Я подумал о вчерашнем посте и комментариях к нему, о странном, на первый взгляд, противоречии: доминирующем ощущении, что государство русское, которому доверия во внутренней жизни ни на грош, предстает таким выразителем самого важного, трепетного и беззащитного в нашей душе, которое право всегда и во всем и ошибаться не может в принципе. И, значит, мы будем защищать его ото всех ворогов до последней капли. То есть внутри – гадость непереносимая, а вовне просто выражение лебединой святости. Как так?

И здесь вот какое соображение: государство, с которым русский человек себя отождествляет, оно таково по множеству совершенно несвязанных причин. Скажем, даже солнце русской поэзии писало, что я, конечно, презираю свое отечество с головы до ног, но мне неприятно, если иностранец разделит со мной это чувство. То есть пока я внутри государства, я знаю ему цену, а как только смотрю на него, как смотрят все остальные, что расположены по периметру, и говорят, что оно – такое говно, что надо поискать хуже, то я сразу ощущаю, что это не кого-то постороннего критикуют и ненавидят, а меня, и тут же вспухает облако из чувства протеста.

Но есть и другие соображения, никак не менее резонные. Скажем, государство – это палач, что очень близко к действительности, а человек в нем жертва, причем жертва, прикипевшая к пытке со стоном стокгольмского синдрома. И поэтому человек, конечно, понимает, что государство – это какой-то коллективный Ежов вперемежку с Берией, любящий лицемерить и пытать, но только речь идет об отношении к этому государству как к подсудимому, каким видят его другие, не из нашего корыта, как тут же возникает этот самый синдром, и судить, по меньшей мере, не хочется. Потому что свыкся с ним и уже ощущаешь как родное и знакомое.

Есть еще один момент. Это соотношение формального и неформального. То есть государство – это апофеоз формального, и оно как форма заставляет вести себя так, как предписано, а предписано государство любить, врагов ненавидеть, ощущая это как самое главное в жизни. Причем не любить нельзя, это как бы условный рефлекс, попробуешь не любить — все, швах. Но любить только и именно в той его формальной ипостаси, которое мехом козлиным наружу. А вот внутри, где от вонючей кожи еще то затхлое амбре, долг как бы кончается. Не надо служить до последней капли, даже до первой не надо, так как тут начинается пространство частной жизни, а в этой частной жизни мы ничего никому не должны, и знаем, чего это государство стоит. Ломанной копейки в базарный день. Да и ее не стоит, мы же для него чужие, найденыши на этом празднике олигархической жизни – дети бездомные, играющие на помойке, и тем больше заботы. И мы знаем все-все, потому что трезвы и разочарованы, как может быть разочарован русский человек, у которого будущего с гулькин нос.

И когда это государство, которому мы по форме, вросшей в душу, прощаем все (кроме поражения), начинает там что-то требовать в той части нашего существования, которое частное, приватное, партикулярное, то тут — отлуп. Мол, прививайтесь, гады, нашим лучшим в мире Спутником, а не то помрете, как мы тут же на дыбы: нету в нашей частной жизни веры никому, да и никогда не было, одно притворство, а власти этой подлой и продажной — в первую голову. Потому что государство – это как бы я-для других, то, каким бы хотел быть или чтобы другие таким представляли. Какой-то просто русский человек в его развитии через 200 лет. Экспортный, короче, вариант. А внутри-то – какой есть, никому не нужный, всему знающий цену и никому не доверяющий, в том числе и себе. Так что ты, того, на кошках порепетируй сперва, на собачках Павлова, на мухах- дрозофилах. Знаем мы вашу заботу, вот она где.

Амбивалентность русского сознания выражается в двух, казалось бы, противоречивых проявлениях – государствоцентричности и анархизме. И первое, и второе более чем понятны, даже банальны, исторически обусловлены, но вместе образуют взрывную смесь.

То, что государство более ценно, чем человек – навязывается русской властью на протяжением веков, это патентованный способ манипуляции личностью, и на ее основе строятся все потемкинские деревни русской идеологии, позволяющей свои интересы выдавать за государственные и требовать веры этому тождеству, как чему то реальному и очевидному. Но в данном случае важно не то, что это часть механизма манипуляции, а то, что это реально поддерживается многими.

И одновременно с этой версией великодержавного патриотизма, которая позволяет использовать человека как строительный материал, в том же самом человеке, который вроде бы тот самый винтик, присутствует такой запас анархизма, неверия никому и ничему, что странно только тем, как это уживается в одном сознании и не разрывает его? Не менее, впрочем, интересен вопрос, почему этот анархизм, это недоверие, казалось бы, любому авторитету, не распространяется на веру русского человека, что государство ценнее, важнее, чем он? И то же самое касается власти, к которой вроде как нет никакого доверия, когда она дает прогноз погоды, объявляет курс валют, советует покупать рубли или призывает прививаться своей самой лучшей в мире вакциной.

Чтобы власть не делала, ей доверия ноль, но за одним и принципиальным  исключением: власть, грубо говоря, во внешней политике, там, где она представляется государством, оказывается в зоне исключения и презумпции доброжелательности и удивительной веры. Там, где власть обращается за пределы государственных границ, где она на государственных котурнах, она априорно права, и это как бы не обсуждается.

Физически это очень приблизительно представляет схема странного равновесия между центробежными и центростремительными силами: анархизм, причем яростный, природный, утробный, не поддающийся никаким убеждениям, но направленный исключительно внутрь государства. И при этом почти полное отождествление себя с государством, если оно говорит от лица как бы всех, указывает этим всем на наше духовное (конфессиональное) превосходство и вообще демонстрирует им кузькину мать и ее внебрачную дочь махроть всея Руси.

Именно поэтому, например, русский столь беспощадно насмешлив по отношению, не знаю, к футболу или к продуктам отечественного автопрома и электроники, этим ё-мобилям и йотафонам, но при этом не сомневается, что русский мир – что-то уникальное и неповторимое, перед чем все остальные должны снимать шляпу и почтительно склонять голову. Хотя неповторимым, если оно есть, является как раз это сочетание все разрушающего анархизма, сомнения и отказа от веры любому авторитету, и при этом вера на голубом глазу почти любой собственной пошехонской власти, врущей как сивый мерин, когда она, как лягушка-царевна, оборачивается государством и начинает грозить отселе шведам или прочим безголосым немцам.

Несовместимо с законами физики, но при этом реально, как колесо, которое шатается, держится на соплях, но едет, и до Москвы вряд ли доедет, а вот до самого града Китежа — вполне.

В минувшую субботу ездил на концерт своей кузины в соседний штат Род Айленд, где на бэкярде ее дома концерт и состоялся. Концерт, как я понимаю, дань уходящей эпохе коронавируса, типа, на свежем воздухе. Называется это все «Gained in Translation», что в какой-то степени дань филологическому образованию моей кузины и преподавательской карьере в местном университете. Там, по ходу концерта она называет число языков, на которых поет, кажется, 10 или 11, я обычно фотографирую, но все равно не показываю, так как показываю только своих homeless. А тут решил записать на видео, чего, конечно, не умею, да и аппаратуры соответствующей нет. В частности, только один микрофон, который я подвесил поближе к певице и просчитался: голос записал тише и хуже аккомпанемента, а голос – козырь. Да и снял все посредственно: одна камера на штативе, вторая дрожит на стэдикаме, потом концерт вечером, темнеет на глазах, и все надо подправлять прямо во время съемки, и я это делаю скверно. Это я к тому, что все, что не получилось, на мой счет, а не на счет музыкантов, из которых трое американцев (Chris Brooks  — соло-гитара,  Julie Fischer  — бас-гитара, Maurice Methot – гитара и вокал), по-русски ни бум-бум, и двое наших соотечественников — Karry Sarkisian (ударные, его любители рока знают по выступлениям в «Звуки-Му», «Центр», «Бригада С», «Постскриптум» как Карена Саркисова) и Victoria Richter (вокал, аккордеон и танцы при луне).

Концерт я разбил на две части, но первой выставляю вторую половину, так как в ней большей русских и вообще знакомых песен, а вторая пойдет прицепным вагончиком немного попозже. Так же обратил бы внимание на поведение зрителей младшего и преклонного возрастов, которые танцует где-то справа от сцены, такие типичные картинки с выставки американского быта, где в магазин можно в пижаме, а на концерт в трениках, в которых у нас крапиву полют.

Для рассуждающего о политике быть наивным и неосведомленным подчас куда выгоднее, чем быть в курсе. Точнее выгода появляется от сопряжения иллюзии осведомленности с щепоткой наивности, помогающей избегать острых углов.

Вот Кирилл Рогов, критикуя стратегию Байдена на встрече с Путиным, посетовал на то, что американский президент предстал перед русским инсургентом в роли князя Мышкина, проповедующего монашеское воздержание в публичном доме. И с тем же успехом, который высчитать трудно, а позабыть зазорно.

Однако здесь можно не согласиться, потому что цель Байдена была – самоотдача, а не шумиха, не успех. То есть пацан сказал, пацан сделал. Обещал пригвоздить Путина к стене позора, пригвоздил его к стене плача, объяснил, что позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех: Вова Македонский, вырабатывай характер, посоветовал ему Байден, делай уроки, и училка не будет писать в дневнике: опять дрочил на уроке, причем не себе, а Патрушеву.

Но ведь – надо собирать меха гармошки в кучку – не только Байдену выгодно было включить чуть-чуть дурака, чуть-чуть Мышкина, что одно и то же, но и Рогову тоже. То есть если вы демонстрируете разочарование в наивности американского президента, который только что обнажал цареубийственный кинжал, оказавшийся шпилькой для вязания на вилке, то сказанное вами ранее о нем было точно такой же наивностью. Потому что поверять политическую риторику делами могут избиратели, но здесь американский политик фильтрует базар и отвечает за все придирчиво и мелочью. А вот в области прекраснодушия или прав человека в России в снегах американский политик расплачивается наотмашь крупными купюрами, специально для него изготовленными и неразменными как рубль изначально. То есть он обозначает направление ветра и говорит, если уморишь Навального в зиндане, пеняй на себя в зеркале: но это пеняй, эти «сокрушительные последствия» на самом деле все та же купюра на миллион зелени, с нее сдачи в сельмаге в Синявино не получишь. Она нужна, чтобы просверкать на короткий миг, как плотва серебром чешуи и нырнуть в карман спичрайтера отращивать новые жабры.

То есть уличающий в наивности демонстрирует наивность, столь же удобную: когда нужно испачкать дегтем ворота потерявшего невинность за околицей Путина вместе с Патрушевым (у училки ушки на макушке), то появляется грозная тень отца Байдена, который с пролетарской прямотой показывает дорогу к шоколадному цеху с помощью мнемонического правила буравчика, по которому он пустит нашу сладкую парочку, если бы да кабы. Но как только вместо шоколадного цеха выплывают расписные  очертания медвытрезвителя в поселке Мухоудеровка Белгородской области, как появляется необходимость исправить двойку в дневнике, и все списать на Вовочку.

Проблема Вовы-питерского как раз другая: у него наивность на наивности едет и наивностью погоняет. То есть если легко запоминаемая политическая мелодия — это сопряжение осведомленности с увиливанием, то у него с осведомленностью как бы совсем беда, он тянет фальцетом евнуха из Бахчисарая одну тонкую ноту запредельно наивного пения, резонно рассчитывая, что акустика его пропагандонов, а также эха, дождя и системы град за кустами произведет из его выкройки вполне себе политический костюм, который и носить жалко, и выбросить невозможно, так как там под подкладкой государственная тайна.

Вот высокомудрый Пастухов в прямом эфире просто и точно, как гвозди забивает как клопов давит, объясняя, что либерализма в России не будет никогда, а если и будут перемены, то к худшему, да и то, когда Стенька Разин устанет кидать очередную княжну за борт и начнет кидать своих пачками, как слипшиеся пельмени в мужской кипяток. И все бы ничего, как бы это не контрастировало до точности операции инверсия статьям и интервью того де спикера, но в историческом вчера, в которых он был тем же самым Стенькой Разиным и кидал либеральную княжну в те же волны русской истории. Но ведь всегда можно интерпретировать это как смену ноты наивности нотой осведомленности, потому что былая наивность была столь же конструктивна как сегодняшняя половая зрелость мысли.

Или вдумчивый до вальяжности г-н Павловский, который размышляет о песни наивности и опыта Путина в терминах хитрость-откровенность, типа здесь он хитрожопый, потому что он поворачивает свет мой зеркальце скажи в сторону этой аудитории на берегу Клязьмы, а здесь уже вполне даже заглядывает в разбитое оконце женской бани, что на берегу молочной речки с кисельными берегами. Потому что у него период обострения наивности кончился аккурат вместе с увольнением из Кремля, в котором не надо жить, преображенец прав, и тут же появилась осведомленность, которая слаще редьки, но горче тьмы жалких истин.

Но эстафета наивности, как приема остранения, если вы в курсе, это как поза на корточках: одни мучаются, другие отдыхают от правды и мечтают об отпуске по ранению. Вот Пастухов из предыдущего абзаца сообщает, что переход от Путина к еще худшему (а может, лучшему, но ненамного, а в терминах из света в тень перелетая) случится аккурат при достижения дна. И ведущий эха тут же сообщает, что на самом деле наивность не так и плоха, потому что если альтернативой является революция, лимит которых исчерпан и исперчен, как инцидент, то уж лучше плыть по волнам памяти моей. Ибо только чередование наивности и осведомленности позволяет стегать реку плетью и плыть по ее течению в направление Китежа по принципу: не то Китеж, что блестит, а что само плывет.