Трамп как зеркало и злая мачеха из сказки Пушкина (свет мой, зеркальце, скажи)

Сравнивать политика (а Трамп — при всей очевидной неканоничности – политик) с зеркалом – это довольно банальная попытка увидеть, как в одном человеке отражаются общественные процессы и закономерности. Но Трамп, что довольно удивительно для общественного деятеля представляет собой и картину, отпечаток нашего времени, и карикатуру на нее. В принципе довольно посмотреть на то, как он вел себя на финальном футбольном матче, чтобы убедиться, что он олицетворяет невиданную концентрацию власти, противостоять которой почти невозможно, и не менее отчетливую мелочность, статуарность, инфантильную тривиальность, с чем ни он, ни окружающие справиться не могут. И что добавляет к этой картине глубину и уникальность: Трамп, с его сложносочинёнными свойствами, поставлен во главе страны с одной из старейших демократий, и при этом — одной из самых могущественных на настоящий момент.

То, что Трамп есть результат кризиса и американской демократии, и демократии, как таковой, так как пришел к власти в результате выборов, вполне очевидно. Хотя если бы сейчас он, как Ортега в Никарагуа, объявил бы об отмене выборов, самому этому факту вряд ли бы удивились. Но я не то, что надеюсь, что его все-таки в метафорическом смысле держат за руки, не жена или вице-президент, конечно, но какой-нибудь Стивен Миллер, творец всего того мракобесия, которое для многих Трамп и олицетворяет. Но ведь язык Ортеги и Трампа во многом совпадает, как Ортега, аргументируя свою идею, говорит о стремлении не дать прийти к власти оппозиционным партиям, которые он называет предателями и заговорщиками; так и Трамп повторяет, что оппонирующие ему демократы – самое главное зло, враги, коммунисты, страшнее Ирана и международного терроризма.

Мне показалось остроумным использование термина «темное Просвещение» для описания того процесса, в который мы вступили и который во многом ортогонален эпохе Просвещения, реанимировавшей некие античные идеалы под обшей шляпой гуманизма. И хотя в прошлом веке уже был период, названный в философии новым средневековьем, мы тоже отчетливо ощущаем себя в процессе отказа от гуманизма, как чего-то идеалистического и наивного, в том числе международного права, легко отступившего под напором права сильного.

Характерно, что Трамп – далеко не первая ласточка в оркестре правых популистов на политическом горизонте эпохи, начавшейся после развала СССР и исчезновения двухполюсной структуры мира, в которой условный Запад олицетворял полюс демократии, а СССР – тоталитаризма. Хотя такие исследователи социального пространства, как Пьер Бурдье, задолго до перестройки, еще во время эпохи конфронтации выражали сомнение, что две вроде как противостоящие системы так уж противоположны, потому что, как иерархические общества, обладали и очевидным сходством. Это-то и проявилось при исчезновении полюса СССР, когда в странах, именуемых демократическими, легко стали проявляться авторитарные и фундаменталистские тенденции, на самом деле существовавшие и просто дремавшие до поры до времени. Причем вырастали они из вполне как бы демократических обществ и с помощью системы выборов. И Берлускони, и Путин, и Нетаньяху, и Орбан (как и сегодня маячащие на границе с высшей властью правые лидеры во Франции, Германии, Британии) – выходцы из вполне, казалось бы, демократической тенденции. И то, что мы именуем демократией, точно не является противоядием против диктатуры и правого консервативного поворота.

Казалось бы, Трамп объявляющий либеральную демократию своим главным противником и ставящий перед собой задачу ее глобального демонтажа, явочным порядком повышает ценность этой самой либеральной демократии. Если бы только не очевидность того факта, что и сам Трамп, и почти все остальные автократы-популисты сами вышли из этой самой демократической процедуры и либерального демократического обихода. Который вроде как на языке прошлой эпохи соревнования капитализма и социализма представал в виде альтернативы диктатуре и ее процессам, хотя при этом, как мы видим, создавал и питательную почву для диктатуры и фундаментализма как современных явлений.

И если вернуться к Трампу, как зеркалу, отражающему большую часть из перечисленных тенденций, то даже то, что кажется вроде как его политическими неудачами, как война с Ираном, в котором религиозная архаика перемешана до уровня неразличения с репрессивной тайной полицией; или предшествующая ей операция в Венесуэле с авантюрным похищением Мадуро, являются на самом деле продолжением ударов по либеральной демократии. Потому что Трамп или инициатор этой войны Нетаньяху хотя вроде как противостоят исламскому фундаментализму, но и сами олицетворяют собой фундаментализм просто иной складки. Почему Нетаньяху, у которого несколько миллионов палестинцев на оккупированных территориях лишены не только избирательных, но и просто прав, должен устанавливать порядок в стране-антагонисте? Да, можно искать и находить различия между еврейским национализмом и исламским фундаментализмом, как и тесную смычку между ними. Ведь и архаический религиозный иранский режим вырос из вполне демократических протестов против авторитаризма иранского шаха и пришел к власти с помощью вполне народной революции, как это часто бывало и бывает в странах, становившихся в итоге демократическими (по крайней мере, по интенции и названию).

В любом случае Трамп олицетворяет собой то самое право сильного, с высоты которого он почти с одинаковым презрительным тоном говорит с демократически избранным премьер-министром Канады или европейскими лидерами, упрекая их в недостаточной борьбе с эмиграцией и притеснением правых радикалов, которых Трамп ощущает себе родственной и близкой силой. Попутно наделяя ксенофобию статусом премиального достоинства. Поэтому его вроде как неудачи в Иране, в равной степени, как и удачи в Венесуэле – одинаково разрушительны для либеральной демократии, если бы мы только не видели в ней самой питательную среду для этого самого правого поворота.

Да, мы видим, что очень часто эта либеральная демократия – голословна, лицемерна, использует системы двойного счета для своих и чужих. Мы видим, как, осуществляя право сильного, Трамп, Путин, Нетаньяху и другие являются вирусоносителями архаического консервативного фундаментализма. И этот вирус, поселяясь все плотнее и глубже в разных общественных образованиях, заражает все вокруг с такой скоростью, что отличить здоровую ткань от больной становится затруднительным. Разве что по уникальному и вполне специфическому самолюбованию лидеров этого темного Просвещения, которое они не могут, как тот же Трамп, и не хотят скрывать.

И здесь я попытаюсь немного усложнить образ такого лидера фундаментализма, как Трамп, дабы увидеть в нем, не только зеркало, отражающее мировые тенденции, для которых пока никто не нашел ручного тормоза (при условии, что обычные тормоза уже давно отказали). Но и зеркальце, взятое на прокат из сказки Пушкина про мертвую царевну, с которым постоянно играла оппонентка героини – злая мачеха. Ведь Трамп почти буквально повторяет ее приемы и смотрится в себя как в зеркало до головокружения от успехов, и любуется собой и всем этим громоздким набором карикатурных свойств, уверенный в том, что восторженные поклонники, вьются вокруг него как духи или бесы. Или как рой шмелей.

Конечно, это получается похожим на старинные гадания, когда зеркало отражается в зеркале. Или Трамп, как зеркало для других, сам смотрит в себя как в зеркальце, и видит, не знаю, очаровательного подростка, опасно играющегося с треножником власти. Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее? Это зеркальце — это еще одна инкарнация вещей золотой рыбки, что-то говорит, что мы не слышим, но потому как доволен смотрящийся в него: легкого и безболезненного выхода из этой ситуации у человечества, кажется, нет.