чтобы красиво, а значительно. Со смыслом и сюжетом. Ничего не получалось. Одна суета, ветер, холодно, руки стынут; пока устанавливал камеры, расставлял штативы, берег скользкий, несколько раз падал, поставил вазу в разбитый молотком и лопатой лед на мелководье. Ваза тут же опрокинулась, я полез ее поднимать, сам намочил себе перчатки и один ботинок. Но самое главное другое, во всей этой суете не было уже никакого смысла, я это видел и чувствовал, что все пропадает за мелочью суетливых движений, что вся эта беготня ничем не соответствует той боли, которую я хотел разменять. Пока с изумлением и усталостью не ощутил, что как бы заел, как бы растратил те чувства, с которыми я задумывал это действо. В нем не было ни смысла, ни красоты или достоинства, одна последовательность необязательных шагов, разменивающих все на медную сдачу. Я даже несколько раз упал, чтобы совсем потерять достоинство и внутреннее равновесие, ударился грудью о лед, так что сейчас и дышать больно, но зато явственно увидел и ощутил, как суета убивает все, в том числе боль. Я ехал сюда с водителем Юбера, которому я с ужасом – почти сразу осознанным – дал неправильный адрес в этой Charles River Reservation, который нашел на карте. А водитель ни слова не знал по-английски, как я не говорю на испанском, и я должен был с ним спорить, уговаривать его, объяснять, что он везет меня не туда из-за моей ошибки, и когда он со меной согласился, довезя сначала туда, куда мне не надо, я просто отдал ему весь кеш, который у меня был в бумажнике, и отблагодарил на сайте, как только можно. Но я все-таки о том, куда девается горе, если подходить к нему с черного хода, со стороны суеты и бессмысленных действий, оно растрачивается на эту пустоту, оно исходит в ничто, как радуга в небе, и что остается? Огромная, неподъемная усталость и опустошенность. Вот так, моя дорогая, я отметил годовщину твоей смерти, нашего вечного расставания, от которого нет и не будет мне покоя, потому что ты ушла, унеся с собой все те приемы проявления себя, столь необходимые мне и бесполезные без твоего участия. Но та усталость, которая сменила горечь и печаль, пройдет, сегодня, завтра, послезавтра, и я опять начну расчесывать свою рану и вызывать тебя, как духа при спиритическом сеансе, ибо без тебя я уже не могу. И не хочу, моя дорогая, забери меня к себе, я второго такого года не смогу пережить.
С первых дней войны, а также введения, казалось бы, суровых и сокрушительных санкций, многочисленные противники Путина предвещали скорое и неизбежное падение режима. Дабы не повторять очевидное, разобьем все прогнозы на несколько категорий.
Первая — смерть режима после экономического краха. Все без малого четыре года предсказания неизбежного экономического коллапса являются наиболее популярной версией обрушения режима. Помните прогнозы: так как Россия не производит красок для автомобилей, все в какой-то момент станет одного цвета – белым. Наиболее колоритное предсказание.
Однако российская экономика после ведения очередных и, казалось бы, несовместимых с жизнью санкций несколько раз уже показывала не падение, а парадоксальный рост. Рост для экономических наблюдателей сомнительный, так как был вызван сначала огромными доходами в нефтегазовой сфере, потом обходом санкций с помощью теневого флота (и заменой выпавших доходов от продажи углеводородов в Европу доходами от продажи их Китаю и Индии, из-за отказа их и других стран глобального Юга присоединиться к санкциям). Потом экономику поддержал военный заказ, который, по мнению экономистов, давал временный рост, но опасным образом деформировал экономику, отдаляя, конечно, мрачное будущее, но не позволяя избежать рано или поздно неизбежной стагнации из-за резкого сужения экономических возможностей и потери инновационности, связанной с получением технологий от стран более технологически развитых.
Но даже сегодня российская экономика показывает минимальный, но рост, а ее инновационная отсталость является более перспективной отсталостью, которая, если Трамп позволит Путину заключить мир на его условиях и отменит санкции, чего он явно хочет, быстро вернет российскую экономику к норме.
Следующим вариантом прогноза явилась надежда на протесты населения, сначала из-за агрессии и осуждения путинского режима странами из пула цивилизованных, потом из-за экономических проблем, которые все более ложатся на плечи наиболее бедной части населения. Потом из-за мобилизации и роста невосполнимых потерь на фронте. Плюс общегуманитарные рассуждения о неизбежном падении режима, становящегося все более репрессивным, регрессивным и лишающих обывателя не только ютуба или вотсапа, но уже и интернета как такового.
Но и этот прогноз не сбылся, массовых протестов нет, и пока режим демонстрирует стремление применять опережающую жестокость, любые протесты не станут серьезной угрозой.
И Путин с его идеей покупать участие в войне желающих продать или обменять свою жизнь на блага для ближних из самой бедной страты российского общества, а это самая представительная страта в традиционно бедной стране с баснословно богатой верхушкой, не испытывает с поддержкой никаких трудностей. Его политика и риторика, сегодня направлена на то, чтобы оправдать свое явно плохо продуманное решение начать войну без убедительного повода, показав себя по меньше мере плохо считащим и нерациональным политиком, сопровождается высокой степенью отзывчивости общества, уменьшающейся, конечно, с каждым годом, но достаточной, чтобы продолжать войну в том же темпе.
Еще одна категория – военное поражение от Украины, особенно после неожиданного харьковского наступления ВСУ осенью 2022 года, что вдохновило многих противников режима Путина и долгое время питало надежду, что конец его режима наступит именно на украинском фронте. Сегодня об этом можно вспоминать только в обратной перспективе несбывшихся желаний: Путин пусть и медленно, но неумолимо наступает последние полтора года. Можно, конечно, говорить, что для якобы второй армии мира такое наступление больше говорит о слабости (и жестокости и, прежде всего, к своему пушечному мясу), но факт остается фактом – поражение на украинском фронте Путину больше, кажется, не грозит.
Еще одна категория прогнозов связана с идей справедливости: мол, справедливость в рамках отдельной жизни (в том числе из-за относительной ее краткости) далеко не всегда проявляется в виде приговора силе, именуемой злом, то в случае более массового явления, каким являются отношения между странами на фоне подключения закона больших чисел, здесь рано или поздно справедливость восстанавливается или проявляет тенденцию к наказанию этого самого зла. По крайней мере, наиболее кровавые диктаторы прошлого века по большей части испытали воздействия справедливости больших чисел и понесли наказания за свои преступления. Но далеко не всегда при жизни, и на самом деле — не все. В том числе из живущих прямо сейчас.
Есть, однако, еще одно соображение, которой легко может показаться искусственным и далеким от жизни, и, однако, оно может обернуться куда более реальным, чем все категории катастрофических прогнозов развала путинского режима, перечисленные выше.
У Лотмана в 1992 за год до его смерти вышла книга «Культура и взрыв», которая устанавливает, казалось бы, отвлеченные культурологические рамки, применимые к культурам разных видов. Лотман на исторических примерах показывает, что Россия имеет бинарную структуру культуры, в то время как страны Европы, с которыми он и сравнивает Россию — тернарную. О чем, грубо говоря, речь? Россия, как показывает Лотман, постоянно воспроизводит одну и ту же ситуацию — колебания между полюсами-антагонистами, непримиримо друг друга отрицающими. И каждый раз, выбрав движение к одному из полюсов, одновременно приводят в действие силы, полностью отрицающие ценность предыдущего этапа и как бы уничтожающие его. Или просто уничтожающие.
В то время как в тернарной структуре европейской культуры, есть и третий полюс, сохраняющий промежуточные ценности, которые складываются как из ценностей предыдущего полюса, так и из перспективных второго. Тотального отрицания не происходит, история сохраняет ценности прошлого и не отвергает их как Россия.
Казалось бы, чисто умозрительная схема. Но именно она показывает, как будут развиваться события после Путина, после его смерти и/или замены его преемником, принадлежащего сейчас к его ближайшему окружению или явившемуся со стороны — неважно. Важно, что само историческое движение возможно только в виде отрицания ценностей предыдущей эпохи, другого пути у того, кто примет страну после Путина, просто нет.
Неважно, участвовал ли Хрущев в сталинских репрессиях (участвовал, да еще как), поддерживал ли он всемерно Сталина или ворчал на ухо жене (поддерживал и вряд ли решался даже на шепот осуждения). У Хрущёва не было другого двигателя движения, как радикальное отталкивание от полюса сталинского проекта. И это не случайность, а историческое правило. Нет в российской истории другой такой же мощной инерции, как инерция отталкивания от предыдущего полюса. Поэтому совершенно неважно, кто придет после Путина и как он будет замазан в его преступных решениях (даже неважно, насколько преступными он сам или его окружение будут их считать). Кроме как низвержения, опорочивания, отталкивания от путинского полюса другого пути просто нет по причине структуры русской культуры и ее неизбежного повторения этого цикла.
Понятно, для путинских функционеров, вряд ли знакомых с культурологическими изысканиями Лотмана, это все выглядит как какие-то идеалистические спекуляции, далекие от реальной жизни. Конечно, ни Ленин, пришедший после Николая Второго, ни сам Хрущев, ни Брежнев, пришедший после Хрущёва, ни Ельцин после Горбачёва, ни Путин после Ельцина, не думали ни о какой бинарной структуре русской культуре и не сравнивали ее с тернарной структурой европейских стран. Но логика культурного своеобразия (в том числе максимализм, являющийся одним из следствий бинарного отношения к жизни) делает неизбежным отталкивание от предыдущего полюса и стремление максимально его дискредитировать и создать нечто ему диаметрально противоположное.
Возможно, для тех, кто ждет падения путинского режима прямо сейчас, эти умозрительные рассуждения умозрительными и останутся. Но для тех, кто понимает, что у истории и культуры есть свои неотменяемые последствие, уже сейчас понимают, каким образом Путин будет низвергнут с его сегодняшнего пьедестала, вся его политика будет объявлена сначала не лишенной ошибок, потом в той или иной мере неточной и эмоциональной, затем принципиально ошибочной, а результате — преступной.
А кто конкретно будет персонифицировать и осуществлять этот поворот на 180 градусов — значения не имеет. Любой. Каждый, кто займется его место, свергнет и опорочит Путина, для кого-то став предателем (хотя предателем он и явится), для кого-то Иудой (если близки теологические сближения), для кого Павлом, переродившимся из Савла (если близка библейская мифология), для кого-то инструментом восстановления справедливости и героем.
Но будет лишь статистическим подтверждением исторического движения России в рамках ее бинарной структуры.
Жизнь это ревизор. Она смотрит с конца в начало или середину и легко доказывает нашу неправоту. Я нашел фотографии и несколько роликов, снятых в наш последний день в Барселоне. Утром мы вернулись с круиза, поехали сначала в аэропорт, где оставили тяжелые вещи, и так как у нас было еще полдня, поехали попрощаться в так нам понравившуюся Барселону. Потому что я ее, конечно, снимал за те четыре дня, что у нас были до круиза, но SD-карта, купленная в барселонском же магазине фото и видео меня подвела. Я спросил Таньку, не возражает ли она еще раз поехать к собору Гауди, знаменитой Саграда Фамилия, который я на всякий случай хотел еще раз снять? Тем более, что такси в Барселоне было самое дешёвое, которое нам вообще встречалось во Франции или Италии и даже других испанских городах.
Но я вот сейчас смотрю на эти кадры, мало то, что они — малоинтересные, так еще снимал их на мою маленькую камеру DJI Action 2, висевшую у меня на груди, а своей нормальной камерой Sony a7 IV делал только фотоснимки. Но самое главное другое, если бы вернуть все обратно, я бы повернул камеру и стал бы снимать свою Таньку, которая идет за мной следом или сидит на скамейке и курит и попадает в кадр только случайно. Я бы сейчас не сводил с нее глаз и объектива, я бы слушал, что она говорит, а вместо это снимал в тысяча сто пятидесятый раз архитектурные красоты, которые и до меня, и после, да и намного лучше, снимали другие.
Но время не изменить, не отредактировать, не развернуть камеру, не навести ее на родное лицо и не снять именно ее, вместо ненужных банальностей. Правда, с ее скромностью и стеснительностью она бы наверняка тут же запротестовала, зачем меня снимать, я что тебе актриса, звезда, Лотман, снимай своего Гауди.
И я снимал Гауди. Сначала Саграду Фамилию, потому опять же на такси, так как Танька ходила с проблемами, еще не такими, как через месяц если не раньше, но пока только боли в спине говорили о ее нездоровье. И мы поехали к Каса Мила и Каса-Батльо́, благо они были рядом. И там моя Танька больше сидела на скамейке и курила, а все это снимал, как будто это имело какой-то смысл, кроме как служить декорациями к нашему последнему дню путешествия, последнему дню, когда она еще не больная, а если больна, то какой-то ерундой вроде радикулита, мало ли от чего болит спина.
У нас в планах было пообедать, так как барселонская кухня и испанское вино пришлось нам по душе, но как выяснилось, рестораны открывались позже, в лучшем случае в обед, поэтому мы сначала просто посидели на какой-то веранде перед кафе, ожидая его открытия. Потом все-таки пошли прогуляться и наткнулись на собачью площадку. С одной стороны, все собачьи площадки очень похожи, потому что у их обитателей нет национальности, она есть у их хозяев, а собаки точно такие же как в Бостоне или Питере, но мы все равно с каким-то грустным удовольствием сидели и смотрели на собак и их владельцев. У нас тоже были собаки в этой жизни – черный терьер Джимма и черный же ризеншнауцер Нильс.
Было немного печально, можно, конечно, предположить, что у меня уже было предчувствие, потому что дважды на корабле Танька переставала есть: останавливалась, пыталась проглотить что-то и не могла. Она сидела спокойно, с прямой спиной что-то около минуты, потом выпивала глоток воды, и спокойно продолжала еду, наверное, поперхнулась. Нет, мне это очень не нравилось, но она вела себя так, как обычно, но по ней вообще никогда ничего нельзя было сказать, до такой степени она была выдержанной и скрытной.
Но мы сидели с ней в центре Барселоны, не зная, что это последний день перед войной, последний мирный день, когда болезнь еще не появилась в полный рост, ее еще можно было приуменьшать и не замечать. Нам было грустно, но грусть была вполне светлой и объяснимой, завершалось столь удачное путешествие по городам на Средиземном море, 11 дней, еще четыре в Барселоне до отплытия, и вот наш последний день здесь, с чем мы молча прощались.
Мы дождались открытия какого-то ресторана, сели за стол, я зачем-то опять поставил свою маленькую камеру, для которой здесь было слишком темно, я, страшно потолстевший за круиз, опять не подумал, что снимать надо не тарелки и стол, а мою Таньку, от которой в кадре только рука с бокалом, и все. И ведь всего ничего, повернуть камеру, увидеть ее дорогое лицо, что-то сказать, что-то спросить, но ничего не изменишь, все было по-другому, по другому плану, потому что плана умирать и прощаться навсегда у нас еще не было.
Я давно заметил, что живу в какой-то мере за свою Таньку. Не то, что я ее копирую или стараюсь на неё походить, но перенес из ее спальни ряд вещей, в том числе фотографию ее мамы, Зои Павловны. Точнее, это такая прозрачная стеклянная рамка-подставка, с одной стороны которой фотка Зои Павловны, а с другой — папы, Александра Михайловича. С ним у меня не было никаких особых отношений, а к Зое Павловне относился с нежностью и почти восхищением. И все анекдоты про тещу в моем случае были нонсенсом. Ее аристократическая простота, полное отсутствие амбициозности и удивительная уместность, правильность во всем, вместе с безотказностью, — привлекали.
Танька держала эти две фотки с левой стороны своего стола, я, когда научился входить в ее комнату и что-то там делать, подумал, зачем фотография стоит там, где ее никто не видит, и перенес ее на свой стол. Тоже с левой стороны, а с правой — Танькин потрет в 16-летнем возрасте, летом 1968 в Крыму. У меня не так-то много ее портретов, в коридоре висит один из самых любимых — портрет 2017, ей было 66, но она была очень хороша. Я снимал ее и дальше, но таких удач больше не было. Хотя и по поводу этой фотографии она скептически говорила: и зачем снимать и тиражировать бабушку?
Она была очень критична, она не считала себя красавицей, она помнила сколько женских усилий ей всегда требовалось, чтобы выглядеть так, как она выглядела. И уже приводил ее слова, сказанные в студенческие время: будешь выбирать себе следующую женщину, смотри на неё по утру, до макияжа. То есть это была досада на себя, что она со сна выглядела так, что себе не нравилась.
В своем дневнике она несколько раз касается женских тем, например, уже в первом блокноте пишет, реагируя, очевидно, на какую-то обиду: если умру, М. быстро утешится, сразу набежит куча баб, ничего, один не останется. Она ошиблась, я не утешился, хотя без недели прошел год с ее смерти, да и бабы не набежали, возраст уже не тот, да и страна.
Да, был период в моей жизни, когда я был, наверное, привлекателен для женского внимания. Еще в одном из блокнотов дневника Танька пишет после какой-то ссоры прямо противоположное утверждению «бабы набегут», она, напротив, фиксирует внимание на моем возрасте и говорит, что мне былые успехи не помогут и перечисляет с презрительной скороговоркой несколько женских имен. Но больше половины я просто не знаю, она просто говорит, типа, Машки и Дашки, чтобы продемонстрировать ряд.
Танька ни разу за всю жизнь не устроила мне ни одной сцены ревности, но, как теперь стало понятно, ревновала, скрывая это, как почти все — из-за подспудной скромности и неуверенности, возможно, страха меня потерять. Хотя это было почти невозможно, потому что бросить ее для меня была равноценно банкротству и яме депрессии, раз уже приключившейся во время перерыва в наших отношениях. Но ее счастье, которое я ей все равно не дал, было вшито в программу моего «я», а почему и как — это совсем другой разговор.
Я продолжаю смотреть на себя и свою жизнь ее глазами: не непрерывно, но постоянно к этому возвращаюсь. Она очень сурово меня критиковала и сдерживала от каких-либо покупок, хотя я покупал или какую-то фототехнику и фото-причиндалы, или какие вещи в дом. У меня, из-за невозможности растратить всю переполнявшую меня энергию, было множество чудачеств, которые не встречали у Таньки понимания.
То есть я могу пойти в ванную и начать доводить до блеска краны или специальной мастикой смазывать кафельный пол, драить унитаз или что-то такое мыть или подкрашивать. То есть буквально вставал от компьютера и делал что-то в качестве перерыва, и чтобы облагораживать обстановку в доме. Таньку это страшно раздражало. Завтра же прийдет Наташа, зачем ты делаешь ее работу? Но я это делал всегда. Пока мы в ранней молодости жили на Искровском в Веселом поселке (районе Ленинграда), потом на Бабушкина, возле Елизаровской я делал то же самое, и она упрекала меня, что я хочу пустить пыль в глаза нашим гостям, обычно собиравшимся у нас по субботам. Но и тогда это было не так или не совсем так: мне всегда надо было растрачивать энергию, чтобы она меня не мучила, и у меня всегда была страсть к обустройству пространства вокруг себя.
Но Танька это еще воспринимала, как посягательство на ее прерогативы хозяйки и как завуалированный упрек: мол, я делаю что-то, чтобы подчеркнуть несделанное ею. И делаю все плохо, неправильно, за мной потом дольше надо убирать, чем восхищаться трудолюбием. Это было не так, я просто был невротик, которому невозможно оставаться на месте, чтобы не взорваться как скороварке с завинченной крышкой.
Тоже самое с моими покупками по интернету, это было еще одним видом деятельности, как например, вождение машины, я предпочитал ехать на машине на длинные расстояния даже там, где за ту же цену можно было прилететь, например, во Флориду. Но моей нервной системе нужна была постоянная нагрузка, и сидение за рулем вполне оказалось функциональным.
Но Танька меня продолжала критиковать за обычные покупки, даже тогда, когда я ее вроде как убедил, что нам денег с лихвой хватит, мы физически не успеем всего потратить. Она это отчасти приняла, стала соглашаться на более дорогие отели, почти перестала экономить в путешествиях, но за любую мелочь, купленную в дом или для моих фото-занятий продолжала меня сверлить. Она была просто из очень бедной семьи, в которой все экономили, где без экономии просто не выжить, и перестроиться уже не могла.
Но если вы читаете это, как скрытый и запоздалый упрек моей умершей жене, то это не так. Я просто говорю, что продолжаю смотреть на себя ее глазами, представляю, за что она была стала меня корить. А я без ее сурового контроля действительно стал покупать больше, чем раньше, потому что избыток энергии никуда не делся, неврастеник — это навсегда. Хотя все мои близкие друзья, такие как Пригов или Кривулин, или Левка Рубинштейн и Алик Сидоров, были такими же. Сжигающая изнутри жажда деятельности, которую сделанным не усмирить и не успокоить, только новый раундом, новым циклом, новым занятием или редактированием старого.
Но я бы, понятное дело, отдал всю сегодняшнюю свободу за ее критический и въедливый взгляд. За то, чтобы она просто смотрела на меня и сурово критиковала, чтобы зудела, пилила, была ко мне несправедлива (или справедлива); но чтобы она была, жила, вот здесь, в соседней комнате, мимо которой я прохожу и всегда, всегда, хоть сто раз на дню — оглядываюсь на ее постель и ищу, где она, не вернулись ли еще, не сидит ли тихой мышкой за своим столом и своим компьютером. Все на месте, все так же, всё тебя ждет, только возвращайся, избавь меня от этого непереносимого чувства заброшенности, бессмысленности и одиночества. Я не устану ждать.
Начну, казалось бы, издалека. Несколько дней назад Акунин опубликовал короткий пост, в котором сообщал, что ноги его больше не будет в России, но и в Украину он никогда не поедет, потому что ему стыдно смотреть в глаза украинцев, после причинения им такого зла со стороны русских.
Казалось бы, достойная похвалы и уважения декларация ответственности за свою страну: у человека так резонирует совесть, что он готов отвечать за преступления, им несовершенные, но как бы принимаемые им на себя добровольно в виде коллективной вины. Благородно, что тут сказать.
Мне, однако, видится более прямой и эффективный способ покаяния для одного из самых популярных русскоязычных авторов, если он уже вступил на этот путь. Он мог бы просто осмыслить свою деятельность и увидеть, как именно он, Борис Акунин, повлиял на Путина и становление имперской эйфории в России. Потому что именно Акунин в своих романах про Фандорина создал образ невероятно привлекательного, вызывающего симпатию, непрестанно везучего, не проигрывающего в любых играх, в том числе играх со смертью, и при этом — убежденного консерватора, государственника, отрицательно относящегося к модным либеральным и революционным поползновениям. И всегда играющий на стороне царского правительства. Фандорин – вообще почти сказочный персонаж не только потому, что он в воде не тонет и в огне не горит, всегда выходит сухим из воды. Но еще автор специально проводит его через исторические точки переломов в русской истории, и он везде симпатичный и убежденный традиционалист, противник любых революционных идей.
Романы про Фандорина стали появляться с 1998 года, про Путина еще никто и не слышал, а Акунин уже формировал в российском обществе привлекательный образ консерватизма, служения государству, какие бы ошибки и преступления оно не совершало. А Фандорин появляется и в период активации террора народовольцев, и во время первой революции после поражения России в японской войне, и везде на стороне правительства и государства. И, конечно, Акунин в некотором смысле становится предтечей будущего консервативного поворота, который зрел в обиженном русском обществе из-за потери великодержавного статуса. И влияние умного, хорошо образованного, создавшего столь мощный инструмент как привлекательный и популярный герой – протагонист сил, именуемых оппонентами мракобесными (и такими, по мнению многих, и являющихся), было важным подспорьем для пробующего пальцем воду консервативного переворота или контрреволюции в умах.
Понятно, что героя Акунина и его самого вместе с потоком популярности стали носить на руках, те, кому требовалась оправдание своих традиционалистских и великодержавных исканий. И Путин оценил Акунина, как легитимацию его будущего консервативного переворота, и очень расстроился, когда Акунин, вполне упившись успехом, начал осторожный дрейф в сторону либерализма, что Путиным было расценено, как вынужденное предательство. Я даже помню его объяснение изменения мировоззрения Акунина: мол, он, как грузин, не смог нам простить грузино-российской войны.
Это, конечно, ерунда, Акунин использовал в качестве героя обаятельного, симпатичного везунчика (такой неразменный рубль) с консервативными взглядами, потому что точно рассчитал, что именно такой герой будет популярнее в меняющемся российском обществе. Но когда репутация и успех были обретены, он на фоне сильных общественных грозовых волнений середины нулевых стал тем, кем и был на самом деле – либералом, ждущим слома консервативной системы. Это расчет и конформизм, Акунин всегда на стороне силы. И в этом смысле является не только предтечей Путина, что признать было бы куда весомее и осмысленнее принятия на себя части коллективной вины русских за преступления в Украине.
И еще одно замечание, что Акунин во многом — символическая фигура российской перестроечной интеллигенции, она точно также почти сразу, забыв о своих либеральных симпатиях (или сохраняя их под подкладкой души на всякий случай) тот же побежала служить бенефициарам перестройки и власти, потому что там платили, там были деньги. И это куда существеннее в становлении путинского режима, чем что бы то ни было еще.
Теперь о том, почему, собственно, так много русских в России поддерживают путинскую войну в Украине. Начну с ритуальных оговорок – война, начатая Путин – преступна, жестока, она принесла обеим странам, но, прежде всего, украинцам, огромные страдания. И это не может быть опровергнуто или оправдано. И на вопрос, почему же такое количество русских в России эту войну поддержали, многие выдвигают очень сегодня популярные доводы в пользу обработанности, отравленности массового сознания путинской пропагандой, запуганности репрессиями, восставать против которых решаются отдельные герои, и действием имперского синдрома, великодержавной косточки в душе русского, который всегда за империю, даже когда она во всем виновата и почти всеми осуждается.
Украинская пропаганда на протяжении почти четырех лет войны использовала совсем уже маргинальные объяснения, называя русскими генетическим отребьем (в том числе такие официальные люди, как глава президентской пресс-службы Михаил Подоляк причем в эфире многих оппозиционных каналов, в том числе на Дожде, и никто ни разу ему не посмел возразить). Более мелкие пропагандисты называют русских свино-собаками, орками, достойными полного уничтожения вместе со своей страной, несущей всему миру одну боль и насилие.
Но давайте попробуем понять поддержку многих россиян войны в Украине несколько иначе. Еще раз, не оправдывая путинскую войну и ее жестокость, а в попытке реконструировать логику массовой поддержки внутри страны. Кстати, уже перечисленные объяснения (кроме генетического отребья, что обыкновенный расизм) в той или иной степени работают, но главного, на мой взгляд, не касаются.
Война, тысячу раз преступная, началась после того, как Украина объявила о своем стремлении вступить в НАТО и ЕС и максимально дистанцироваться от России и всего русского. Первые проекты закона о языке, ущемляющего русский язык и русскую культуру, а русские – вторая по численности нация в Украине, и русскоязычные украинцы никак не меньшие патриоты страны, появились до захвата Крыма в 2014 и были, конечно, использованы российской пропагандой.
Но важна другое: Украина декларирует будущий окончательный разрыв с Россией и переход в стан ее противников в ситуации неурегулированных территориальных споров. Точнее, принципиально отказываясь признать наличие территориальных проблем, ибо на момент обретения независимости в 1991 имела границы, международно признанные. И попытки России говорить о спорных территориях, отвергала, как покушение на свой суверенитет. В свое время Собчак, находившийся еще в своей активной либеральной фазе, сформулировал принцип развода бывших советских республик: мол, каждая республика имеет право уйти ровно с теми территориями, с которыми вошла в СССР в момент его создания. А любые прибавления, полученные во время существования внутри одной страны, требует переговоров, уточнения понятий, границ и позиций. Собчак специально оговаривается, что никакие территориальные претензии не могут быть причиной начала войны, но прогнозирует в самом начале 1992 года, что, если территориальные проблемы между Россией и Украиной не будут урегулированы, это может привести к огромной катастрофе.
Но Украина, поддерживаемая западными правительствами, объявляет, что переходит на другую, чем Россия, сторону и не считает, что между ней и Россией есть неурегулированные территориальные или другие проблемы. Формально, по международному праву, так и было. В 1991 году Украина вышла из СССР вместе с Крымом, и никаких юридически весомых причин оспаривать это у России не было. Но мы же не о путинском решении начать кровавую и беспощадную войну против Украины держим речь, а о том, почему, не взирая на эту кровавость и жестокость, столько русских ее поддержали и поддерживают сегодня, хотя усталость и многое другое делает эту позицию уже не такой сильной.
И однако. На момент обретения независимости Украина владела Крымом 37 лет. Россия без малого два века. Пока Украина входила в СССР и оставалась в орбите России, внутренние границы не имели особого значения, но в ситуации демонстративного развода территориальные претензии стали куда более существенными. Израиль, отнял землю у арабов, ссылаясь на то, что она принадлежала евреям 2 тысячи лет назад. Британия послала через весь земной шар эскадру, чтобы уничтожить поползновение аргентинцев на Фолклендские острова, расположенные рядом с Аргентиной, и жестоко подавила эти попытки. Об отчетливо имперской политике США в самое разное время, в том числе сейчас можно не говорить, это очевидно.
Означает ли что приведенные примеры легитимируют агрессию и войну против Украины, начатую Путиным? Ни в коей мере. Чужие преступления не оправдывают собственные, какими бы доводами они не сопровождались. Но речь не об оправдании путинской авантюры, справедливо оцененной многими как эпизод борьбы за власть, а в попытках понять причины поддержки войны весомой частью россиян. И для них или многих, война за свои земли – справедлива и оправдана. И хотя на самом деле ни эта, ни другая война не оправдана любыми доводами в ее защиту, понять мотивы поддержки можно.
Существенно и то, что в причинах войны не только агрессивность диктатора Путина, превратившего плохую, несовершенную и во многом фальшивую демократию при Ельцине сначала в авторитарное полицейское государства, а теперь и в одну из самых жестоких диктатур. Было ли известно об агрессивных реваншистских наклонностях Путина? Да, особенно после знаковой Мюнхенской речи 2007. Это, однако, не смутило ни власти Украины и украинское общество, ни западные правительства, которые продолжали настаивать, что Украина может провести жесткий развод с Россией, повернуться к ней задом и перейти в лагерь ее геополитических противников.
И здесь еще несколько соображений о российском имперском синдроме, который, несомненно, подпитывал и подпитывает поддержку Путина. В чем он выражается? Задолго до войны я писал о так называемом географическом патриотизме, особо развившемся именно в России. Болезненное отношение к завоеванных и приобретенным территориям и нежелание отдавать их ни под каким соусом, ни в обмен на мирный договор и экономическую помощь, как в отношениях с Японией, ни в куда более сложных и зависимых ситуациях в отношении Китая, тоже декларирующего территориальные претензии к России. Почему?
Хотя проблема намного сложнее моего последующего объяснения, я сделаю акцент на нем. Две большие и смертоносные войны, пришедшие в Россию из Европы, война с Наполеоном и Гитлером, были в результате выиграны в том числе из-за огромных российских территорий и русского климата (мороз и русский бог), но климат регулировать пока еще не научились, а вот территории сыграли свою роль. Слишком долго пришлось вражеским армиям идти по направлению к столице, что позволило подготовиться, а потом сопротивляться не на одном направлении, а на множестве, в том числе из необъятного пространства, контролировать которое не могла ни одна армию в мире. То есть этот географический патриотизм зиждился на ощущении, что территории оберегают, сохраняют, удлиняют путь врага и в результате спасают. Не знаю, как жировая прокладка на холоде и в дальнем походе.
Помню, в середине 80-х, когда из-за давления местного ленинградского КГБ для меня запахло жаренным и арестом, мой папа, понимая опасность, говорил, что я должен лучше питаться, обзавестись жирком, запасом на будущее, который поможет сохранить мне жизнь. Это был не географический, а продуктовый рационализм; КГБ, официально объявивший мне, что у них достаточно материалов для начала уголовного дела, не успел довести угрозу до конца из-за начавшейся перестройки, но о жировой прокладке как защите, по мнению моего отца, я запомнил.
Об этом в применении к территориям помнят и русские, оценившие войну против Украины, как справедливую. Она не было справедливой, потому что никакие территории не стоят человеческой жизни, но психологически понятно, что этот довод был и остается существенным для многих. Его не может использовать Путин и его пропаганда, потому что по международному закону Крым – территория Украины, и настаивать публично на обратном, откровенно выступать против международного права. Но мы живем в мире, где вместе с международным правом существует еще и право сильного, которым, кроме Израиля и Британии, кто только не пользовался. И то, что украинские власти, поддерживаемые западными правительствами, пошли на демонстративный разрыв с Россией, не смотря на неурегулированные территориальные проблемы, и просто делая назло маскулинному бандиту в соседней и очень большой стране, — возможно, просчет. Вроде как смело и благородно, но неосмотрительно, поспешно, и сотни тысяч убитых это подтверждают. Реальная геополитика иногда сильнее международного права, особенно, когда решение принимает диктатор, обеспечивший себе обманом и репрессиями неограниченную власть.
И еще несколько соображений об исходе войны. Когда она только началась, я высказал предположение, что в таких войнах побеждает тот, кто менее милосердно относится к своим. Не к чужим, здесь все понятно. А именно к своим. Скажем, Франция, на которую напал Гитлер, почти сразу капитулировала, потому что ей было жалко жизни французов, она поступилась гордостью, но многих спасла. Потом, те кто хотел, присоединились к Сопротивлению и Де Голю, но это было ужа совсем другая история.
То, что сегодня Россия имеет некоторое преимущество в войне, медленно, с огромными жертвами, занимая весьма небольшие по размерам украинские территории, но все равно имеет преимущество в темпе, это в том числе и потому, что Украина более ценит своих, чем Россия. Только поэтому последняя и выигрывает войны, потому что бьет своих, чтобы чужие боялись, она немилосердна к своим, а Украина, например, бережет свое молодое поколение (даже если в этом решении желание сохранить жизнь сыновьям начальства), все равно это шаг милосердия к своим. И одновременно, знак преимущества России, которой, конечно, никого не жаль. Мы за ценой не постоим, с положительной коннотацией пел вполне себе либеральный бард.
И повторю напоследок – нет оправдания для Путина, нет оправданий для совершавших военные и иные преступление, но то, что российские либеральные эмигранты за четыре года войны не удосужились ничего ответить на утверждения, что русские – генетические отбросы, не смогли честно посмотреть на ситуацию с началом и поддержкой войны со стороны не шибко образованных, но вполне себе вменяемых русских внутри России, это преступление и малодушие либеральной интеллигенции, которая в очередной раз интересы той части населения, которое раньше именовали простыми людьми и даже, как утверждают некоторые опросы, неудачниками цивилизации, принесла в жертву своим интересам и своему неизбывному конформизму: позор. Примерно так.
