Видеоролик по мотивам текста «Магия слова как источник лжи путинского режима»

Многочисленные попытки объяснить войну, начатую Путиным в Украине, и поддержку этой войны бОльшей частью общества очень часто приводят к обвинениям режима в архаичности. Типа, Путин ведет политику и строит государство по выкройкам прошлого, от прошлого века до чуть ли ни средневековья. Неслучайно сам Путин и его идеологи очень часто упоминают традиционные ценности и находят себе сторонников среди правых политиков в других странах и вообще последователей правых, консервативных ценностей.

Но я хочу обратить внимание на одно обстоятельство, которое отличает наше время от времени прошлого: это принципиально иное отношение к слову, которое обозначалось тенденциями литературоцентризма (словоцентризма) в культуре. И если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, то можно обнаружить, что путинская эпоха – это в том числе попытка реанимировать словоцентризм в ситуации, которая его, казалось бы, окончательно похоронила на предыдущем этапе.

О чем речь? Вот Путин начинает войну в Украине и сразу же требует запретить слово война, а именовать свою агрессию специальной военной операцией. Казалось бы, какая разница, что меняется от названия? Но для путинской пропаганды это принципиально, что выдает в ней веру в магию слова: как явление обозначить, озаглавить, таким оно и будет. Как корабль назовешь.

И, как получается, с точки зрения своего ядерного электората, который называют иногда глубинным народом, это вполне работающее предположение: если послушать фрагменты интервью случайных прохожих на улице, то они чаще всего, поставив перед составом паровоз с утверждением: мол, это мое мнение, повторяют дословно и даже интонационно слова пропаганды.

Вот патриарх Кирилл (а вместе с ним и сонмы пропагандистов) уверяют, что Россия никогда не начинала войны – это удивительно (сам комментирует свои слова патриарх), и хотя нет никакого труда выяснить, что это — ложь, что Россия, за исключением нескольких войн, почти все начинала сама, это утверждение становится рифмой, организующей сознание путинского патриота. Россия никогда не начинала войны, она только отвечала, —  с подъемом повторяют агитационную ложь те, кто поддерживают действия России в Украине и далее везде. И это принципиально.

То же самое касается формулы начала войны: как всегда в таких случаях Россия утверждает (а Лукашенко доводит это до абсурда), что это Украина готовила нападение на ДНР и ЛНР (в расширенном варианте – на войска России и Беларуси, проводившие учения). А дальше все та же вроде как страшно наивная, но очень популярная песня о бактериологических лабораториях по границе с Россией, о разработке генетического оружия и так далее. И никакого противоречия с утверждением об одном и братском народе, и, значит, оружие было самоубийственным. Как и вообще нереальность создания генетического оружия даже в отдаленной перспективе.

Или вот министр иностранных дел Лавров в интервью Би-би-си утверждает, что резня в Буче – инсценировка западных спецслужб, и, мол, даже газета Гардиан признала, что большая часть погибших в Буче погибла от осколочных ранений. А когда британский корреспондент припирает Лаврова к стенке, тот переводит стрелки и задает риторический вопрос: а почему вас не интересовало, что Украина при поддержке Запада уничтожала русских на Донбассе, вы когда-нибудь бывали там? Но и ответ корреспондента Би-би-си: мы десятки раз запрашивали руководство ДНР о возможности приехать и провести свое расследование, но нам неизменно отказывали или не отвечали, не сбивает Лаврова с выбранной линии: мы говорим правду, и на ваше слово – наше слово.

И хотя, понятно, дело далеко не в словах, потому что о массовых убийствах в Буче есть множество видеосвидетельств и результаты международных расследований, линия защиты путинских пропагандистов выбрана: на наше слово – есть ваше слово, но наше ничем не хуже, а вашим международным судам и расследованиям мы не верим, они танцуют под дудку НАТО.

Казалось бы, какая разница, причем здесь словоцентризм? А в том, что российская власть, действительно архаичная, верит, скорее всего, в магию слова, в то, что слово нельзя опровергнуть иначе как другим словом, но здесь кому больше верить. И русская власть знает, что ее слову верит глубинный народ, та большая часть общества, которая поддерживает традиционные ценности на великодержавной воздушной подушке. И главные среди них – не столько ксенофобия, хотя и ксенофобия; не столько гомофобия, хотя и гомофобия; но, прежде всего, вера в слово, как в истину. Как в свидетельство авторитета, потому что при ситуации, когда слово на слово, кирпич на кирпич, верят тому слову, которое более авторитетно. Которое более Ильич. А собственная власть – наиболее авторитетный словотворец, который побивает чужие слова и чужие языки: даром что ли старинный синоним слова язык – народ.

То есть та ложь, которая, помимо последовавшей за ней кровью, повязала воедино русскую власть и подвластный ей язык, это приговор архаичности как власти, так и патриотической части общества. В культурологическом смысле начатая Путиным война – это еще война за литературоцентризм, отмененный во всем цивилизованном мире, в том числе и почти отменный в Россией вместе с первыми подснежниками демократии, но, как выяснилось, не полностью. И то, что мы наблюдаем – реванш, реванш архаики, реванш традиционализма и консерватизма, но формой лжи не случайно выбрано слово. Очевидно, Путин и его советники, трезво оценивая ситуацию, понимали, что не в состоянии противостоять более современным обществам современными же средствами. И погрузили первоначально свое общество в архаику, дабы ложь, упакованную в священное русское слово, труднее было опровергнуть. Понятна связка: сакральная власть, которая как бы от бога, порождает сакральные слова. И дабы сохранить, сберечь эту власть от конкуренции, в которой можно и проиграть, власть сакрализирует себя и свои слова вместе с нею.

Понятно, что ложь может быть и в видеоформате, но он дороже и как бы изысканнее, что ли. А русская власть знает свою клиентелу, и лучше проводить мобилизацию дедовскими способами, что и проделывается. Одновременно проделывая огромную дыру в будущем и будущем культуры, но здесь, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут.

Видеоролик по тексту «Культура трусости».

Трусость – совсем необязательное или единственное объяснение, возможны, скорее всего, и другие. Но по ряду признаков, именно трусость лежала в основе того перерождения, которое произошло с умеренно известным кинокритиком Михаилом Трофименковым, который вчера с раздражением и хулой на статусных либералов заявил о поддержке великодержавного тренда российской политики и войны в Украине.

Но началось все давно, в 1996 году, когда Трофименков сам был еще либералом и в знаковой статье подверг критике Сергея Курехина как раз за измену либеральных убеждений под влиянием Дугина и Лимонова, о чем, так получилось, я вспоминал неделю назад. Тогда Курехин вступил в национал-большевистскую партию и стал доверенным лицом Дугина на его выборной компании в Думу по одному петербургскому избирательному округу. И тогда же произошёл один инцидент, почти курьезный: Трофименков столкнулся с Курехиным и Дугиным на дорожке к метро, и Дугин ударил Трофименкова ногой. Что было не вполне в духе Дугина, ему, возможно, и хотелось казаться брутальным, но он был скорее кокетливым; очень быстро рассорившийся с ним Лимонов иронически обыгрывал его манеру, выступая публично, с женской грацией постукивать носком ботинка о пол.

Однако здесь важно другое. Трофименков не ответил Дугину, после удара у метро сделал вид, что ему очень больно или действительно было больно, но и потом ни разу не попытался ответить на унижение.
Мы все так или иначе родом из грубого дворового детства, эта грубость понемногу смягчала свои нравы, но даже в среде интеллектуалов из андеграунда все держали в уме эту грубость и готовность отстоять свою мужскую честь, с той или иной ответственностью. Все мы разные, с разным темпераментом, с разными физическими кондициями, но честь есть честь, и понимание, что лагерь дышал в затылок, а там можно было выжить только при строгом соблюдении правил чести, в той или иной степени было общим таким апострофом, которым витал над головой любого интеллектуала, родившегося после войны.

Трофименков, скорее всего, просто струсил тогда, что было бы эпизодом на периферии биографии, если бы это одновременно не открыло дверь в противоположную сторону.

Так произошло не только с Трофименковым, но и с рядом других, близких Курехину приятелей, которые его патриотически-шовинистический тренд сначала оценили негативно, а после его смерти сами вроде как неожиданно стали превращаться в патриотов. С Трофименковым это стало происходить почти сразу, словно он, испытав унижение, ощутил откровение и посчитал источник этого унижения той силой, которая выше его и овладела им. Я без особого интереса относился к его писаниям, но буквально через пару лет столкнулся с ним на просторах одной премии под дирижерством Виктора Топорова и с удивлением обнаружил, что Трофименков яростно продвигает роман Проханова «Господин Гексоген», уверяя всех вокруг, что это вершина русской прозы. Так поступал не только он один, тогда Проханов стал победителем премии, в жюри которой были, помимо Трофименкова, Хакамада, Юзефович, Сергей Шнуров, другие либералы, я это тогда же высмеял, за что сразу был отлучен руководством премии от права на ее мероприятиях когда-либо присутствовать.

Почему я полагаю, что вожатым в этих переменах Трофименкова была именно трусость? Потому что трусость – не только физическое свойство, это определенный способ ответа на интеллектуальный вызов тоже. Ведь мы все вынуждены отвечать на множество вызовов, и в рамках этих ответов, иногда коротких, иногда продолжительных формируем собственную линию поведения. И помимо множества весьма прихотливых и кажущихся случайных ответов решаем и даем и такие, в которых формируется наше интеллектуальное лицо. И здесь одно из главных – страх общего мнения, мнения доминирующего в том или ином ракурсе, мнения профильного для области применения наших усилий, амбиций и наших интересов. И здесь возможность противостоять  доминирующему большинству и есть одна из центральных калиток.

И не открывая Америки можно заметить, что в русском культурном обиходе почти нет культуры противостояния большинству, то есть это противостояние, конечно, присутствует, но как бы на периферии, а вот построение жизненной и творческой стратегии на противоречии большинству представляется почти всегда маргинальным и по большей части обреченным на неуспех выбором.

Более того, именно трусость и является центральным свойством в виде согласия с мнением большинства, а то, что именуется массовой культурой, и есть в какой-то степени культура трусости, страха противоречить тем и тому, за чем сила.

Это, конечно, касается и центральной сегодня темы, темы войны, войны в Украине, потому что ее ведет именно трусость, страх противоречить тому, что представляется почти единственно возможным или по меньшей мере магистральным. И это не только интеллектуальная трусость, ответственная за убеждения, но и трусость как таковая: напасть на того, кто заведомо слабее и самоутверждаться за его счет, как постоянно проделывает Россия при поддержке и энтузиазме миллионов – это трусость. Смелость в обратном, в возможности стать посередине потока с риском утонуть или даже не быть замеченным. Ибо бурный поток видит только то, что несется по течению, а для всего остального остается выбор щепки, противостоящей общему движению.

Здесь, кстати говоря, и присутствует разница с культурой столь ненавидимых англосаксов, у которых культура противоречия, культура противопоставления себя большинству, культура оппонирования и диссидентства героя-одиночки почти не менее канонична, чем культура следования в потоке. Может, поэтому англосаксы так и раздражают, что на их фоне русская трусость, неумение противопоставить себя большинству, как это произошло с Михаилом Трофименковым, и есть как бы закон.

Посмотрите внимательно даже на тех, кто подчас против войны, но по ряду обстоятельств предпочитает стелить соломку перед будущим, решаясь на конфликт с властью, но понимая, что не может рассориться с большинством, которое не только сила, но и голоса избирателей в тумане еще не проявившихся обстоятельств.

И это все закон массовой трусости, формирующей политику, начинающей войны и самоутверждающейся на слабых. И в какой-то степени противостояние сложности и разнообразию в виде простоты, в которую, в конце концов, оказывается нельзя не впасть как в ересь или канон.

Видеоролик по мотивам текста: «Бумеранг агрессивности или неминуемое возмездие».