Конец зимы выдался промозглым и ветреным, хотел даже поиграть с банальной цитатой про февраль, слезы  на щеках и чернила на пальцах, но уже неохота: жизнь там, откуда я родом, заползает под лавку в поисках спасения и покоя, но их нет и там.

 Овладевшее многими отчаянье как бы раздвинулось, занимая все больше места в душе, подвинуло все, что рядом, и стало диктовать свои подсказки попыткам осмыслить символическое, то есть резиновое и наполняемое чем угодно происходящее как зло.

Казалось бы, очень удобно, не надо заботиться об оттенках, не надо пририсовывать исторические тени, не надо подбирать систему координат. Как бы изначально понятное всем и всеми же осознаваемое как пересечение общего и личного, всегда уместное и до поры до времени неуловимое.

Однако тому, что опознается как зло, такая всеобщность, метафизичность и внеисторичность удобна, чужая одежда не жмет, не тянет в проймах, она вообще не ощущается иначе как страх, владеющий преследуемыми или угрожающий, наползающий потенциальной репрессией на потенциальных же или реальных жертв, которым навязывается ощущение противостояния чему-то огромному, ничем не контролируемому, никак не опознаваемому иначе как безумие, как мрак и хлад, как морок и безысходность, и как отказ от более точного наименования.

В какой-то мере тем, кто уже под катком, по кому проехал этот ком теряющего на глазах остатки не приличий уже, а вроде как старой системы координат (старой по отношению к текущей минуте, секунде назад, а то, что дальше выглядит уже седой и наивной стариной):им даже легче, уже все кончилось. И бросается в глаза азарт, вовлеченный в процесс поиска жертв, пока еще очень избирательный, срезающий вершки, заставляя дрожать или впадать в мрачность отчаянья или безразличия корешки.

Этот азарт охотников за головами в прямом, а не корпоративном смысле, зиждется на ощущении, что перед ними не люди, отличающиеся подробностями во всех по сути дела сферах, а просто дичь. Цель охоты, гона, преследования, убийства, пока еще символического или полусимволического, но кровь стучит и бьется в висках, напоминая многое из прошлого, — это выследить, опознать еще ни кого угодно, но на глазах исключаемых из красной книги неприкосновенности. И хочется быть первым, завалившим важняка, хочется бежать впереди паровоза, скрипя ржавыми рессорами выехавшего со своего запасного пути и отправившегося в путь по искоренению крамолы и поиску новых кандидатов на дичь.

Но эта дичь, как почти все, имеет второе обескураживающее и близкое к соблазну значение: опознание бессмысленного и непропорционального уже почти всем предыдущим поискам дичи, как дичь, то есть дикость, то есть то, что является варварством по отношению к смыслу самосознания реальных и потенциальных жертв. Как к чему-то близкому к еще одному жупелу из ряда культура, цивилизация, рацио. А это опять же соблазн неточного и ошибочного опознавания, ибо оппозиция культура-варварство, цивилизация-дикость не более, чем брань, не виснущая на вороту, всегда летящая мимо цели, бесполезная и безболезненная для охотников с зарытыми внутри собаками, взявшими след.

Нет ничего более близкого к действию и противодействию этому вроде как привычному для русской истории раунду охоты в рамках появления и противостояния жестоких охотников и бессильной вроде бы дичи, как попытки осмысления. Все обобщения и сравнения выписок из книг и сопоставления навязших в зубах эпох и эр, демонстрируют лишь новый вариант умственной лени, во многом и ставшей причиной происходящего с теми, кто ощущает себя дичью или просто чует новую опасность. Здесь всегда, несмотря на, казалось бы, почти точные рифмы, не все, но главное – новое, и только освобождение от наслоений приемов мимикрии, напластований исторических параллелей, ложной цели всеобщности и легко умещающегося в любое, казалось бы, движение черной кисти по белому холсту, только множит умственную лень, на самом деле причину или одну из причин происходящего у бездны на краю.

Непонятное, неопознанное при появлении и первых шагах, эта всегда вроде старая, исторически тривиальная, но защищенная, пока не будет опознана как новая и не названная по имени, потому и развивалась как вроде рецидив уже известного, а на самом деле эпидемически новая, хотя и почти до горла старая и известная, но опасная именно новой или видоизмененной категорией бактерий.

Именно поэтому развиваясь, увеличиваясь в объеме и силе, эта новая-старая пандемия от того и захватила критически важную часть общественного организма, что не была опознана вовремя, что мимикрировала и до сих пор мимикрирует под известное, которое латы и щит, волшебные и магические, метафизические и непробиваемые, пока не опознается точнее, ближе к телу и источнику силы.

Другого варианта, кроме понятной надежды на случай (на то и случай, что никогда не наступает в ситуации острого ожидания), нет, хотя это опять же похоже на этап превращения, метаморфозы по рецепту старины Франца. Но в том-то и беда, что рецепты бессмысленны, они прописывает лекарство для лечения всегда и исключительно прошлой болезни, а поиск противоядия против нынешней находится на перекрестке всех старых эпикризов с уникальным и новым. Которая будет развиваться, охватывая все проявляющиеся под копирку очаги, беззащитные перед непознанным, и упиваясь страхом бегущей дичи и своей силой и могуществом, пока не будет понято.

Хотя Навальный позиционировал себя как политик, его влияние и влияние его ухода шире политики и принадлежит разным сферам. Навальный был политиком, потому что именно политика была в остром дефиците, идея диктатуры состояла в деполитизации общества, а Навальный генерировал политику, причем все энергичнее по мере того, как она исчезала или становилась опасней.

Навальный самым радикальным образом повлиял на путинский режим, заставив его открывать ранее полускрытые или открытые не так откровенно негативные и страшные качестве публике, которую не всегда возможно назвать обществом, а он называл. Эта трансформация была неудобна для тех, кто предпочитает находить возможность приспособится к любому времени, а Навальный именно эту процедуру приспособления делал все более проблематичной.

Я ожидал от него более отчетливого тренда влево, и он, кажется, клонился туда все больше и больше просто по мере политического созревания и более точного опознавания доминирующего тренда постперестроечного и тем более путинского общества, изначально разминувшегося с идеями социальной справедливости.

Казалось бы, в смысле исторической логики уход Навального ничего не должен менять: маятник российской жизни не может рано или поздно не качнутся влево, качнувшись вправо столь сильно.

Но есть несколько грустных соображений, которые в какой-то мере очерчивают перспективу нашей жизни без Навального. Да, он был политик, но при этом демонстрировал несколько очень редких у нас качеств, которые и обеспечивали ему уникальность. Ненаигранный оптимизм, который не сыграть ни актеру, ни поэту вне зависимости от таланта. Прямота без страховки и расчетов — редкое в любой культуре качество. И свет, излучаемый как бы походя, по инерции, просто по фокусу натуры.

И это все вместе взятое не заменить никакими политическими технологиями. Придумывать политические стратегии будут и без него, снимать разоблачительные ролики можно без имени Навального в титрах, но увлекать других столь гармоничным сочетанием оптимизма, прямоты и неяркого, то теплого света при бьющей через край энергии больше, кажется, некому.

Те, кто все последние годы корил Навального за неразумность его возвращения в путинскую Россию, не учитывают этого сочетания оптимизма и прямоты. Казалось бы, разве не лучше было бы не отдавать себя на растерзание кремлевского дракона, а жить себе как другие эмигранты от статьи к конференции, от бессильной ярости к безопасному протесту. Сама логика натуры Навального противостояла хитрожопости и частной жизни в тени как ценности: он был до такой степени прям, что увиливать от статуса жертвы ему казалось неприличным, если другого амплуа не оставалось. Он и стал этой жертвой, рассчитывая, конечно, раскачать своим приездом наше робкое общество, но с улыбкой мужества принял то, что случилось, не переставая светить.

Мужество в застенках встречалось и раньше. Неробкие люди подчас не так редки, как кажется. Но российское общество, давно и отчаянно тонущее, получило еще одну пробоину по борту. Прямота Навального редкое качество, а настоянная на мягком душевном свете она делала его политический темперамент незаменимым и неповторимым. Олицетворяя общественный оптимизм, эту детскую веру в прекрасное будущее, Навальный оставил нас, у которых для пессимизма нет разумных пределов, без притягательной надежды. Да и без политики тоже. По меньшей мере, до горизонта.

Ecли вы когда-нибудь занимались восточными или просто силовыми единоборствами, то, возможно, помните такой прием, как уход с линии атаки. Это позволяет атаковать соперника не в лоб, а сбоку или сзади, где он нападения не ждёт. И более беззащитен.

Именно об этом стоит помнить, анализируя интервью Путина Такеру Карлсону, в котором это был основной прием полемики Путина. 

Потому что если вы попытаетесь определить, в чем порочность двухчасового рассказа Путина о том, почему он начал войну против Украины, то вас ожидает ряд подвохов. То есть если вы будете говорить, что весь путинский спич — это голимое вранье, то очень легко доказать, что не все. Есть вранье или умолчания и двусмысленности, и откровенные манипуляции, но очень много есть такого, что не вранье и вполне соответствует тем или иным источникам. Или их интерпретациям.

То есть суть не в ошибочности утверждений Путина, хоть он допускал и ошибки или передержки, а в том, что это уход с линии атаки.

Вот задает американский журналист первый вопрос об утверждении Путина перед войной, что Америка, мол, готовилась напасть на Россию, и Путин только опередил, предугадал это нападение, сделав превентивный шаг. И понятно, Карлсон подготовился к ответу Путина, и попросил бы его привести доказательства объяснения причины войны, понимая, что таких доказательств у Путина нет и быть не может.

Что делает Путин? Он уходит от вопроса, уходит с линии атаки и говорит, что ответит интервьюеру с небольшой предысторией на полминуты (ведь у нас не ток-шоу, а серьезный разговор, вы сами сказали), а потом говорит полчаса, после чего опять возвращаться к вопросу, от ответа на который Путин ушёл, как бы не вежливо. И настырно.

И так было каждый раз — то есть редко на самом деле, потому что Карлсон боялся Путина, боялся, что тот прервет интервью, для него ценное, но было, когда Путину не хотелось отвечать, так как честного ответа у него не было, и он переключал регистр, уходя на другую тему. Например, Карлсон дважды спрашивал, но почему вы, зная то, что знаете сейчас, уже в тот момент, когда стали президентом, ждали 22 года, чтобы начать войну, почему не сразу? И Путин тут же уходил в трусы, то есть с линии атаки. Так как ответа не было.

Но на самом деле и все это интервью, если взять его как цельное высказывание, — это точно такой же уход с линии атаки, ибо все два часа Путин отвечал на один главный вопрос, почему он начал войну? И Путин рассказывал о Рюрике, давней и недавней истории, Богдане Хмельницком, Ленине, Хрущеве, своих обидах на американских президентов и европейских лидеров, НАТО и ЕС. И эти рассказы были в разной степени точны, доказуемы, недоказуемы, субъективны, объективны, честны или манипулятивны, но все вместе были уходом от ответа на вопрос и уходом с линии атаки. 

Потому что не столь важно, в какой пропорции его исторические штудии были некорректны, а обиды болезненны, они не имели никакого отношения к ответу на вопрос, почему он напал на Украину. Никакие рассказы и ресентименты не являются оправданием и объяснением войны: можно копить обиды, можно считать мир и жизнь несправедливыми, можно быть наивным или, напротив, болезненно подозрительным, но никакие истории, рассказанные с волнением и эмоциональным нажимом, не оправдывают нарушения международных законов и начала войны против соседа. У любого агрессора есть всегда свои любимые истории и свои коллекции обид, их можно перебирать как четки, но к праву начать войну это не имеет никакого отношения.

И рассказывает это Путин, рассказывает многократно, шлифуя один и тот нарратив, только потому, что у него нет ответа на простой вопрос, почему он начал войну. И он это знает, но вынужден  утомительными рассказами камуфлировать факт невозможности дать ответы иначе, нежели он дает: наводя тень на плетень и уходя с линии атаки. В другую степь.

Поддержка Украины и Израиля попали в Америке в противофазу. На прошлой неделе соглашение между демократами и республиканцами, в котором администрация Байдена ради Украины, скрепя зубы, согласилась на изменения на границе с Мексикой, сорвалось в последний момент под давлением Дональда Трампа. И тогда же выяснилось несколько катастрофических не только для Украины, но и для самих США подробностей. Дональд Трамп желает поражения и капитуляции Украины до начала ноябрьских выборов, так как это поражение еще более ухудшит позиции Байдена, которые итак трещат по швам из-за его поддержки Израиля, не совпадающей с мнением большинства молодых демократов.

Более того, Трамп не желает и нормализации положения на границе с Мексикой, а хочет, чтобы это было такой кровоточащей раной, которую он также может использовать для демонстрации неспособности Байдена решать важные политические проблемы. Он ждет своего возвращения в Белый дом, когда все изменения сможет записать на свой счет. И по большинству соцопросов Трамп сегодня уверенно выигрывает у Байдена, причем, если место Трампа займет, например, Ники Хейли, то ее победа над Байденом будет еще большей.

На этом фоне Байден пытается надавить на республиканцев, лишая поддержки Израиль. То есть и раньше администрация Байдена пыталась соединить в одном пакете поддержку Украине, Израилю и Тайваню, зная, что поддержка Израиля для республиканцев более важна. На следующей неделе Конгресс начнет обсуждать предложение республиканцев выделать Израилю порядка $17 млрд., но демократы уже заявили, что не поддержат выделение денег Израилю без поддержки Украины.

Более того, администрация Байдена продолжает давление на правительство Нетаньяху, требуя от него согласиться на прекращение огня в Газе и воплощения плана «двух государств для двух народов», то есть создание Палестинского государства, от чего Нетаньяху наотрез отказывается. Для него переход к миру означает окончательную потерю политической власти, и поэтому он будет сопротивляться давлению Вашингтона до конца. Хотя для него и неприятны последние инициативы Белого дома по введению санкций против израильских поселенцев на Западном берегу реки Иордан за жестокость и зверства, о которых объявила администрация Байдена.

Для окончательной симметрии в политических раскладах важным соображением служит, например, статья Маши Гессен в  The New-Yorker с утверждением, что и Зеленский, скорее всего, не желает скорого завершения войны (разве что с сокрушительным поражением России, которое невероятно в ближайшее время). Так как мир точно так же, как для Нетаньяху, с достаточной долей вероятности лишит его политической власти в стране, которая за время противостояния агрессии России методично лишается признаков демократического общества и все более превращается в авторитарное.

Последнее замечание касается уже самих США: никогда в новейшей истории не было такого непримиримого противостояния между демократами и республиканцами, которое бы проявлялось не только во внутренней политике (такое было, и ни раз), но и во внешней, обычно обладающей двухпартийной поддержкой. Трамп, похоже, уже разрушил то политическое равновесие, которое существовало многие десятилетия, внеся такую истерическую ноту конфронтации, которой не было никогда. И которая вполне катастрофически может сказаться на положении не только Украины, попадающей в капкан межпартийной дискуссии, но и Европы, которую Трамп может лишить поддержки, выйдя, как он обещает, из НАТО. Это даже без прямой поддержки Путина, о которой Трамп молчит, но она станет реальностью, если многочисленные потенциальные реформы внешней политики Трампа состоятся.

Кажется, никогда еще мировая политика не становилась заложницей одного столь неконвенционального американского политика, способного во имя амбиций разрушить то, что еще остается на плаву. И если полагать Америку силой, в определённой мере обеспечивающей мировую стабильность, но никогда эта сила не была столь ослабленной и дезориентированной. А если принять в расчет нарастающее число все новых мировых конфликтов, увеличивающуюся агрессивность и появление все большего числа болезненно амбициозных политиков, то это более всего похоже на ситуацию перед очень большой катастрофой или войной.