На трагическом фоне войны в Украине и попыток русских властей уничтожить либо ее независимость, либо ее государственность, важным аспектом общественного и личного поведения носителей русского языка и культуры являются массовые попытки определить свою роль, свою долю ответственности. Потому что происходящее, как бы от него и его травматического воздействия ни дистанцироваться (а в той или иной мере это делают почти все, разве что разными приемами), настолько огромно, оглушительно и всепроникающе, что остаться вне его влияния практически невозможно.

Если использовать метафору нейтронной бомбы, взрыв которой запустило вторжение в Украину, то радиация проникает в любого носителя ряк (русского языка/культуры), вне зависимости — выступал ли он против становления путинского режима (и в какой форме), либо способствовал ему. Понятно, что и не имеет принципиального значения удаленность, то есть имеет в психологическом и отчасти материальном смысле, когда отдаленность (дистанция) вроде как позволяет смотреть на все со стороны. Но по глубине воздействия именно что на русскую культуру и такие ее  символы как Россия, русское государство, русская история и так далее приемы дистанцирования зависят от степени готовности к самообману.

Именно поэтому имеет смысл попытка уточнения того, что именно происходит сейчас и с кем. Самый простой вариант опознания — это сказать, что гибнет дурацкий путинский режим. И, казалось бы, все случившееся можно втиснуть в это определение. В России в результате ползучей контрреволюции, постепенно уничтожавшей робкие ростки демократии, появившейся в результате горбачевско-ельцинской перестройки, возник консервативный, правый и реваншистский государственный проект. Который уменьшал степень того, что именуется политической свободой, становясь все более авторитарным и персоналистским. А затем, как почти всегда бывает с авторитарными режимами, совершил роковую ошибку (вторжение в Украину) и вот-вот погибнет. Погибнет сам или погибнет вместе с теми, кто в той или иной мере зависит от него, а в той или иной мере от него зависит любой носитель ряк.

Почему попытка опознания происходящего как гибель авторитарного режима, который, предположим, мы никогда не поддерживали, в меру сил критиковали или не одобряли, не состоятельна? Потому что за пределами определения оказываются процессы, позволившие этому режиму появиться, окрепнуть, а затем ринуться в пропасть. Значит, надо включить в процесс гибели режима и обстоятельства, способствующие его появлению, а они совершенно не уникальны. Потому что на протяжении веков в России отчетливо наблюдается пара: неудачные, половинчатые реформы (в основном сводившиеся к перениманию технологических достижений после эпохи автаркии), после которых наступает в разной мере жесткий консервативный поворот к  противостоянию почти всему внешнему и замыканию в себя, как источнику духовных прозрений, непонятных и неценимых враждебным окружением.

А это требует включения в то, что терпит на наших глаз крах, не только режим, властью якобы группы людей, случайно вынесенных на поверхность перестройкой, но и обстоятельства, способствующие этому. А это определенные и весьма популярные культурные практики, стереотипы общественного сознания, довольно устойчивые к внешним изменениям, а также особо ценные авторитеты, позволяющие опираться на них в поисках легитимности того или иного общественного движения.

В последнее время приобрел популярность ролик с чтением актрисой Светланой Крючковой стихотворения Пушкина «Клеветникам России». Популярность и актуальность этого стихотворения настолько велика, что его цитируют и генералы, и коммунисты, предложившие признать ДНР и ЛНР, и пропагандисты русского мира в поисках объяснения происходящего. Причем, что важно отметить, цитирование пушкинского текста происходит довольно-таки корректно, его не вырывают из контекста, не деформируют его смысл, а используют вполне аутентично.

Это, конечно, частный случай проявления того, как те или иные аспекты русской культуры, именуемой классикой, участвуют в происходящем. И, следовательно, происходящее имеет непосредственное отношение и к ним. То есть если представить, что происходящее — гибель или банкротство конкретной русской государственности в лице путинского режима, то в это банкротство оказываются включены и культурные обстоятельства, позволившие всему произойти.

Потому что попытка опознать путинский режим, как нечто принципиально инородное и враждебное русской культуре, унизительна и несостоятельна. Каким бы вроде как сумасшедшим не объявлялся тот, чьим именем называется режим, при трезвом размышлении становится очевидным, что он возник не просто так, а в опоре на важные традиции русской культуры и ее интерпретации. То есть понятно, что можно пытаться интерпретировать происходящее, как нечто, вступившее в противоречие с магистральными тенденциями русской культуры, и надыбать определенный корпус цитат, позволяющих это противоречие обосновать. Но факт остается фактом, путинский режим никогда бы не состоялся, если бы не опирался на вольную или невольную, активную или пассивную поддержку и понимание со стороны весомой части российского общества и устойчивые культурные тренды.

То есть связь между очевидно олигархическим правлением слоя нуворишей, появившихся в результате кулуарно проведенной приватизации (обогатившей, прежде всего тех бывших советских номенклатурщиков, оказавшихся вблизи власти), и слоем наиболее обездоленных очевидна. Аутсайдеры получили от перестройки лишь своеобразную добавочную прибыль, не только от сознательной политики властей (хотя и от нее тоже), сколько от воздействий общего технологического роста, возникшего из-за включения России в процессы мировой экономики. Однако не смотря на очевидно несправедливое социальное распределение прибылей, прежде всего, от газонефтяной ренты, не помешало медленно, но верно крепнувшему путинскому правлению ощущать реальную поддержку от этих вроде как аморфных, но электорально представительных социальных слоев. И, прежде всего, потому, что подкармливая в самой что ни есть минимальной форме слои обездоленных, путинский режим не забывал укреплять с ними вроде как невидимую, но отчетливо существующую символическую связь.

Здесь необходимо уточнить, что так как сама перестройка, закономерно вынесшая на поверхность авторитарные  и реваншистские силы, создавала невольную оппозицию старое-новое, советское-постсоветское, где постсоветское опознавалось как европейски и либерально ориентированное, а советское – как оставшиеся практически на дне и сохранявшие с эти дном принципиальную связь. Понятно, что это было не в прямом смысле советским, не заключало в себе непосредственную коллаборацию с советской идеологией, как идеологией слома старого в пользу нового и революционного. Напротив, это советское было просто совокупным ощущением ценностей общественного старого, которые не столько были уничтожены, сколько потеряли актуальность. В том смысле, что опора на них уже не способствовала карьере и продвижению вверх.

Но это, казалось бы, аморфное представление о ценности старых традиций, отвергнутых либеральной якобы перестройкой, представали в качестве символов правоты тех, кто не вписался в перемены, не стал их бенефициаром. Но для оправдания своего аутсайдерства использовал такую интерпретацию реальности, в которой аутсайдерство становилось синонимом верности традициям и сохранение духовности (при всей неотчетливости самого понимания всеми посторонними самого феномена русской духовности).

И путинскому режиму с самого начала удалось соединить, казалось бы, несоединимое: олигархическую власть наиболее преуспевших бенефициаров перестройки и теплоту символической связи с аутсайдерами. Последние получали только пену от идущей волны, но при этом интерпретировали свою социальную неудачу как верность облаку прошлого.

Это облако прошлого иногда кажется принципиально аморфным и трудно конституируемым. Найдем для его опознания наиболее легкую и упрощенную метафору. Так во время одной из первых связок европейски ориентированных реформ и следующего за ними консервативного поворота, а именно во время петровских реформ, символом размежевания стала борода. Нетерпеливый царь требовал брить бороду по примеру европейской моды, таким образом пытаясь втиснуть свои противоречивые реформы в европейскую колею. А его наиболее приближенный к власти слой собственников, бояр и наиболее консервативный слой крестьян, соглашаясь со скрипом на перемены, отставаивал при этом право на ношение бороды. Демонстрируя ту связку и ту форму оппозиции переменам, которая впоследствии будет воспроизводиться практически во всей раундах русских реформ. Именно поэтому бороду имеется смысл использовать как зримую метафору консервативного противодействия реформам по европейскому образцу среди важной связки – необозримое море обездоленных и почти ничего не приобретающих в близкой перспективе социальных слоев и бенефициаров изменений, которые соглашаясь на прибыль, фиксировали и символическое несогласие с изменениями в виде бороды, как символу устаревшего вроде как прошлого.

Эта борода легко опознается, как граница между европейским и традиционно русским. Но, помимо очевидных культурных стереотипов и тенденций консервативной русской традиции, она имеет и не менее отчетливую конфессиональную составляющую. То есть борода – это символ верности традициям, прежде всего, православия. И не столько из-за особой религиозности русского общества в разные периоды реформ, сколько из отчетливого размежевания на они и мы, где мы – православные по символическому церемониалу опознания своих. И это то, что позволяет любую собственную неудачу интерпретировать в качестве верности этой бороде православия. И понимания происходящего как измену или верность бороде со стороны тех или иных социальных сил.

Борода православия легко интерпретируется как отторжение от того, что именуется Западом. Но ее метафорический смысл раскрывается в опознании Запада не только в лице стран с преобладающим католическими или протестантским населением, но и православным тоже. Скажем, в сегодняшней катастрофе под Запад попадают и такие вполне православные страны как Румыния или Болгария, вступившие в НАТО и ЕС, что интерпретируется как слабость и предательство. Так как для символической силы тех или иных заблуждений логическая противоречивость — не ослабление заблуждения, а подчас укрепление. То есть в то, что можно не понимать, а верить как в Россию поэта. Противоречия только умножают, усиливают связь с тем, во что нужно верить. Ибо собственная позиция, возникающая от символического присоединения к истово верующим только укрепляется от разрыва с рациональностью. Напротив, именно эти рациональные противоречия (вроде как аморфное противопоставление себя миру изменений) оставляют носителя ряк на обочине, как аутсайдера. И, одновременно, выступают в роли связующего звена с этой утопией прошлого, как облаком чистоты и правоты. Что легко приобретает форму защиты от любых упреков. Скажем, в жестокости, в вероломстве, лжи и лицемерии, которые абстрактно вроде как осуждаются как недостатки, но как только речь заходит о верности этому облаку, этой бороде православия, как все пороки и недостатки превращаются в тактические приемы.

Сама ситуация, которую вроде как выявляет верность православию, окруженному со всех сторон иноверцами (неважно, что на самом деле с обеих сторон преобладают атеисты), позволяет интерпретировать себя как жертву. Как то, на что посягают другие просто самим фактом существования и тем более на фоне чуждых социальных успехов. Чем больше социальный разрыв, тем отчетливее эта внутренняя связь с облаком символической правоты, верности утопии прошлого и правильности стратегии противопоставления себя почти всему внешнему. Заграничному как метафизическому.

Понятно, что все предпринятые выше интроспекции служат одной цели: определить то, что сегодня переживает катастрофу и банкротство, не как отдельный путинский режим малообразованных и держащихся за власть карьеристов, вынесенных наверх волной перемен. Они могли быть вынесены наверх, хотя и здесь стоит искать закономерности, почему именно плохо образованные люди получают как видимую, так и невидимую социальную поддержку от слоя социальных аутсайдеров, опознающих их как социально близких. Важно, что даже если люди, вынесенные наверх, удерживаются у власти десятилетиями, это то, что требует деконструкции, как культурный и социальный тренд.

Понятно, что у гибнущего под обломками устроенной путинским режимом военной авантюры в Украине (со всей вполне традиционной жестокостью русской армии и вообще русского социума), есть множество корневых связей с утопией прошлого, с одним самым влиятельным вариантом самооправдания в виде противопоставления себя и их. Оппозиция нечто русско-традиционного и либерально-европейского, исконно православного и чуждо западного.

Между тем, где только ни проводит границу борода православия, но и удерживает ее позиции в поле своего исторического зрения. Ибо какой бы метафизической и утопической не была эта граница, она удерживается при прямой поддержке русской культуры и такой ее интерпретации, которая позволяет это сделать.

У путинского режима только два просматриваемых продолжения истории. Рухнуть под тяжестью собственного вопиющего несовершенства, и в этом случае возможны промежуточные варианты в виде дворцового переворота или той или иной трансформации режима. Ибо самоубийственные решения автократа, олицетворяющего режим, вступают в очевидные экономические и социальные противоречия с интересами многих активных (насколько это возможно при авторитарном режиме) слоев. И не вдаваясь в описание параноидальной обеспокоенности безопасностью со стороны самого автократа, можно не сомневаться, что социальные интересы вполне циничных сил у трона способны преодолеть любые рубежи защиты.

Но не исключен и второй, куда более мрачный вариант. Путин с его способами опознания реальности, которые очевидно привели к почти полной темноте и выбору наиболее нерациональных политических решений, понимает, что в той или иной мере обречен. И здесь может сказать свое слово его мессианство, его ощущение собственной правоты и связи с тем вариантом утопии прошлого, которую с ним разделяют на самом деле многие. И тут его проективный способ описания будущего по формуле мы попадем в рай, а им гореть в аду, не только остается в какой-то степени вероятным, но и вообще-то неизбежным.

По сути дела завершение собственного проекта мировой ядерной катастрофой будет вполне логическим следствие самого феномена путинского консервативного и реваншистского поворота. Он оборачивался не к советскому как таковому, он апеллировал к верности утопическому мессианскому предназначению России, которое всегда усиливается именно при близости социального и исторического поражения. Чем еще можно доказать верность судьбе и идее избранности России, как не самоубийственным выбором? Раз Россия, как получается, не может конкурировать в материальном мире, значит, материя должна исчезнуть, аннигилироваться. Как то, что противостоит утопии, миссии, границе по бороде православия. И он это сделает, если ему хватит времени.

 Это ролик по мотивам текста о неизбежных репарациях, демилитаризации и денацификации России, как результат нападения на Украину.

Хотя Украина выиграла пока у России только информационную войну, выиграла по известной формуле весь мир и не проиграла битву, есть факты, демонстрирующие, что запах паленого бередит ноздри самых что ни есть истовых путинистов. И, следовательно, в том ракурсе, где, конечно, опасно принимать желательное за действительное, колос зашатался, осыпаясь глиной своих ног.

Когда такие фигуры пропаганды, как Мария Шукшина или Данила Козловский, сделавший карьеру на патриотически фундированном кинематографе, осторожно упрекают путинский режим за войну; когда жена Чубайса, надменная и гордая своим положением нувориша, подписывает письма против войны; когда запахом осторожного крамольного пацифизма проникнуто заявление Михаила Фридмана, пытающегося спасти свой Альфа банк, а когда все кончится, и себя; когда Дерипаска, Дерипаска, бля, в какой только мутной воде не ловивший свою золотую рыбку, призывает к переговорам, означает это только одно: в перспективы путинской России они не верят.

Конечно, пока еще не время, чтобы испуганно заверещали заводные куклы типа Соловьева-Киселева-Симоньян-Канделаки (и уже понятно, как они будут оправдываться, уверяя, что режим взял в заложники их детей и близких); еще либеральные СМИ не решаются отказаться от унизительной плашки иностранного агента и продолжают войну называть военной операцией. Но фокусироваться – пока вполглаза, кося его в сторону еще почти нетронутой снежной целины официоза, беременного, однако, потенциальным взрывом в любую минуту – смысл есть.

Без сомнения, самое ближнее окружение Путина думает сейчас о том, как избавиться от этого балласта, как объявить отца родного сукою и спасти свои авуары, и при этом не поторопиться ни на секунду, которая будет стоить им карьеры со стороны высоковыйного кремлевского сидельца. И здесь стоит упомянуть следующее. Хотя Путин – сумасшедший на троне (а сколько их было на самом верху, да почти каждый второй – садист, сумасброд, безграмотный нарцисс и герой «записок из подполья»), дело не в Путине. Он лишь окончательный диагноз больного общества, он та кружевная пена, что выступила на губах. А болезнь пришла не на подошвах Путина, и рокировка его на условного Кудрина или Грефа – ничего принципиально не изменит. Только припудрит траурные розы нездорового румянца на щеках.

А изменит (или, скажем осторожней, имеет шанс изменить) именно то, что Путин в его постоянной стратегии инверсии, меняющей черное и белое местами, формулировал как задачу борьбы с Украиной. Демилитаризация России, по примеру нацистской Германии, денацификация ее – то есть объявление имперской, великодержавной великорусской идеологии вне закона. А всех расставлявших этот родовой зуд – нарушителями закона о денацификации, которая тоже вроде вот еще есть, но ведь понято, что она уже превращается в эпикриз смертельно больного.

Да, Украина пока не победила на всех фронтах, то есть победила символически, и можно рассчитывать, не даст Путину уползти восвояси, поменяв в последний момент белый флаг на какие-то полотнища с привкусом риторической победы. Путин как бы жив, еще президент, еще может устроить ядерную войну, но уже мертв, мертвецки мертв; он – политический труп, его убило, добило нападение на Украину, и он уже потерпел поражение в этой войне. И это случай избавиться не только от него, сколько от тех ферментов в обществе, которые бродят и периодически, по разу или два за век, воспроизводят великодержавную спесь, второй алкогольный идентификатор русского заблуждения о жизни.

Демилитаризация России – это способ забрать ножи и ножницы у несмышленого ребенка, способного и себя ими поранить, и других заколоть. Лишение России ядерного арсенала может – надо же на что-то надеяться —  вернуть национальное сознание с небес на землю, а запрет на имперскую, великодержавную идеологию способно со временем превратить ее обитателей в подобие нормальных и социально вменяемых граждан.

То же самое с правом вето в Совете Безопасности ООН. Такой Совет безопасности просто мина под правом и элементарными представлениями о справедливости. Мина, которая постоянно взрывается, ее остатки деактивируют и заменяют новыми. Эпоха после Второй мировой кончилась с началом Россией Третьей, потому что вторжение в Украину было не только попыткой высокомерного наказания старшим братом младшего, позволившего себе мысли о самостоятельности. Путинская России пошла войной на весь западный мир, который несовершенен, полон изъянов, в нем нарушена социальная справедливость, его можно и нужно критиковать, но парадокс в том, что путинская Россия столь же капиталистическая, даже куда более дико капиталистическая, и свои ужасающие параметры социального дисбаланса пытается скрыть за агрессивной риторикой против Запада. И при этом не в состоянии сформулировать ничего конкретного, кроме апелляций к истории и конфессии, то есть объясняет погоду ветрами внутри живота. Плюс психические девиации кремлевского старца.

Но нынешняя конституция ООН позволяет России издеваться на правом, ставя себя над законом. Кстати, и вето в Совете безопасности для других стран – тоже пережиток той эпохи, которая кончилась, так как предъявила ужасную опасность исходящую от члена Совета безопасности, а это несоленая соль или твёрдая вода.

И если не найдут способа кардинально исправить ООН, сменив в ней фундамент и несущие конструкции, значит, стоит подумать о закрытии ее по образу Лиги наций и образование другой международной инстанции, где агрессия будет интерпретироваться таковой вне зависимости от прописки агрессора. И это, возможно, станет шагом в сторону принятия решений международного свойства с бОльшей отчетливостью и ответственностью. И, в частности, принудит Россию заплатить репарации за ущерб, нанесенный Украине и всем ее жертвам. Честность начинается с расплаты по долгам.

Понятно, что пока у кремлевского нарцисса в руках еще полно козырей, и он тасует их на крышке от ядерного чемоданчика, как бы играет в русскую рулетку. Но те, кто с помощью магического кристалла, похожего на историческую рациональность, прозревают зубы и когти этого медведя, объевшегося пьяной вишни великодержавия, в витрине музея ужасов великорусских иллюзий, видят, возможно, будущее без отрыжек феодального прошлого.

На свободу с чистой совестью, которая не может быть чистой, иначе это не совесть. Ну, тогда на свободу с ощущением боли, которая неизбывна.

Ролик по мотивам предыдущего поста.

Реконструкция. Мотивация. Психология ошибки.

На что рассчитывал Путин, начиная вторжение в Украину? Что все пройдет по грузинскому сценарию. Ему представлялось, что после ракетных обстрелов, уничтожения аэродромов, прорыва границы в разных местах и бегства украинской армии, способной, по его мнению, лишь на символическое сопротивление, к нему бросится умолять об остановке войск Макрон. Ему будут обрывать телефон нынешний канцлер Германии, а также Меркель с мягкими упреками и слезными просьбами, назначать встречи в Москве поспешат высшие чины ЕС, а Байден предложит встречу на следующей неделе в Вашингтоне. Встречу как триумф. А он будет разговаривать со всеми через губу так же, как он разговаривал до войны, снисходительно читать лекции по истории, объяснять, что это никакая война, а принуждение к миру, что он давно объяснял обеспокоенности России, а его не слушали, а теперь послушайте.

Но все получилось иначе. С поводом для вторжения все получилось хуже. То есть выстрелили пару раз сепаратисты из Донбасса по своим сараям (жадность заела, не хотелось потом тратиться на восстановление инфраструктуры и платить семьям жертв), сделали вид, что почти началось вторжение украинских войск и, казалось, что даже если все не вполне дотягивает, то залатать можно риторикой. То есть какая такая разница, стреляли – не стреляли, если мы утверждаем, что стреляли и вторжение на русский Донбасс готовили. Главное, что мы скажем, что они первые начали, и мы не стерпели и решили очистить Украину от нацистов, наркоманов и толерастов. И объединить, как завещал великий Солженицын, Россию, Украину и Белоруссию в одном державном кулаке.

Очевидно, под вальяжностью тона скрывалась нервозность, план казался правильным, верным, но додумывать и доделывать детали фальсификации нападения укров на Донбасс не хотелось, да и время поджимало.

Путин не понял стратегии Запада и, прежде всего, Байдена. Они как бы открывали карты, что Путин по инерции интерпретировал как знакомую слабость. Они говорили о том, что знают о готовящемся вторжении, к нему приезжали уговаривать не делать безрассудные вещи и при этом наращивали уровень потенциальных санкций, которые обещали обрушить на него и Россию при начале войны. Но ему очень хотелось интерпретировать это как слабость, и он пошел по, казалось, расстеленной перед ним ковровой дорожке. Как Наполеон, как Гулливер среди лилипутов, как грозный скиф, с презрением взирающий на копошение мелюзги внизу, не способной на поступок и не знающей свое место. А ваше место у параши, просить униженно остановить мои грозные и ужасные танки, красную русскую машину, которая будет утюжить мятежную и предательскую Украину, как робкий, пухлый снежок в четверг поутру.

Он не сомневался, что при спорах о санкциях Европа знакомым образом разделится: англосаксы Джонсона будут бессильно рычать, европейцы, сидящие на его газовой игле – Германия, Австрия, Италия будут требовать договариваться и просить о прощении; Сербия и вообще славяне тайно гордиться невиданной русской мощью, которую он собрал в кулак. И будет смотреть на все это с постамента его военных успехов, усмиренной Украины, униженно просящем о прощении вертлявом Зеленском в клетке пропагандистского телевизора. И ему вернут ту половину Европы, которая принадлежит ему по праву. Как преемнику советского могущества и страха. Он исправит и залечит геополитическую катастрофу.

Все получилось иначе. Украинская армия не побежала. Не раскололась в спорах о пунктах капитуляции. Кто-то проявлял больше мужества и ратного умения, кто-то меньше, но Путин в одно мгновение превратился в реинкарнацию Гитлера, ожившего и бросившего свои войска в блицкриг. Он из грозного и ужасного стратега превратился в опасного и порвавшего путы санитаров сумасшедшего, которого, как и было объявлено, стали лечить сурово и беспощадно. Никто за три дня не позвонил, Киев взять не удалось, и продолжение войны, оказавшейся невероятно трудной, только увеличивало поток санкций, которые валятся как прутья ограды, если бежать и падать, бежать и падать возле нее.

Он даже не понял, когда он оказался с той стороны, ему все еще кажется, что победа все исправит, что он покорит малахольную Украину одним щелчком пальцев, он заставит бесхребетных европейцев молить о пощаде, а Байден, кусая губы и бледнея от унижения, пригласит его на двухместный трон управлять миром, где ему, как победителю будет уготована, естественно, главная роль. Человека, от движения пальцев которого зависит жить здесь всем или накрыться простыней на кладбище в Мытищах.

Ему, скорее всего, продолжают шептать о его величии и гениальности, для него фильтруют базар новостей, дабы представить русскую армию, которая фехтует бомбардировками не хуже Клинтона в Белграде и Ново Саде. Он смотрит на себя в зеркало их зрачков и пытается увидеть эту победу, но и зрачки как-то странно сужаются в точку, занавешиваются пеленой, и он не видит почти ничего, а слышит лесть с каким-то непонятным дребезгом внутри. Будто детали конструкции начинают разбалтываться, вылетают какие-то гайки и болты, все трясется как дырявое ведро с использованными запчастями в автосервисе, и непонятно, что делать.

В любом случае – надо додавить Украину, надо взять Киев, надо показать их унижение по телевизору всему миру, надо вызволить кума из домашней темницы и вывести, как и обещал, на белый свет и короновать в соборе Святой Софии. И тогда все опять вернется, сфокусируется, победа появится из всей этой кучи лохмотьев, в которые превратился его план: и нищий обернётся принцем, русским принцем, перед которым все падают ниц.

Его окружение уже все понимает, Медведев, ошарашенный катком санкций и оглушительным осознанием, что все пошло не так, все плохо, очень плохо, и на фронте и от этих европейцев, которые забыли о страхе и валят и валят валежник на костер рестрикций и унижений. Медведев, не зная, чем испугать, грозит национализацией иностранных компаний и их пакетов акций в русском бизнесе, только топя уже тонущую лодку. Он грозит отобрать квартиры у уехавших в Америку и Европу пенсионеров, в надежде, что те побегут к Белому дому с просьбами умолять Путина о прощении.

Все не так. Все пропало. То есть ничего не будет, как мечталось, даже если удастся взять Киев, потому что он возьмет Киев как Гитлер. Как отверженный и заплеванный, очередной коротышка, униженный и проигравший, потому что вся игра оказалась шита белыми нитками, и эти нитки видны любому, кто хочет смотреть. И пока свои, те, которые обещали поддержать, по словам ВЦИОМ, знакомые 73 процента (не 87, но ничего, и этого довольно), поднимут на щит своей гордостью и скрасят царапины от дрожащих и мгновенно уставших рук на руле. Но пока кричат ура и бросают чепчики только запасные пропагандисты, хотя скоро и у них начнется странный дребезг в артикуляции победы, которая на нее не похожа, и чем дальше, тем больше.

Был ли план «Б» у Путина? Готовился ли он к другому повороту, кроме триумфального шествия вдоль склоненных перед ним голов? Вряд ли. Его бог поцеловал в макушку, когда спас из пожара на даче. Когда с удивительной точностью выбрал и призвал на русский трон: его, еще вчера мечтавшего о заработке таксиста, а теперь могучего белого царя. Это же не случайность? Случайность у презренных атеистов, не верящих в Провидение, которое вело его от победы к победе, увеличивая цены на нефть, усиливая его военный потенциал, обогащая его голос обертонами уверенности и непобедимости. Как бог решил отвернуться от него? За что? Такого не может быть?

Еще звучат отзвуки фанфар в душе, которые Путин слышал, чертя по мягкой карте стрелы, поражающие бессильного Себастьяна. Красные стрелы его триумфа. Его победы, которая полагается ему по причине смелости и твердости, за что награждает судьба всегда.

И он гонит от себя дурные мысли, каждый час звоня в генштаб и требуя реляций о победах, победах, и не слыша эту короткую паузу перед скороговоркой о делах на фронтах, которые рядятся в чужие одежды, как переодетые комедианты.

У Путина нет сил признать очевидное. У него же столько резервов, вот послал спецназ абреков Кадырова для устрашения, все отрезанные головы всегда можно будет списать на эксцесс исполнителя. У него еще полная горсть козырей и два в рукаве. Он не сдастся, он никогда не сдастся. И никогда не скажет: боже, я кажется, проиграл? За что? Что я сделал не так?

И никто не скажет ему: да, ты проиграл. Это не суровый русской бог мороза и хитрых уловок шептал тебе на ухо советы. Это был шум от кондиционера, хотя говорили, что он бесшумный, это было шевеление шторы, шаги по пушистой ковровой дорожке где-то в глубине или на другом этаже, это были глюки, наконец. И теперь он шепчет, хотя уши уже давно закрыты руками: ты проиграл. Проиграл. Ты подвел Россию. Ты ее уничтожил.