Трудно одобрять убийство молодой женщины, которая тем более находится под давлением авторитета семьи и отца, как вообще трудно формулировать право на убийство кого бы то ни было. Но то, что рано или поздно лишение общества легальной политики и репрессии против всего, что не согласно с войной и авторитарно-тоталитарным принуждением, обернется чем-то подобным, было очевидно.

Если вы лишаете людей возможности отстаивать свои убеждения на выборах, превращая их в издевательство с заранее известным результатом, никак не зависящим от волеизъявления избирателей, то недовольство найдет форму для протеста. Это в большей степени физический закон, нежели какой-то другой: вода дырочку найдет, говорят о попытке поставить рамки для стихии. А политические убеждения только кажутся чем-то эфемерным, они имеют вполне очевидную корреляцию с самоощущением человека, который гибнет либо превращается в идиота (по греческой терминологии), либо ищет выход.

Конечно, русские народовольцы и эсеры, которые находились почти 150 лет назад в похожих обстоятельствах, старались тщательно готовить теракты и не допускать жертв среди гражданских, за пределами их целей. И это почти всегда (но не всегда) получилось.

Убийство дочери философа-пропагандиста, идеолога Русского мира, довольно-таки мерзкого и мне лично знакомого, скорее всего, ошибка. Она может притормозить развертывание террора против путинской власти, но вряд ли отменит другую закономерность: русский человек терпит – в том числе политические унижения — намного дольше и с большим для себя позором, чем другие европейцы, но и жестокость его фирменная такова, что возмещает с лихвой ущерб терпения.

То, что путинский режим не уйдет без крови, что подобие гражданской войны неизбежно и ее формы вполне способны еще ужаснуть даже жестокосердых и обиженных всерьез, это то, что должен был бы понимать политический класс путинской элиты, если бы у них были инструменты для понимания. Этих инструментов, судя по путинской политике, нет, — значит, нет и никаких пределов для восстановления ущерба теми средствами, которые доступны загнанному в подполье обществу.

Об этом третий закон Ньютона: о действии, равной силе противодействия. И похоже уже поздняк метаться.

Видеоролик по тексту «Война как символическая экономика»

Понятно, здесь я могу предложить лишь упрощенное раскрытие темы, но, возможно, и этого будет достаточно для обозначения самого ракурса взгляда.

Начнем с путинской стороны. Обычно, многие, желая уязвить путинский режим, утверждают, что у него нет идеологии. Но, не вдаваясь в подробности, можно увидеть, что у путинского официоза есть некоторый набор взглядов, которые можно называть не идеологией, а как-то иначе, но эти взгляды обладают возможностью их символической интерпретации.

По сути с первых шагов Путин – возвращение гимна, красного флага армии, дело Ходорковского как знак отказа от ельцинского капитализма — предлагал такой информационный продукт с начинкой в виде ресентимента, который интерпретировался как обещание. Обещание вернуть то, чего постперестроечная Россия многих лишила, ощущения причастности к огромной и сокрушительной силе, которую боялись и вынуждены были уважать. В данном случае не имеет смысла раскрывать причину возникновения запроса на восстановление великодержавного величия и как этот запрос связан с ущербностью и невозможностью замены его чем-то другим. Важно, что война, которую начал Путин против Украины, полностью соответствует его обещаниям. И война, особенно пока она не входит в каждый дом, не рифмуется с ощутимыми потерями уровня жизни, а как бы происходит за рампой ежедневности, такая война полностью позволяет символизировать ее в реставрацию имперского величия. И, следовательно, она достигает своих целей.

Конечно, вопрос: что случится, если война прекратится, а масштабных целей достигнуто не будет, и – главное – эти результаты нельзя будет символизировать до уровня сокрушительной победы вставшей с колен империи, этот вопрос продолжает оставаться дискуссионным. Потому что тут дело не в возможностях пропаганды объяснить потребителю реальность символической прибыли от победы. Если это реально не будет конвертироваться в символическое ощущение победы, вся путинская конструкция – от возврата гимна до войны с Украиной – перестанет конвертироваться в символический продукт победы на психологическом уровне.

Поэтому Путин ни в коем случае не будет прекращать войну, ибо конец войны – возможный конец той процедуры конвертации обещаний и намеков, которые потребитель этой процедуры с пользой для своего символического самоощущения потреблял все эти годы.

Но попробуем сформулировать, какой выигрыш получает управленческий класс, класс пропутинских олигархов (а не пропутинских олигархов мы не видим, они если и есть, то молчат, и значит никак не влияют на распределение символических ролей). Понятно, что война при всех реальных потерях экономики и ущерба для личных состояний – это продление мандата на власть и собственность от тех, кто в группе принятия и проведения решений. То есть война – это как бы рискованная максимальная ставка, в общем и целом – последний козырь, потому что, если война кончается и кончается не сокрушительным поражением Украины, то война получает возможность для интерпретации, как огромной символической и стратегической ошибки. И эту ошибку будут конвертировать в свою пользу те, кто сегодня, даже не согласный с войной, вынужден молчать или поддерживать, но ровно до тех пор, пока не появится возможность для конвертации войны в символическую ошибку путинского режима. И, значит, в свою правоту.

Это уже делают те, для кого война стала переходом от одной стадии символической экономики к другой: те, кого называют либералами, кто обладал возможностью конвертировать свое как бы критическое положение в рамках путинского режима с пользой для себя. То есть в позиции, поддерживаемые теми, для кого путинский режим оказался чужим и не предлагающим ничего для конвертации в символическое самоутверждение.

Если говорить о наиболее заметных фигурантах, то это эмигрировавшие журналисты либеральных СМИ, так как резонно увидели возможность для такой интерпретации войны, которая позволяла повышать самооценку у потребителей своей интерпретации и, значит, платить за соответствующий информационный продукт.

Здесь, однако, обнаружились проблемы, вызванные тем, что далеко не все в тех странах, в которые они эмигрировали, согласны с их интерпретацией войны, участия и роли в ней России как таковой и различных групп российских граждан. То есть интерпретация своей деятельности как героической, просветительской и восполняющей лакуны в информации вроде как на стороне западной коалиции помощи Украине почти сразу встретило сопротивление со стороны другой стороны войны, украинских граждан и сочувствующих им в странах Балтии, Польши и других европейских государств.

Начнем с украинцев. Понятно, что их символическая интерпретация войны не является полной противоположностью интерпретации путинского официоза и путинского же большинства. У украинцев доминирует представление, что Россия пытается восстановить свои великодержавные и имперские качества, используя для этого Украину. Но, естественно, символическая интерпретация войны меняет знаки, и эта же процедура, приводящая к возможности конвертации войны у путинского большинства в реализацию имперских мечтаний, у украинцев получает интерпретацию войны добра со злом. В которой Украина – добро, а агрессивная Россия — зло.

Именно эта теологическая интерпретация войны позволяет даже в ситуации военного поражения и потери территорий интерпретировать себя как сторону света и добра, которые рано или поздно победят. Более того, по мере того, как путинская военная машина демонстрировала более чем ограниченные возможности и продвигалась вперед с огромным скрипом, в самоинтерпретациях украинцев стала появляться комбинация поз жертвы и победителя. То есть символическое ощущение себя жертвой позволяло ставить себя над остальными, не только совершающими агрессию россиянами, но и всеми, кто не жертва. Потому что экономика жертвы предполагает, что жертве все должны, должны возместить ее страдание и ее потери.

Но даже в обыкновенной (невоенной) жизни очень часто встречается контаминация жалобы и хвастовства, то есть попыток присвоить себе прерогативы жертвы, которой все обязаны просто потому, что они не жертвы. И при этом зарезервировать потенциальную позицию победителя, потому что, несмотря на статус жертвы, способны еще и побеждать, что естественно увеличивает арсенал приемов самоутверждения.

Теперь вернемся к отношению к журналистам-либералам, эмигрировавшим во время войны и пытающимся реанимировать свои СМИ. Казалось бы, в отвлечённом ключе это союзники украинцев, так как именно это прокламируется в качестве позиции обличения России как агрессора. Но рациональное признание этого факта вступает в противоречии с экономикой, существующей вне и поверх всяких информационных продуктов. Потому что само существование этих продуктов уменьшает потенциал власти, которой может оперировать в рамках символической экономики жертва. Признать за журналистами-россиянами право на трансляцию правды означает выделения им куска символического пирога, который без них принадлежал бы только им, сообществу жертв.

Иначе говоря, здесь легко идентифицируется граница между реальной экономикой и символической. В реальной экономике все, кто против Путина и его войны, это в той или иной степени соратники, позволяющие приближать поражение агрессора и победу в перспективе жертвы. Но в символической экономике все иначе: либералы-журналисты своей деятельностью и утверждением своей позиции подрывают символическое значение жертвы, размывают ее границы и являются конкурентами.

Поэтому, в частности, столько критики по отношению к российским эмигрантам, что они играют свою игру, со своим символическим выигрышем, который неизбежно вычитается из общего выигрыша, который, конечно, шкура неубитого медведя, но для символического самоутверждения это даже не важно.

Понятно, что любая фаза войны многое меняет – в случае украинской стороны соотношение ролей жертвы-победителя: если в ситуации доминирующего поражения или хотя бы терпения и равновесия, статус жертвы вполне работает. В случае перехода в наступление превалирует роль победителя, а самоощущению жертвы приходится отступать.

А качестве последнего примера можно рассмотреть отношение к проблемам европейских виз для россиян. Понятно, что при довольно разнородной структуре соискателей виз, в ней отчетливо превалируют противники войны и противники Путина, а наличие в ней сторонников Путина позволяет предполагать в них лишь молчаливых сторонников, ждущих победы той или иной стороны. И с точки зрения реальной экономики, эти молчаливые или тихие противники путинской войны и путинского режима – это очевидный плюс. И налогов не будут платить на путинскую войну, и по мере своих символических сил поддерживать противников войны, где бы они не оказались.

Но с точки зрения символической экономики все ровным счетом наоборот: выезжающие сегодня из России вольно или невольно также претендуют на статус жертв режима, им вроде как нужно сочувствовать, помогать, расходовать на них ресурсы. Те самые ресурсы, которые иначе принадлежат только каноническим жертвам войны, то есть украинцам и тем, кто пытается также использовать символическую экономику для поддержки своей позиции. Не знаю, как режиссёр Херманис.

Ведь в реальной экономике эмигранты-либералы при всей двойственности и осторожности их позиции, повторю, сторонники. И запрет на их выезд – это попытка бить не по врагу, до которого не дотянуться, а по тем, кто виден. Кто в пределах досягаемости. Как те же соискатели виз, что лишь в исчезающей малой степени представляют Путина и его войну, но как иначе самоутверждаться и вести свой фланг символической войны, если не осуждать тех, кого можно опустить, приподнявшись самому.

Видеоролик по мотивам текста «Все на продажу»

Некоторое время назад я прочитал один текст на сайте Радио «Свобода», а потом потерял и не смог его найти, хотя хотел освежить впечатление для этой статьи. Название не помню, подписан он был «От редакции», что обычно означает, что его автор кто-то из начальства, по ряду причин не захотевший светиться своим именем. Речь там шла о критике ряда видных либералов, чьи оценки войны в Украине не совпадали с точкой зрения автора (или Редакции).

Скажем, Владимир Пастухов критиковался за то, что утверждал, что происходящее с Россией, начавшей войну на фоне авторитаризма превращающегося в тоталитаризм, это часть общего кризиса мирового капитализма с его отчетливым правым поворотом (оговорюсь, что я пишу по памяти и не все детали, конечно, помню). Очевидно, редакции, за которой был скрыт кто-то из начальства «Свободы», хотелось, чтобы происходящее в России было уникальным. Уникальным сбоем в доминирующей на Западе норме.

Критиковался и известный текст Григория Юдина, в котором тот утверждал, что русские не виноваты в действиях сошедшего с ума русского диктатора, а виноват Запад, своей поддержкой Путина и торговлей с Россией подпитавший амбиции русского автократа и его военную авантюру.

Среди других имен видных либеральных персон, подвергшихся критике, была и Екатерина Шульман, которая на голубом глазу радовалась годовщине каких-то событий, связанных с ее лекциями на Селигере. Мол, никакого стеснения по поводу конформизма — сегодня мы на Селигере, завтра в диссидентском обличии в редакции Бильд.

Хотя более меня изумила критика Александра Подрабинека, который в своём тексте в чем-то упрекал украинцев, увы, вспомнить подробности не могу. Но странно было, что критиковался текст, размещённый на сайте Свободы, то есть как бы свой. Что говорило о трениях между сотрудниками или с бывшим сотрудником: я помню, что Подрабинек работал на радио Свобода, но работает ли до сих пор или просто периодически размещает свои тексты на сайте Свободы, не знаю.

Те или иные аспекты критики можно было признать правомерными, некоторые легко было списать на общий праволиберальный тренд Свободы, для которой левое и леволиберальное в общем и целом — ересь. Но изумила меня другая, проходящая красной нитью идея отчётливого морального осуждения. То есть в каких-то аспектах критика видных либералов была как бы конструктивной или стремилась к этому, но при этом эмоциональным фоном было именно моральное осуждение. Как в случае с Подрабинеком: мол, хватает совести представителю нации агрессора критиковать украинцев, жертв этой самой агрессии.

Хотя вопрос о том, можно или нельзя критиковать жертву, остаётся дискуссионным или, по меньшей мере, требует отдельного разговора. А если не вдаваться в детали, сам статус жертвы не означает вроде как святости, безошибочности и безгрешности. Жертва, безусловно, заслуживает сочувствия, эмпатии, помощи. Но запрет на анализ и критику очень похож на попытку заткнуть рот тем же критикам доктора Лизы или других противоречивых фигур недавнего прошлого, смерть которых использовалась их защитниками, чтобы прекратить поток критики под предлогом уважения к недавней смерти. Ну а потом, понятное дело, критика просто станет неактуальной и ненужной еще больше.

Там были ещё какие-то моменты, что-то по поводу одной писательницы, решившей не издаваться в России, пока идет война, в то время как не все с этим согласились, и это критиковалось в тексте за моральный релятивизм. Но меня изумило, что моральные инвективы исходят от лица сотрудников Свободы, которые на самом деле квинтэссенция расчетливости и корыстолюбия. Речь, конечно, не о том, что они получают хорошие зарплаты от американского налогоплательщика, а то, что они делают на эти зарплаты. И чего на самом деле не делают.

То есть понятно, что русская редакция Свободы обращается к русскоязычной аудитории и целенаправленно вроде как поддерживает либеральную, праволиберальную линию, с позиций которой и критикует (и критиковала все эти годы) российскую власть за сползание в авторитаризм и великодержавие. Казалось бы, все правильно. Но вот какой аспект. За все эти, на самом деле, десятилетия, от сотрудников Свободы никогда не исходило и тени критики по отношению к американским властям. Получалось, что критика российского авторитаризма велась с точки зрения как бы полюса либерализма, олицетворяемого Америкой и ее политикой. Но ведь эта политика за эти же годы и десятилетия не была безупречной, и те или иные аспекты американской внешней политики, скажем, войны Буша в Ираке или Афганистане, подвергались и повергаются критике со стороны демократов и тем более левой прессы Европы. Но эта критика полностью отсутствовала у сотрудников Свободы, те или иные факты, конечно, сообщались, но в принципиально обезличенной объективированной форме. В режиме новостей.

В то время как критика русских властей была и продолжает быть изобретательной, пристрастной и субъективной, потому что именно субъективность представляет собой ту краску, которая способна расцветить безличные политические процессы, где бы они не протекали.

Почему это важно. Потому что если ваши стрелы летят только в одну сторону, возникает подозрение в ангажированности, в конформизме уже другого масштаба, ведь конформизм не исчерпывается стратегиями пропутинских пропагандистов. Потому что пропаганда — это и есть односторонняя и пристрастная критика, которую выводит на чистую воду именно отсутствие, так сказать, обоюдоострости.

В позднем совке был анекдот. Киссинджер интересуется у Валентинина Зорина: вот в нашей стране есть демократия, и я в любое время могу сказать: Рейган — дурак. А вот вы можете это повторить? Могу, отвечает Зорин: Рейган — дурак.

Этот анекдот показывает, почему на самом деле политика радио Свобода всегда хромала на одну ногу, и при внимательном рассмотрении оказывалась пропагандой. Подчас изобретательной, на Свободе всегда работало достаточное число умных людей, которые, однако, не делали ничего, чтобы их позиция приобрела статус неконъюнктурной.

И дело не только в том, что подозрения в продажности и ангажированности подтверждались случаями перебежчиков, когда тот или иной видный журналист московского бюро, как тот же Кулистиков, переходил за бОльшие деньги на противоположную сторону. И с тем же пылом начинал вещать прямо противоположное по смыслу и знаку.

Как уйти из-под купола пропаганды теоретически давно известно: только рефлексия по поводу собственной позиции, когда она точно так же подвергается критике как и то, что якобы свободно и по убеждениям критикует имярек, способно изменить эту ситуацию. Ну, а в случае политической журналистики – открытость для критики вне связи с предметом, что не означает прямо пропорциональной критики России и американских властей, но по меньшей мере обозначение этой перспективы, вместо которой – молчание и изъятие.

Я сам проработал десять лет на Свободе, и одно из первых предостережений, мне сделанных, было: можете критиковать что угодно, кроме русского народа (на это прерогатива только у Бори Парамонова) и американского президента. Но если по поводу американского президента более-менее понятно, Свобода – стопроцентно американская радиостанция, но существует ли в конституции радиостанции запрет на критику американской внешней политики – сомневаюсь. Думаю, это местная перестраховка, да и вообще правый уклон, для которого вроде как светоч демократии, как жена Цезаря, вне подозрений. Но вместе с женой Цезаря в ауте оказывается и беспристрастность работы за хорошую зарплату, которая почти никогда и не отличалась от пропаганды.

Еще один аспект — эффективность. Сегодня, когда после запрета на вещание в России радио Свобода вынуждено массово осваивать профессию ютубера, видеоблогера, отчетливы очень узкие горизонты профессионализма. Если сравнивать с деятельностью, скажем, Conflict Inelegant Team  Руслана Левиева или Bellingcat Христо Грозева, то видна просто пропасть между этими энтузиастами и заскорузлым рутинным трудом профессиональных журналистов Свободы. Понятно, что и Bellingcat получает теперь какие-то гранты, но по сравнению бюджетом Свободы в размере 125 миллионов долларов, это просто слезы. А что сделано? Где замечательные расследовательские проекты, которые могла бы все эти годы вести Свобода, где разоблачения и результаты масштабных исследований? Вместо них усталое лицо пропаганды под видом традиционной журналистики, которая спустилась с котурнов профессионального радиовещания и оказалась мало умелым и мало впечатляющим видеоблогингом начинающих.

Вот такой итог семидесятилетней деятельности: скучная, неизобретательная пропаганда плюс моральный ригоризм со стороны людей, у которых кроме зарплаты больше почти ничего нет. Я был бы не прав, если бы не оговорился, что даже сегодня на Свободе есть умные и талантливые люди, умеющие выкручиваться даже в той ситуации, когда необъективность и политическая ангажированность является зонтиком, под которым ищется рациональное зерно. Но тренда это, кажется, не отменяет.

Видеоролик по мотивам текста «Между молотом и наковальней»