Как может закончиться война в Украине и как меняется отношение к ней российского общества? Это один из принципиальных вопросов, и не случайно, ответы на него разнятся в зависимости от нынешнего положения отвечающего и его планов на будущее.

Медуза опубликовала интервью с Кириллом Роговым, в котором он в очередной раз заявил о недоверии к цифрам социальных опросов о поддержке войны (а эти цифры после начала мобилизации понизились весьма незначительно), обозначая неудобный для себя результат вынужденным консенсусом. Хотя один из самых авторитетных социологов России Лев Гудков неоднократно и с нарастающим раздражением критиковал сторонников недоверия к цифрам соцопросов (прежде всего «Левады-центра»), фиксировавших подъем поддержки войны в Украине с 65% до 83% в марте, и незначительное падение до 75% в сентябре после объявления мобилизации.

Гудков опровергает концепцию вынужденного консенсуса и страха опрашиваемых перед полстерами, с нескрываемым раздражением констатируя, что люди не боятся отвечать, а весь этот тезис «о неискренности опрашиваемых высказывают те, кто ничего не понимают и не знают ни предмета социологии, ни нашего ремесла». Для Льва Гудкова, подробно и неоднократно объяснявшего, как проводятся опросы, как устанавливается контакт с опрашиваемым и объясняется ему полная анонимность этих опросов, попытка из раза в раз опровергать данные соцопросов — это просто вид неприятия неудобной информации, и в общем и целом понятно, почему. Почему большинству постсоветских либералов выгодно интерпретировать российское общество, которое поддерживает войну не по убеждениям, а из страха. Это позволяет не терять непосредственного контакта с этой частью российского общества и полагать ее потенциально готовой поддержать политиков либерального толка в будущем.

По сути дела вся концепция Рогова зиждется на фигуре Путина, подмявшего под себя в разной степени лояльные элиты и страхом репрессий загоняющего общество в войну. При множестве оговорок никакого выхода из войны при живом Путине Рогов, олицетворяющий мнение прогрессивных постсоветских либералов, не видит. Однако во многом это следствии концепции войны и влияния ее на общество, которая, конечно, не является единственной.

Есть и другие способы объяснения входа и выхода из войны, вне зависимости от того, тоталитарный, авторитарный или демократический режим войну ведет. Существует концепция накапливаемой агрессивности, которая в определенной мере и продуцирует поддержку войны. Об этом в том числе писал Валерий Ронкин, анализируя необычайную экзальтацию при объявлении Первой мировой войны в России, которую поддержало в том числе почти все образованное сословие российской интеллигенции, кроме большевиков, имевших принципиально иной взгляд на войну, именуемую ими империалистической.

Экзальтация, которая имела место при объявлении войны не только в России, а во всех странах, где она объявлялась, и все, в том числе социалисты, не говоря об интеллектуалах, тут же отказывались от своих предыдущих политических концепций и становились певцами очистительного пламени войны. И это понятно, если интерпретировать агрессию, копившуюся в душе по примеру спермы при многолетнем воздержании. Война освобождает от давления агрессивности, как половой акт от давления похоти. И периодичность войн, в том числе мировых, есть в определённом смысле круговорот агрессии и исхода ее.

Ронкин подробно объяснял механизм реализации этой агрессивности, которая окрашивает принятие войны в цвета патриотизма и блаженного переформатирования нации, приобретающей тот смысл, который она якобы теряет в мирное время. И хорошо понятен механизм дальнейшего течения войны, когда возможность выплеснуть агрессию начинает встречаться с ощущением выхолощенности. Когда запас накопленной агрессии истощается, а война тем временем оборачивается теми последствиями, без которых она не может существовать – потерями, похоронками и гробами с погибшими. Какое-то время эти два противонаправленных процесса сосуществуют вместе, пока бумеранг войны в виде смертей близких и самих участников войны не приобретает характер системы. И тогда возникает движение пацифизма, отвергающее войну, и стремление воевать естественным образом глохнет, оборачиваясь своей противоположностью.

И этому процессу подвластны все, кстати Рокнин, показывая, как бумеранг агрессивности возвращается трупами погибших и искалеченными телами раненых, что привело к оскудеванию военного психоза во всех странах, кроме России. В которой агрессии (из-за отсутствия возможности для ее канализации, на которые монархия не могла согласиться) было скоплено настолько много, что понадобился дополнительный инструмент освобождения от агрессии в виде не менее жестокой Гражданской войны. Но и она не полностью израсходовала производство конвейера агрессии в русском обществе, и то, что именовалось сталинским террором или сталинскими репрессиями стало во многом дополнительным, уже чисто русским способом освобождения от агрессия и обретения себя в объятиях пацифизма и гуманизма.

И здесь ни Путин, никакой другой политический лидер не в состоянии противостоять этому круговороту агрессивности, и каким бы ни был страх его репрессий, по мере израсходования агрессии (а она, как мы видим, расходуется постепенно: сначала в виде добровольцев, в которых она очевидно зашкаливает, потом уже мобилизованных, которые идут в армию, потому что в обществе запас агрессивности еще очень высок и оно комплиментарно интерпретирует войну), но замена агрессивности (в виде имперской и великодержавной идеологии, Русского мира и так далее, формы не столь важны) пацифизмом неизбежны. И Путину или любому, кто сменит его на этом посту, противопоставить этому круговороту будет нечего.

Теперь почему Рогову удобна та концепция, которая базируется на недоверии к цифрам соцопросов о поддержке войны российским большинством. Почему он периодически призывает не относится с высокомерием к тем, кто еще поддерживает войну, но делает это исходя из собственной социальной позицией, в которой противопоставление себя и своей позиции государству является неприемлемым разрывом с прошлым и настоящим. Потому что он выражает интересы тех постсоветских либералов, которые более-менее безбедно и вполне комфортно существовали при путинском режиме до войны, и хотели бы получить поддержку избирателей после нее, когда именно это большинство и будет определять лицо политических конфигураций послевоенной России. А политик вынужден льстить своим избирателям, иначе они за него не проголосуют. То есть концепция Рогова не столько научная, сколько политически ангажированная, что отнюдь не означает отказа в праве на ее существование, но с теми оговорками, которые делает тот же Лев Гудков.

Кстати, именно социальные опросы способны фиксировать как накопление агрессивности, так и исход ее и замену тем, что именуется пацифизмом. Это параметр, который обозначается в соцопросах как уровень тревожности. Рост ощущения тревожности и есть тот показатель израсходованной агрессивности и страха перед бумерангом похоронок и грузов 200. И именно этот процесс и является доминирующим способом достижения временного выздоровления от того, что именуется агрессивным имперским или великодержавным синдромом. И война закончится только тогда, когда бумеранг в виде встречного потока идущих на войну и возвращающихся с нее в цинковых гробах уравновесится.

В этот момент пригодится и Рогов вместе с постсоветскими либералами, которые попытаются превратить тех, кто в войне разочаровался, в своих избирателей. Но никак не раньше.

Поддержка Украины в войне с Россией, где Украина — жертва неспровоцированный и жестокой агрессии, не означает поддержку всего, что происходит в Украине. Там продолжают жить разные люди, с разными политическими убеждениями, как вполне либеральными, так и крайне националистическими. И то, что они все оказались жертвами варварской путинской войны, не означает принятие любых политических платформ. То есть своеобразное неразличение лиц, слипающихся в один комок жертвы, глубоко ошибочно.

Но я сейчас об одном проявлении крайнего украинского национализма в виде толп русскоязычных и истеричных тёток, носящихся по русскому сегменту различных соцсетей (преимущественно фейсбуку) с яростными комментариями наперевес и оставляющих длинные и эмоциональные выкрики по любому поводу. Они одновременно требуют запретить русский язык на Украине и пишут по-русски эмоционально невыдержанные комменты, следя за каким-то каноном поддержки Украины. И взрываясь крикливыми проклятиями, если этот канон нарушается.

Если сравнивать, это больше всего похоже на бабок в российских православных храмах, которые налетали на любого неофита или любопытствующего, забредшего в церковь, чтобы призвать его к ответу: одень платок, не говори громко, здесь не стой, там не трогай, молись правильно. Как местные, как право имеющие.

Словно эти бабки-церберы, необъятное число крикливых русскоязычных украинок (хотя их гражданство, конечно, неведомо), снуют как челнок, сыплющий налево и направо оскорблениями и пожеланиями подохнуть всем русским. Как беззаконные кометы, оставляя за собой след как от напалма в виде гневного комментария. Они всегда куда-то летят, везде успевают, они главные охранители канона, они по-русски с пеной ярости на губах гоняются за всеми русскими, так как те все одним миром мазаны: все имперцы, все враги, всех их нужно уничтожить или по меньшей мере пристыдить.

Казалось бы: если русский язык — язык имперского варварства, зачем вы на этом русском, как на крыльях, мечетесь туда-сюда по русскому сегменту соцсетей и грозите страшной карой всем, кто вам не нравится? Как в анекдоте, они мчаться полчаса за ненавистным спикером, чтобы задыхаясь сообщить ему, что он им безразличен.

Конечно, это знакомый советский максимализм, проявляющийся в форме яростного украинского национализма, но остающийся советским хамством плохо образованных, но крикливых тёток, судящих обо всем свысока, так как Украина стала жертвой жестокой России. 

Да, Украина — жертва путинских амбиций, русских великодержавных претензий, имперского синдрома, который оказался близок слишком многим в путинской России, но крайне правая форма украинского национализма — точно такая же версия советского и постсоветского хамского максимализма, который вреден, прежде всего, самой Украине. Потому что воевать на фронте оказывается нужно не только против русских варваров, но и против себя, наносящих вред имиджу Украины, что оборачивается избыточными дополнительными жертвами. Ибо только кажется что эти церберы в юбках всего лишь истеричные глупые бабы. Они отпугивают, отвращают от Украины и ее поддержки тех, кто ищет в себе силы противостоять Путину. И подрывая эти усилия своей истеричной бранью, распространяемой квадратно-гнездовым способом, они добавляют потери украинской армии, увеличивая число тех, кто думает: чума на оба ваши дома, если так выглядит Украина, то я пас. И вместо сторонника противостояния путинской агрессии просто молча отходит в сторону.

Но что им эта Гекуба соображений по сбережению собственного народа, если они таким образом достигают нервного состояния, похожего на самоудовлетворение и самоутверждение. Миру ли провалится в тартарары, или мне чаю не пить?

Будем цедить слова как цедру. Сегодняшняя российская бомбардировка Украины, безусловно, из серии военных преступлений. И при этом реакция на диверсию Крымского моста, что днем раньше вызвало бурю радости среди украинцев и сочувствующих им. Но обернулась причиной бомбардировок жизненно важной инфраструктуры Украины, прежде всего тепло- и электростанций. Сотни тысяч людей оказались без тепла и света, что наверняка будет причиной смерти многих, а движение по мосту уже восстановлено почти в прежнем размере.

В какой степени диверсия на Крымском мосту была осмысленным шагом? Так как Крымский мост – не просто сакральный символ крымской весны Путина, но и важнейшая магистраль снабжения фронта, то вроде как попытка его разрушить представляется осмысленной. Но здесь все в некотором смысле по совету Галича: начал делать, так уж делай, чтобы не встал. Если бы мост вышел из строя хотя бы на пару месяцев, это реальная помощь фронту. Но вместо разрушения моста – лишь незначительное повреждение, более всего, напоминающее женский укол. Вроде как очень неприятно, но никакого реального ущерба.

Зато ущерб для Украины, причем сразу в нескольких аспектах. Первый – это десятки, если не сотни погибших от ракетного обстрела, и неизвестно какой ущерб от разрушения электростанций в дальнейшем. Второй аспект – гуманитарный и концептуальный. Неслучайно, даже официальный представитель генерального секретаря ООН назвал диверсию против Крымского моста – неприемлемой и отнес ее к разряду эскалации войны. Плюс дающей возможность Путину бомбить те объекты, которые раньше он не решался бомбить. И хотя это все равно является военными преступлениями, но попадающими в разряд ответа, то есть действий с дополнительной и понятной мотивацией.

Можно, конечно, утверждать, что Путину не нужен этот костыль, он без всяких диверсий против Крымского моста разрушал дома и больницы, но раньше он это делал вне каких-либо реальных мотиваций, а тут эта мотивация возникла.

Получается, что на одной чаше весов – недолгая радость от нанесения ущерба путинскому символу крымской весны, а на другой – смерть и разрушения в рамках ответа в очень неприятном аспекте на диверсию против Крымского моста, оказавшейся все лишь символическим уколом.

Понятно, что это не остановит помощь Украине по стороны США и Западной Европы, в том числе потому, что Украина действительно сражается на этой войне не только за себя, но и за интересы самого Запада. Так как обескровливает его опасного и агрессивного оппонента. И хотя по поведению высокопоставленных украинских чиновников, очень быстро от радости по поводу удачной диверсии, перешедших к неуклюжим попыткам перевести стрелки на межвидовую борьбу кремлевских башен, можно предполагать, что реакция на эту диверсию со стороны американцев была критической. Это не уменьшит критику использования ракетных бомбардировок против гражданской инфраструктуры, но ощущение неправильного и неточного шага украинского руководства останется.

Но в чем, собственно говоря, неправильность, если не вдаваться в юридические подробности военных действий? В разнице между диверсией военной инфраструктуры военными средствами и терактом с использованием смертника, что нехорошо, тем более человека втемную, что еще хуже? Но еще более в том, что украинское руководство решило добиться всего лишь символической, но никак не стратегической и военной цели, заплатив за это жизнью собственных граждан.

И здесь стоит сказать не очень приятную, но важную вещь. То, что именно Украина стала страной, которая оказалась в состоянии остановить Путина, зиждется на одной простой вещи: низкой ценности человеческой жизни не только в России, но и в Украине. Да, украинское руководство постоянно утверждает обратное, мол, нам ценен каждый украинец, но на самом деле это, конечно, не так. И когда генштаб американцев и военные эксперты Западной Европы в унисон утверждали, что Украина сможет сопротивляться войскам России несколько недель, если ни несколько дней, они судили по себе. То есть: по той цене человеческой жизни, которая существует в Европе и в Америке. И при этой цене сопротивление превосходящей на порядок военной силе невозможно, гибнуть даже за родину среди американцев и европейцев желающих нашлось бы немного. Стоит вспомнить скорость, с которой подчинялись Гитлеру европейский страны, в том числе – Франция: одно проигранное сражение, и все —  капитуляция. Потому что самоубийственное самопожертвование не входит в арсенал массовой добродетели в ситуации, когда ценность человеческой жизни велика.

И, конечно, для американцев и европейцев готовность Украины к невероятным человеческим жертвам – это с лихвой искупает любую финансовую и военную помощь. Кроме Украины, хотя она в несколько раз меньше России, сопротивляться ее агрессии не смог бы никто, потому что цена человеческой жизни неизмеримо выше.

Можно, безусловно, мерить это самопожертвование по шкале патриотизма, но факт остается фактом: оборотной стороной патриотизма является цена жизни.

Конечно, украинское руководство имеет право не раскрывать цифры собственных потерь и преувеличивать потери противника, так на войне поступают многие. Но можно предположить, что украинские потери огромны и если сопоставимы с российскими, то по максимуму, а не минимуму.

Почему я заговорил об этом после сегодняшней варварской бомбардировки Путиным Украины, что стало ответом на диверсию на Крымском мосту? Потому что это очередное подтверждение того, как низка цена жизни украинцев на этой войне, она меньше такого символического укола, которым явилась эта диверсия. И это – сомнительная, с точки зрения нравственности, арифметика. И я не знаю, кто должен поднимать вопрос о цене украинских жизней, может быть, получившая нобелевскую премию правозащитная организация, но я боюсь, что она на это не решится, слишком велик страх оказаться шагающим не в ногу в общем военном строю.

Смешно ожидать этого и от многочисленных ведущих популярных российских YouTube-каналов с аудиторией от сотен тысяч до нескольких миллионов. Они в унисон праздновали вчера и позавчера и предвещали скорое поражение России после диверсии на Крымском мосту, потому что эта символическая радость очень хорошо продается. Продаётся не сразу за деньги, а за сотни тысяч просмотров, которые могут конвертироваться в деньги или оставаться показателем успеха. Но важно, что вся эта радость –пляска на костях. Да, смерти от российских бомбардировок произошли уже на следующий день, но воспевать ценность женского символического укола, который жители Украины обменяли на свои жизни, сомнительная стратегия.

И чтобы два раза не вставать, скажу еще, что вообще это продуцирование эйфории по принципу мы ломим – гнутся шведы, слишком шибающая в нос пропаганда. Как бы ни были радостны успехи украинцев на харьковском и херсонском направлении, это далеко не победа. Потому что, как справедливо заметил Николай Петров, вспомнив о своей первой профессии географа, Россия захватила 15-17 процентов территории Украины, а украинским войскам удалось пока освободить те же 15-17 процентов от этих самых 15-17 процентов. И это далеко не победа.

Означает ли сказанное, что я призывая украинцев к миру с агрессором? – нет. Так получается, что, кроме Украины, некому нанести путинскому режиму сокрушительное или хотя бы болезненное поражение. Но я понимаю, что даже не за победу, но за болезненное нанесение агрессору ущерба, Украина платит огромную цену. И я вижу, что украинское руководство слишком легко воспринимает этот подвиг самопожертвования и пользуется им, не всегда соизмеряя цель и ее последствия.

И еще было очень огорчительно наблюдать, как получив отлуп от белого вождя из Вашингтона, ослепительно смелые украинские чиновники стали бесстыдно лгать и изворачиваться, пытаясь перевести стрелки в ответственности за диверсию на Крымском мосту на борьбу российских вояк и фээсбэшников. А люди, которые лгут с легкостью мотылька, люди с двойным дном. Они могут быть асы в пропаганде, но не в реальной жизни.

Враги – это далеко не всегда те, кто по другую сторону фронта. Это очень часто и друзья, которые клянутся в верности, хотя на своей позиции зарабатывают и как бы незаметно, почти невидимо, особенно в условиях военной цензуры, понижают ценность жизни тех людей, которые от этого гибнут еще легче и откровеннее.

Сегодня, показывая очередную серию фотографий homeless, снятых как в Downtown Boston, так и в Кембридже, я попытаюсь показать связь между отношением к бездомным и к войне России в Украине.

Если говорить о причинах огромного для цивилизованной страны числа бездомных в американских городах, то это, конечно, давний закон, принятый при Рейгане и закрывший большую часть психбольниц из-за ошибочной идеи, что запертые в больницах люди с психическими проблемами хуже выздоравливают и социализируются и это им вредно: типа, на свободе лучше. Так одномоментно очень большое число психически неуравновешенных людей оказались на улицах и выживают только благодаря обществу.

Но в фундаменте все равно лежит протестантская уверенность, что нет ничего более ценного и роскошного, чем труд и рабского, чем праздность. Именно поэтому к homeless, часто прибегающим к попрошайничеству, двойственное отношение: в рамках протестантизма очень сложно относиться с уважением к тому, кто не видит, что магистральный путь в рай это работа.

Да, вектор политкорректности требует уважения к любому выбору, поэтому для бездомных устраивают приюты, дают возможность вернуться в социум, помогая деньгами, в места скопления бездомных, как в парке Boston Common, привозят горячую еду, постоянно устраивают раздачу вещей и почти всего необходимого. Но так как у очень многих проблемы с наркотикам и психикой, бездомные как нос белого катера проходят по преимуществу мимо попыток им помочь и гибнут откровенно, не взирая ни на что.

И, однако, есть несколько штрихов, на которые я бы обратил внимание: вот, возле фонтана, где полно туристов и, следовательно, моих клиентов, стоит полицейский и со спокойным добродушием ведет беседу с бомжом, чья яркость и экспрессия есть функция уровня страданий. В России полицейский смотрел бы на такого персонажа с суровым государственным неодобрением и начальственным презрением, а тут страж закона беседует совершенно на равных с человеком, именно сейчас летящим как монетка в фонтан, в разверстую пропасть. И ни одного знака неуважения или превосходства, хотя уже сама внешность этого бездомного – вызов и разрыв правил социального равновесия. И именно здесь я начну строить мост с войной.

Потому что я не буду делать вид, что не вижу доли ответственности за происходящее в Украине в позиции Америки. Не вдаваясь в предысторию, хотя и там есть косая американская тень, в самой структуре войны есть та двойственность, которая очевидна. Да, демократическая администрация Байдена не просто помогает Украине выстоять, без американской помощи сопротивление агрессии России, скорее всего, было бы сегодня не более, чем партизанским. Но это, конечно, не только помощь слабой жертве агрессии, но и принципиальное нанесение ущерба геополитическому противнику. Потому что эта война, приведя к огромному разрушению Украины, обескровливает опасного и непредсказуемого противника, который выйдет из этой войны настолько ослабленным, что долго не сможет представлять из себя опасность и кидать-колотить великодержавные понты. Да и с большой вероятностью маятник в двухтактном двигателе русской культуры качнется в обратную сторону, и Россия неизбежно понесется в вихре отрицания своего безумного имперского вожделения в сторону нового демократического обновления вместе с удивлением и отвращением к своему отражению в зеркале.

И демократическая администрация Байдена это, безусловно, понимает, и именно поэтому официально объявила о предоставлении дезертирам и противникам войны статуса беженцев. Для тех, кто понимает, это решение, пока только декларативное, но можно не сомневаться, что оно будет формализовано, имеет фундаментальное значение. Русским на протяжении десятилетий отказывали в праве получения статуса беженцев и приравнивание дезертиров к политическим эмигрантам — это огромный и скрипучий поворот руля.

И здесь опять же довольно правильный и перспективный взгляд – путинский режим сегодня враг, да еще с такими крупными тараканами в башке, где давно застрял наган, что ядерная война близка как закат полшестого вечером. Но чтобы не произошло, каким бы сумасшедшим ни казался Путин (впрочем, как и акустика, обеспеченная ему почти всем российским обществом), американцы лучше многих понимают, что и этот морок рано или поздно кончится. И с той Россией, в которую сегодня почти в равной степени трудно верить и прозревать ее очертания, надо будет сосуществовать. И нет лучше фундамента, чем помощь ее принципиальным (или только вынужденным спасть себя) диссидентам в непогоду. Потому что дезертиры – диссиденты, спасающиеся от грома и молнии, и Америка знает, что делает, когда протягивает им руку. Россия настолько большая, что даже после операции по вырезанию опухали, радио- и химиотерапии, она останется большой и лежащей только временно в обмороке от изнеможения, от которого рано или поздно оживет.

Конечно, многое зависит от выборов, в том числе ноябрьских. Эскапада Илона Маска, по сути дела вставшего на сторону понимания претензий России, этого во многом республиканская фича. И если в ноябре демократы проиграют и Сенат, и палату представителей, Байдену будет намного труднее наполнять конвейер вооружений, позволивший Украине от обороны перейти к массированному наступлению. Республиканцы непрерывно стонут, что у Америки полно своих проблем и нужно помогать Монтане, Техасу и Вайомингу, а не Зеленскому. Но в любом случае, по крайней мере, еще два года каденции Байдена, даже при противодействии республиканцев, вполне достаточно, чтобы закончить войну на восходящей гамме, то есть с той точки, где спуск России к повороту на 180 градусов будет, возможно, виден. Или угадываться. Вон там, видите, где река, кажется, делает вираж.

«Путин в истерике! Путин в бессильной ярости! Он полон страха, это агония! Его речь – набор штампов, апофеоз глупости!». Такими заголовками пестрит русскоязычный интернет, реагируя на официальное присвоение Путиным 4-х украинских областей и речь по этому поводу в Кремле. Понятно желание успокоить своих читателей и слушателей, занять доминирующую позицию по отношению к путинской аннексии, показать себя аудитории, состоящей из растерянных российских либералов и ограбленных украинцев, человеком, который сверху вниз смотрит на кремлевскую возню каких-то мелких букашек.

Понятно, что все эти реакции спровоцированы Путиным и его речью, но они никак не менее далеки от реальности, чем путинская тридцатипятиминутка в Георгиевском зале. Если пытаться найти противовесы той пропасти, в которую Путин увлекает Россию, а вслед за нею почти весь мир, то их на данных момент только два. Это успехи украинских войск под Лиманом, расширяющие харьковское наступление, и лица путинских сановников, с ужасным напряжением и мрачностью выслушивавшие речь своего лидера. Да, после речи они разразились ритуальными аплодисментами и всеми силами пытались обнаружить радость и восхищение. Но если они и были чему-то рады, то тому, что все оказалось страшно и безвыходно, но пока еще не так страшно и безвыходно, как могло быть.

Они безусловно боятся и вряд ли одобряют то постепенное сползание в пропасть, которое их затронет в первую очередь. Их тяжеловесная мрачность, в которой ожидание ужасного и непоправимого было отпечатано в морщинах и лицевых складках, очень важный источник хоть какой-то надежды. Ведь все остальное в равной степени безнадежно: Путин в очередной раз продемонстрировал, что на любые трудности он отвечает эскалацией, но в ситуации украинского наступления вариантов этой эскалации остается немного.

И его речь в Кремле вполне этому соответствует. Те, кто фиксируют какое-то обрушение личности и вообще беспомощность, упускают, возможно, тот факт, что, начиная с мюнхенской речи, все выступления Путина варьируют одну и ту же тему противостояния с Западом. И разница вчерашнего выступления Путина и его предыдущих попыток объяснить, что он, собственно говоря, хочет и чему противостоит, заключается только в изменении пропорции между тем, на что Путин только намекает и тем, что он вынужденно обнажает.

Если говорить о риторическом аспекте речи Путина, то он состоит из выведения из тени намеков, которые он использовал все эти 15 лет. И если говорить о трансформации и изменениях, то они состоят только в пропорции того, что он еще скрывает к тому, что вынужден открывать в ответ на изменяющуюся реальность.

Если представить себе выступления Путина – возьмем такой мужской вариант — как кружку пива, то разница между всей последовательностью его речей состоит в разной пропорции пены и самой жидкости. Мюнхенская речь почти полностью состояла из пены, и в ее структуре, ее облаках только подразумевались те претензии, которые из года в год обнажались отчетливее. И его последняя речь по поводу присвоения Россией украинских территорий почти обошлась без пены, хотя пена, ее неопределенность, ее подразумеваемость как раз наиболее сильная часть. Потому что намек и скрытая угроза куда более сильный риторический прием, чем обнажение этих угроз.

Но помимо пены и самого пива на дне постоянно угадывался и угадывается сегодня какой нерастворимый осадок, его узор, который-то и есть реальность. Но Путин вынужден был обнажать его, хотя его сила именно что в скрытости, в тайной угрозе. Потому что когда Путин обнажает эти угрозы, упреки Западу, они выступают обнаженными и незащищенными и совсем иными, чем когда они угадывались. Так всегда бывает, если тайное становится явным, и это явное далеко от той силы, которая, казалось бы, играла на глубине и казалась огромной.

Если же представить речь Путина не как кружку пива, а — возьмем женский вариант — как ожерелье, то опять же, начиная с мюнхенской речи, Путин нанизывает на красную нить некоторую последовательность упреков и оправданий. Они точно так же вынуждено выступают из мрака намеков и обнаруживают свою ограниченность, которую многие назвали штампами. Но это просто последовательность уколов разной степени болезненности, однако нанизаны они на одну тему, которая более всего близка антиколониальному пафосу.

Как и все остальное, перелетая из тени в свет, они моментально бледнеют и схематизируются, засвечиваются как фотопленка и противоречат друг другу. Потому что Путин пытается собрать воедино все какие бы то ни было ранее звучавшие упреки Западу от бомбардировок Дрездена во время войны с Гитлером (Гитлер тут становится как бы предтечей, что вряд ли Путину хотелось) до ядерной бомбардировки Хиросимы в конце войны с Японией. От пасов европейским правым с их борьбой против либеральной толерантности до вполне левого месседжа о колониальной экспансии Запада.

Каждый из этих упреков в той или иной степени рационален и может существовать в том или ином дискурсе, но Путин нанизывает их как бусы, демонстрируя то, что именуется варварством. Ибо соединяет их вместе, надеясь, что они обретут единство при нанизывании их на нить антиколониального пафоса. Но это не паника или агония, хотя здесь есть и большАя доля безвыходности положения, в которое Путин завел себя, решив обнажить то, на что ранее только намекал. И выяснилось, что в реальности все не так.

Нет сокрушительной мощи русской армии, которую далеко не самая сильная украинская армия отчетливо спустя полгода теснит и порой обращает в бегство. Нет могущества великой державы, якобы построенной Путиным, так как все это могущество оказалось бумажным тигром, переполненным кишечными газами, под которыми есть реальность, и именно эта реальность позволила захватить четыре украинские территории. Но уже понятно, что при той военной, технической и финансовой поддержке, которую Запад и, прежде всего, Америка Байдена оказывают Украине, России не справится с наступающими украинцами конвенциональным оружием.

И именно это Путин говорит в своей речь вполне отчетливо и как бы грозно, так как эта угроза, угроза ядерного нападения, тактического или стратегического, пока находится в области скрытого и, значит, потенциально сильного и неизвестного. Однако анализ всей последовательности путинских речей, начиная с Мюнхена 2007 года, показывает то, что Путин вынужден обнажать, переводить из состоянии неопределенного и потенциальной силы как бы на свет божий, и это обнажение, конечно, признак слабости.

В принципе у Путина осталось только два шага. Или мобилизация, которая из частной будет превращаться во всеобщую и тотальную, позволит остановить украинское продвижение и зафиксировать на том или иной уровне границы своих завоеваний. Или ему придется переходить к неконвенциональному оружию, и он, конечно, решится на это, ибо поражение для него намного страшнее ядерного апокалипсиса, ибо он меньше позора, символического банкротства и лишения власти с ними связанного.

И в этом смысле остановить Путина может только то, что скрыто за мрачной напряженностью и безнадежностью восприятия его речи его же приближенными и сановниками. Понятна гамма их переживаний: крах России на украинском фронте равен потери ими всего, что было накоплено за эти двадцать лет. Более того, вместе с потерей состояния они неизбежно потеряют положение, возможно, свободу, если ни жизнь. И понятно, на каких качелях они находятся. На одной чаше сокрушительные кары, которые обрушит на них Путин при обнаружении нелояльности, на другой: никак не меньшие кары со стороны нового общества, которое возникнет после Путина, где они, как помощники и соратники того зла, в которое превратится все это без крыши Путина, будут почти наверняка уничтожены, если только сами не станут инструментом отрешения Путина от власти.

Нам совершенно не обязательно им сочувствовать, но стоит понимать, что украинское наступление, которое нами, естественно, приветствуется, есть неумолимое движение в сторону ядерного апокалипсиса, помешать которому могут только те обладатели мрачных и уже не на шутку напуганных физиономий путинских сановников. А о нанесении символическим Западом высокоточного удара по русскому диктатору не стоит даже думать – это невозможная и нереалистичная мечта, как и принятие Украины в НАТО. Что, конечно, возможно, но только при тотальном проигрыше России, что просто зафиксирует украинскую победу.

Но и на Западе, конечно, понимают, что украинская победа – это прямой путь к апокалипсису, и, значит, единственная надежда — мрачность и безысходность Георгиевского зала во время прослушивания путинской речи.

Здесь зарыта собака, здесь находится иголка, что спрятана в яйце, утке, сундуке на дереве: но все равно источником жизни оказывается движение к смерти в виде наступления украинцев на путинское войско, но дерево – путинская иерархия власти, а утка – те самые путинские иерархи, которые могут попытаться раздавить яйцо и сломать иголку, но это будет одновременно и их смерть с большой долей вероятности.