Поучительно, что россиян, бегущих от мобилизации с неизбежной перспективой убивать и умирать в Украине, принимают исключительно азиатские страны (Казахстан и Монголия) и южные республики (Грузия и Армения). То есть те, чьих граждан русские презрительно называли черножопыми, чёрными, чурками. И кому отказывали в праве на аренду квартир, указывая, что квартира сдаётся только людям со славянской внешностью. И именно эти, как выяснилось, незлопамятные и мудрые «чурки» проявляют сочувствие и понимание, спасают россиян, бегущих от своего безумного царя-султана, решившего разжечь мировой пожар их руками. А вот братья по христианской вере из числа западных соседей, напротив, решили именно в этот момент припомнить русским все их грехи, которых действительно немало, воплотив правило: сын за отца отвечает. Раз ваш дедушка нас оккупировал и лишал свободы и жизни, мы отыграемся на сыновьях и внуках по правилу кровной мести. Перверсия. Не суди по вере, суди по делам.

Уже несколько раз я подвергал критике позицию российских либералов оппозиционного извода, которые после начала агрессивной и жестокой войны в Украине, начатой Россией, оказались на Западе из-за опасений репрессий от путинского режима. И здесь, в положении новых эмигрантов, всегда неустойчивого и неопределенного, продолжили свою журналистскую или аналитическую деятельность.

Мои претензии, возможно, кому-то казались избыточными, но моя критика была направлена на то, что практически все без исключения новые (или старые, то есть уехавшие до начала войны) политические эмигранты в своем анализе или своих журналистских репортажах всесторонне и последовательно критиковали путинский режим за войну и при этом тотально отказывались от анализа или критики как позиции Запада, так и Украины.

В этой ситуации ампутированного анализа, в которой критике подвергалась только одна сторона, все эти многочисленные тексты, репортажи и интервью с неизбежностью превращались в антироссийскую пропаганду. И в условиях продолжающейся жестокой войны, в которой статус Украины как жертвы неспровоцированной агрессии не оспаривался (не оспаривается и мной), многие, возможно, не видели в этом большого греха. Да, в минусе интеллектуальная честность и то, что понимается под облаком по имени профессионализм, но когда говорят пушки, музы, в том числе из отряда журналистики и аналитики, молчат. Или говорят, но повернув голову только в одну сторону.

Понятно, что во время войны меняются все ее участники, как агрессор, так и жертва: политические изменения в России стремительно превращали ее во все более репрессивное государство, уже не столько авторитарное, сколько тоталитарное и карающее всех, кто позволял себе мнение , отличное от официального, на войну, именуемую здесь специальной военной операцией. Отслеживались и анализировались все этапы этих изменений, от влияния глобальных западных санкций на экономику России до перестановок в военном российском руководстве. И, конечно, мельчайших подробностей на украинском фронте, благодаря, например, филигранной работе CITРуслана Левиева, работавшего по открытым источникам, что позволяло отслеживать как ситуацию на фронте, так и движение составов с военной техникой по территории России и снабжения российских войск на растянувшейся на сотни километров линии военного противостояния.

Менялась и Украина (это были изменения политического климата, расстановки политических сил), в которой оппозиция, не обязательно пророссийская (пророссийская почти мгновенно после начала войны была по сути дела объявлена вне закона), но и занимавшая не менее патриотическую позицию, как тот же бывший президент Порошенко и его окружение, которое более чем осторожно (что понятно во время войны) критиковало политику правительства Зеленского, пока почти полностью не замолкло. Менялся  и сам Зеленский, который медленно двигался от позиции героя нации, проявившего мужество, сплотившее страну в ситуации агрессии в самые трудные первые дни, недели и месяцы войны, до отчетливо, хотя и естественно проявляющихся признаков авторитарности, что многими оценивалось как естественная концентрация сил и власти в условиях войны и отсутствия серьезной критики со стороны оппонентов.

Менялось и украинское общество, под влиянием жестокой войны России становившееся все более сплоченным и националистическим, что помогало противостоянию агрессору и влияло на всю политическую обстановку и все политические силы, в том числе аппарат президента и его правительство.

Понятно, почему новые политические эмигранты как журналисты, так и аналитики избегали не только критики, но и анализа изменений украинского общества и его политического руководства, страх обвинений в работе на врага, то есть на путинский режим, если те или иные характеристики или оценки не понравились бы украинскому руководству, был реальный. Примером могли служить болезненные реакции на критику Украины со стороны западных правозащитных организаций или журналистов расследователей из тех  The New York Times и The Washington Post. Результатом стало явление, в какой-то мере естественное для войны, когда позиции врага, то есть России, превращались в полюс зла, а позиция Украины, как жертвы, в полюс добра и святости, что, конечно, не так и не только потому, что ошибки и преступления в том или ином виде неизбежны во время войны со всех сторон.

Все выше сказанное в общем и целом было характерно для тех этапов войны, которые начались с вторжения российских войск 24 февраля и до 21 сентября, когда Путиным была объявлена частичная мобилизация, формулировка и описание которой предполагали на самом деле продление, пролонгацию этой мобилизации до любого момента в будущем и любого объема мобилизуемых от полуофициальной цифры в 300 тысяч до куда более вероятных 1 миллиона или даже 1 миллиона 200 тысяч по информации Новая газета. Европа и Медузы, соответственно.

Эта мобилизация резонно откладывалась Путиным и его режимом из опасения, что прямое вовлечение в военные действия масс людей, ранее смотревших на войну только по телевизору, сможет радикально сказаться на отношении к российскому режиму. И совершенно естественно стала первая реакция на объявленную мобилизацию, которая по российской привычке ничем не напоминала объявленные цифры, призывали и людей куда более старшего возраста, чем обещали, и безо всякий военных специальностей, что привело почти к паническому бегству не желающих ехать на фронт, чтобы убивать и умирать, тысяч, десятков тысяч молодых мужчин уже в первые же часы и дни после объявления мобилизации.

И тут выяснилось, что помогать в отказе ехать на фронт готовы очень немногие. Были открыты южные и восточные границы с Грузией, Арменией, Казахстаном, Монголией, а вот границы европейских соседей России со стороны Балтийских стран, Польши и Финляндии, напротив, только закрывались, совершенно не желая помогать дезертирам, отказывающимся ехать на украинский фронт. Это была инерционная политика, во многом инициированная президентом Зеленским в его известном интервью газете The Washington Post, в котором он призвал не только не пускать россиян в Европу, но аннулировать им ранее выданные визы и вернуть их обратно в России, какими бы убеждениями они не обладали. По формуле «Какими бы ни были россияне». Идея была в том, что возвращенные обратно, очевидно, должны были создать дополнительное напряжение в обществе, что могло было снять или снизить напряжение на фронте.

На этот призыв отрицательно или очень осторожно отреагировали в США и в Западной Европе, не видя, как такое избирательное толкование общепринятых прав может помочь Украине, но непосредственное европейское окружение России восприняло эту идея с энтузиазмом, и за несколько недель западные границы России по сути дела оказались на замке.

И хотя обозначение желающих вырваться из лап путинского режима как туристов (так как большинство пытался выехать по туристическим визам, как слишком легким для получения), что очень понравилось премьер-министру Финляндии, несколько раз повторившей, что туризм в Европу – не право, а привилегия, на деле оборачивалось невозможностью использовать для бегства именно западные границы. Понятно, что от этого запрета, прежде всего, страдали не путинские чиновники и их семьи, которым не трудно было платить больше за визы и дольше ждать ее получения, а те, кто пытался спасти свою жизнь.

Однако ситуация принципиально изменилась после объявления мобилизации: тысячи, если не десятки тысяч молодых мужчин, желая избегнуть отправки на фронт, рванули на дальние границы на юге или на востоке, везде образовались многокилометровые пробки из машин, российские пограничники на первых порах не препятствовали выезду мужчин, а только расспрашивали их о военной специальности и мобилизационных обязательствах, довольствуясь устными пояснениями. Но можно не сомневаться, что в самом скором времени эта ситуации изменится, и границы будут перекрыты для потенциально военнообязанных. И это, скорее всего, произойдет сразу после подведения итогов фальшивых референдумов на оккупированных Россией территориях Украины.

В этой ситуации поведение западных соседей России, не желающих делать скидки для бегущих от мобилизации и специально объявляющих, что дезертиры не будут получать право не въезд даже при наличии шенгенской визы, эта ситуации моментально приобрела характер катастрофы. Какие бы ни были опасения по поводу тысяч российских дезертиров, среди которых вполне могли быть и внедренные агенты ФСБ, и давние сторонники Путина, пока он позволял смотреть на свои войны по телевизору, какой бы мрачной не была история отношений этих стран, много потерпевших в разное время от экспансии России и ее оккупации, действие западных соседей России полностью соответствовали интересам Путина. Они закрыли шлагбаум перед носом его дезертиров, облегчая его режиму отправку их на войну во все увеличивающемся количестве.

И никто не попытался объяснить Балтийским странам, Польше и Финляндии, что их поведение сомнительное, и пока они закрывали свои границы для якобы туристов, а на самом деле беглецов из путинского ада, но после объявления мобилизации стало ужасным.

Кто, собственного говоря, должен был заниматься интересами этих людей, кто должен был объяснять публично и громко, что это не туристы, а люди, отказывающиеся ехать на войну убивать и умирать? И даже если они были в прошлом крымнашисты и путинисты, став дезертирами, они предавали и ослабляли путинский режим, наносили ему существенный урон. Конечно, не Путин со своим министерством иностранных дел должен был объяснять необходимость открытия гуманитарного коридора для российских беженцев от войны. И кроме как уехавших политических эмигрантов, это было сделать некому. Но они предпочитали собираться на свои съезды и конференции, образовывать игрушечные антивоенные комитеты, которые больше всего напоминали дележ шкуры неубитого медведя и попытки застолбить себе место во власти в послепутинской России. Но беда тысяч и десятков тысяч, а в перспективе сотен тысяч россиян, которые отказывались ехать на украинский фронт и мечтали вырваться из замкнутого круга, в том, что они оказались никому не нужны.

Никто не возвысил свой голос, никто не воспользовался своим авторитетом, чтобы защитить собственных граждан, бегущих от Путина, никто не захотел объяснять Балтийским странам, Польше и Финляндии, что их позиция с закрытием границ бесчеловечна. Разве что Германия объявила (пока на уровне декларации), что российские дезертиры, бегущие от войны должны получить право на убежище и защиту, призвала разделить эту позицию другие страны ЕС. Но у западных соседей России слишком сильны обиды на нее, вполне справедливые, но они отыгрываются сегодня не на Путине, которого боялись, пока он был силен, а на тех, кто бежит от него, что на благо не только им, но и Украине, так как чем больше будет дезертиров, тем меньше новых солдат появится на фронте.

Но ни в одном из новых и старых либеральных эмигрантских СМИ не появилось ни одного материала, объясняющего европейским соседям России, что их поведение антигуманно. Конечно, многие из этих эмигрантов находятся на птичьих правах, в том числе в тех же Балтийских странах, и критиковать их политику им как бы не с руки. Но ведь больше некому. Некому защитить право на жизнь десятков, если не сотен тысяч молодых людей, бегущих от войны.

И хочу назвать поименно хотя бы некоторых. Вот возникли новые СМИ такие как Новая газета. Европа или YouTube-каналы Популярная политика бывших соратников Навального, Ходорковский live, по имени владельца ресурса, продолжила выходить Медуза, возобновил свое вещание Дождь. Появились новые аналитические ресурсы такие как Re: Russia и Insider. И ни на одном из них не вышло ни одного материла, защищающего интересы наших сограждан, бегущих от войны через монгольские или казахстанские границы, куда их пока пускают, а те, что рядом, рукой подать, закрыты на амбарный замок.

А как на счет видных интеллектуалов, каждый день дающих по несколько интервью разным СМИ, почему они не пытаются хоть как-то помочь соотечественникам?  Это и Сергей Медведев, имеющий трибуну в виде передачи на радио Свободе, и такие вчуже вполне симпатичные аналитики как Александр Морозов, Кирилл Рогов, тот же Кирилл Мартынов, главред Новой газеты. Европы или же Валерий Соловей, благо есть опыт дипломатического обихода. Понятно, что про Дмитрия Орешкина, ставшего профессором в Риге, говорить бессмысленно, кто захочет плевать против ветра. А про другие публичные персоны типа Невзорова, Белковского или Евгении Альбац вряд ли нужно упоминать, там уровень самовлюбленности такой, что призывать думать о других просто жестоко.

Я не знаю, какое финансирование у Дождя, Медузы или Новой газеты. Европы, может быть они на подсосе у той же Прибалтики и требовать от них человечности бесчеловечно. Но тут вот какое дело, ведь почти все они еще в положении статусных либералов при Путине вполне умело сочетали либерализм и с уважением власти вассала. Но повернув не на 180, конечно, градусов, а так на 90, они точно так же уважают право первой ночи другого вассала, тех западных стран, с которыми ссориться не с руки, ибо они от них зависят. А если не зависят, как Ходорковский или тот же Каспаров с его Антивоенным комитетом, то куда комфортнее критиковать Путина, выражать бесплатное сочувствие жертвам его режима и жертвам жестокой войны в Украине, высмеивать все эти фантасмагорические повестки давно умершим или пенсионерам, многодетным отцам или инвалидам второй группы, никто не призовет к ответу, никто не вызовет на мифологический ковер.

И действительно, ну что такое несколько десятков или сотен тысяч чужих жизней, за которые вы не заступились, но ведь и не обязаны, просто обнажили дефекты профессиональной и человеческой состоятельности, куда удобнее катить себе по накатанным рельсам критики Путина, благо Кремль теперь далеко, и можно спать спокойно.

Текст и видео (в конце текста)

Объявленная Путиным мобилизация – в равной степени катастрофический и закономерный шаг (или этап развития). И не только потому, что формулировка принципов мобилизации позволяет ей стать как всеобщей, так и перманентной.

Проще всего, ее представить в виде пылесоса, в соответствии с инструкцией предназначенного для того, чтобы всасывать мелкую пыль. Однако на самом деле мощность этого пылесоса такова, что он может – и, скорее всего, будет – засасывать все что угодно. И легко представимо, что он засосет всю страну, пропустив и преобразовав ее в соответствии с вроде как понятным, но до конца не сформулированным планом как бы специальной операции, которая точно так же может преображаться от локальной военной (типа, полицейской) компании до мировой войны на полное уничтожение.

Но дабы увидеть это, попробуем сформулировать план Путина без использования терминов ложь и сумасшествие. То есть понятно, можно просто сказать, что Путин – сумасшедший, заставляющий всю страну (да и не ее одну) участвовать в спектакле его мании. Или, что Путин – фирменный лжец, который заставляет очевидную для посторонних ложь принимать за правду и, дабы заставить это делать и окружающих, ведет войну, чреватую всеобщей аннигиляцией.

При жестком, близком к ругани описании происходящего с Путиным и теми, кто верит или делает вид, что верит, или не верит ему, а просто подчиняется, куда труднее понять, почему вообще эта вера и эта инерция возникли и почему, несмотря на очевидные неудачи воплощения этой как бы лжи, наваждение вокруг всего этого не прекращается.

Использование еще одного элемента конструкции – страха как инструмента воплощения мании или лжи в особый вид реальности описывает, конечно, происходящее, но все равно остается нечто, вокруг которого и возник снежный ком, покатившийся с горы.

И волшебный ключик по имени имперский синдром или комплекс великодержавных иллюзий тоже открывает не все двери, а только некоторые.

Поэтому попробуем описать путь овладения Путиным (здесь имя и персональное, и обобщенное, как определенный круг лиц, включенных в зону принятия решений), овладения Путиным внимания окружающего общества таким, каким это общество сложилось к моменту передачи ему Ельциным скипетра и булавы. Что в произошедшем позволяет себя рационализировать, а что остается вне рассмотрения, но при этом представляется принципиальным. Как это увидеть и зафиксировать?

Наиболее точно Путина, как символическую фигуру для русской истории, описывает слово визионер. Причем сразу во многих контекстах. И в контексте рубежа 19 и 20 века, когда термин возник для описания мистика, манипулятора, работающего с практиками измененного психического состояния, близкого к трансу. И куда более позитивная версия этого термина для обозначения современного деятеля, обладающего предвидением, особым ощущением будущего, не важно в области технологий, моды или политики. Если посмотреть на этапы реализации Путиным своей политики, то они на самом деле общие, начиная с первых шагов по созданию символов видения им будущего как такого состояния, которое способно исправить ощущение поражения, неудачи, банкротства, возникшего у ряда представительных слоев российского общества после перестройки. До уже вполне отчетливых шагов по воплощению этого будущего в виде локальных войн, им начатых и продолжающихся сегодня в Украине.

Если задаться вопросом, каким образом Путину удалость подчинить себе большую страну и заставить ее поверить в его визионерские представления, то надо отчетливее представить структуру его визионерства и увидеть, как эта структура повторяет себя во всех элементах конструкции, сооруженной и сооружаемой Путиным. От его возвращения музыки советского гимна до объявленной вчера мобилизации. Ведь в гимне, казалось бы, была возвращена только музыка, а слова были видоизменены, дабы соответствовать историческому моменту. Но это ровно так же, как с мобилизацией, вроде бы представляется вполне конкретная вещь, но такая, чтобы ее можно было сжимать или расширять до разрыва (хотя что такое этот разрыв, надо будет сказать отдельно).

То есть предложение Путина (или серия последовательных предложений) всегда представали в виде визионерской реальности, в которой вроде как присутствовала и реальность, понятная многим или большинству. Но всегда вместе с принципиальной неопределенностью резинового, что ли, свойства. Неопределенностью, предполагающей расширенное толкование с берегами, пропадающими в тумане.

То есть путинское политическое предложение всегда состояло из этих двух частей – актуальной и перспективной. И если актуальная была всегда приспособлена к историческому моменту, то перспективная столь же явно была такой, чтобы ей соответствовало символическое толкование без определенности, но с понятной для адресной аудитории перспективой.

Именно поэтому попытки определить путинскую политику как имперскую или великодержавную, вроде как правильные, все равно оставляют некоторую важную часть его предложения обществу как неопределенную.  И когда это предложение пытаются описать в терминах мании или пропагандистской лжи и манипуляции, то сразу бросается в глаза секуляризация путинского предложения, помещение его в прокрустово ложе позитивизма. В то время как привлекательность путинского предложения и состояло в том соединения конкретики и визионерства, которое очень трудно поймать за руку, если этого не хочет общество, очарованное его визионерскими видениями.

В принципе можно разбирать, деконструировать любые части этой визионерской конструкции, но только стоит понимать, что Путин был точно в таком же обольщении от собственного визионерства как и его близкий круг. Как, естественно, и многочисленные общественные слои, иначе не о чем было бы говорить. Поэтому было невозможно противопоставить этой процедуре обольщения рациональные доводы. То есть эти попытки рационального оппонирования и предлагали разные слои политической оппозиции путинскому визионерству на протяжении всех 22 лет. Будь это юридически точное истолкование ложности обвинения Ходорковскому или второй войны в Чечне – везде оказывалось, что сталкиваются две природы – рациональная в виде оппонирования и визионерская в виде системы толкований.

То есть с точки зрения права, обвинения Ходорковскому были если не ничтожны, то неубедительны, но с точки зрения визионерства, когда формулы обвинения включали в себя символическое продолжение, позволяющее считать Ходорковского не просто уголовником и мошенником, что доказать на языке права было затруднительно, но как бы мишенью для будущего развития визионерского видения. И солидарность с Путиным как раз и состояла не в том, что не слишком сведущие в юриспруденции, была согласны с доводами обвинения. Они были согласны в том, что Ходорковский легко вписывался в контекст визионерского будущего, которое для одних представало в виде реставрации советского образа жизни (без отрицания прелестей капиталистического потребления), для других символом почти классовой справедливости и точно классовой ненависти.

Но главное, что визионерское представление Путина оказывалось удобным фундаментом для оправдания себя и своих стратегий, во многом конформистских, которые были уязвимы с точки зрения рационального взгляда на вещи, но защищены неприступной, прозрачной для одних и непроницаемой для других стеной визионерского преставления о будущем.

Точно так же со всеми другими элементами, будь это непреклонно усиливающиеся репрессии внутри страны и возрастающая степень внешней экспансии, вылившейся в войну в Украине.

Казалось бы, так легко оппонировать этим нелепым эмблемам в виде иностранного агента или борьбы с нацизмом и нацистским режимом. На языке любой конкретики, от языка права до языка, который часто ошибочно называют здравым смыслом (ошибочно, так как это всегда язык прошлого, вчерашнего дня), очевидно, что иностранные агенты никакие не иностранные агенты. Они либо вообще не получали иностранного финансирования, либо это была оплата в виде грантов от общественных и уважаемых фондов или организаций.

Но характерно, что рациональное оппонирование оказывалось неубедительным для почти молчаливого общественного партера, который видел не юридически отточенные определения, а визионерские интерпретации, в которых лицо, решающееся оппонировать общему тренду визионерского представления, отчетливо ощущалось как инородное, враждебное, пытающееся развеять то, что ему представлялось наваждением. И не могло в этом преуспеть, так как сила визионерского представления оставалась непробиваемой для обыкновенной логики и попыток рационализации.

Точно так же Украина, конечно, не оказалась во власти нацистского режима: обыкновенная общественная ситуация бедной страны, в которой противодействовали разные политические силы и идеологии, от вполне демократических до правонационалистических, с сильным влиянием олигархата и той приватизации, которая, как и в России, была проведена сомнительным образом, почти мгновенно сделав одних людей сказочно богатыми, а других хронически бедными.

Но в рамках путинского визионерства, Украина превращалась в некое символическое продолжение движения типа УНА-УНСО, в последователей Бандеры, хотя в процентном отношении число радикально правых до аннексии Крыма вряд ли особо превышало число, среднее для почти любой страны переходного периода. Но визионерская интерпретация Украины как анти-России, прежде всего потому, что она отказывалась разделить с подавляющей частью российского общества визионерское обольщение Путина, была с готовностью принята многими как удобная и вполне комфортная интерпретация всего, что вне как враждебного.

И на этой ноте можно было длить медленное продвижение визионерского обольщения довольно долго, тем более, что медиуму вполне споспешествовал рост цен на энергоносители и, значит, возможность для конвертации визионерства в реальность (в том числе) от повышающегося уровня жизни. И это, казалось бы, второстепенный, но на самом деле принципиальный фактор успеха любого визионера, если его визионерские представления не подтверждаются в той или иной степенью реальности, то они слабеют. Казалось бы, где визионерство, а где реальность, но в том-то и дело, что удачное навязывание визионерских преставлений требует определенного соответствия реальности. И если реальность не соответствует визионерскому вектору, то сам вектор теряет силу, устойчивость движения и дряхлеет.

Путинская политика и состояла в том, чтобы развертывать свои визионерские представления в том соответствии с реальностью, которая им споспешествовала. А если реальность начинала тормозить, как это случилось после грузинской войны или захвата Крыма, то Путин вынужден был искать возможность для такого повышения ставок, чтобы новая реальность опять оказалась в соответствии с его визионерским предложением, и до поры до времени ему это удавалось.

Дабы понять не столько, когда Путин ошибся и его повышение ставок оказалось бессильным перед реальностью, уже не догнавшей его визионерское предложение, это в общем и целом понятно, а почему, почему Путин не смог предусмотреть, что обозначенное им как специальная военная операция грозит сокрушительным расхождением между реальностью и его визионерством? Потому что Путин, скорее всего, был искренен в своей вере в свой визионерский дар, он, скорее всего, реально полагал, что он мессия и его представления безошибочны. И они были безошибочны в том смысле, что вполне соответствовали представлениям о себе и мире большей или доминирующей части российского общества, для которой это визионерство было и самооправданием и самовнушением, и идеологией ресентимента, и воплощением имперских и великодержавных иллюзий. И много еще чем, но самое главное что реальность не расходилась с их доверием медиуму и его визионерскому представлению из репертуара предложенного и с готовностью принятого обществом (без его ничтожной части).

Мог ли Путин удержаться от начала войны, которая и послужила водоразделом между гармоничным сочетанием реальности и визионерства? Мог, если бы он был банальным лжецом, который для удержания власти придумывает какие-то сложные объяснения для простого и понятного наркотического кайфа от почти беспредельной власти. Это тоже есть, но как одна из матрешек в их симбиозе. Но Путин, скорее всего, ничем не отличается от тех, кто поверил в его визионерские представления, и сам верил в них с той же страстью и силой, что и остальные. И понятно, что военные поражения и ход войны, совсем не соответствующий его представлениям видениям, стали для него катастрофой, из которой он привык выходить только одним и тем же способом – повышением ставок. И чем больше реальность будет не совпадать с его визионерством, тем ставки будут повышаться и повышаться, и здесь нет реального предела.

В этом смысле вопрос о применении ядерного оружия – фиктивный. Конечно, несмотря на самоубийственность этого шага, Путин пойдет на него, если других способов повышения ставок не останется. Для него крушение его визионерства, его прогностического видения будущего куда страшнее смерти, не только чужой, здесь он с понятной (и удивительной только для непонимающих его) лёгкостью принимает чужую смерть. Чужая смерть и чужие страдания ничто по сравнению с теми страданиями, которые испытывает медиум, видящий как рушится конструкция его видений.

Понятно, существует множество случайностей, которые не в состоянии предусмотреть ни Путин, ни внимательные наблюдатели за происходящим, от отказа выполнять его решения до того или иного вида госпереворота, на который решиться его окружению слишком сложно. Ибо в процессе поддержки визионерского курса Путина они совершили многое из числа тех поступков, которые легко интерпретируются как военные преступления или преступления против человечества. В какой степени они уже вышли из-под обаяния путинского визионерства и служат уже не ему, а собственному благополучию, вопрос открытый.

Однако объявленная частичная мобилизация, которая на самом деле полностью соответствует визионерской структуре путинского видения, то есть может быть вполне конкретной и действительно частичной. Но ничто не мешает ей стать общей, полной или перманентной, потому что и это заложено в визионерскую формулировку, предложенную обществу.

Понятно, что эта мобилизация – слишком опасный способ повышения ставок, ибо война с ее развеществлением любых визионерских поползновений, патентованный способ окончательного отхода от влияния медиума слишком для многих. Кровь, разрушение тела и смерть несовместимы с визионерством, и Путин это прекрасно понимает. Он как бы одной рукой пытается спасти свое визионерское обольщение, а другой развеществляет, деконструирует его.

И динамика этого процесса уже вполне очевидна, вот только способ выйти из визионерского видения, из роли медиума, скорее всего, для Путина невозможен. И, значит, любое продолжение этой истории не будет неожиданным.