Усиление репрессий путинского режима и в соседней Беларуси провоцирует обсуждение вариантов близкого или возможного краха режима (режимов), на глазах от задорно авторитарного стиля переходящих к хрестоматийно диктаторскому (запрещающих и карающих уже без оглядки на рациональность). Предполагается, что эта бросающаяся в глаза ирациональность и тотальность запретов, квадратно-гнездовой способ репрессивного движения, приведет к слому режимов и скорому появлению на их обломках демократического строя.

Разделяя два этапа: слом старого (и как бы плохого) и появление нового (как бы хорошего), что совершенно не обязательно должно ходить парой нам как с Тамарой, имеет смысл зафиксировать два возможных поворота в судьбе как путинского, так и лукашенковского режимов (хотя, скорее всего, теперь имеет смысл говорить, прежде всего о первом, полагая, что второй — ведомый, и значит, обреченный повторять контуры изменений ведущего).

Имеет смысл говорить о двух типах перемен, возможных в обозримой перспективе у путинской эпохи. Первый – относительно безболезненный, но поверхностный, традиционный. И второй – не просто болезненный, а катастрофический, с глубоким фарватером изменений. Первый представим как сочетание случайности и определенной исчерпанности режима для его бенефициаров: попросту говоря, уход (смерть) Путина, либо случайная, либо под давлением – что сейчас кажется невероятным, но вполне реальным тех, для кого издержки репрессивной диктатуры станут ощутимо выше приобретений. Сейчас это представляется невозможным, но рано или поздно Путин уйдет, и за его место начнется конкуренция среди его же ближнего круга. Изменение лозунгов и осторожная либерализация здесь неизбежны, как и постепенное углубление очередной оттепели, так как только отталкивание от предыдущего способно увеличить авторитет тем, кто сменит Путина и захочет использовать второй закон Ньютона, столь часто применяемый в политике. Типа поплясать на костях.

Но здесь стоит проследить за тем, что и как происходило во всех либеральных эпохах русской истории, будь это эпоха Александра II, сменившего жандарма Европы Николая I, оттепель Хрущева после Сталина или перестройка Горбачева-Ельцина. Они, столь разные, но в общем и целом укладывающиеся в русло либеральных реформ и политических изменений, все в свою очередь были замещены контрреволюционным поворотом: Александра II сменил жестоковыйный Александр III, Хрущева сместил Брежнев с застоем наперевес, Ельцина Путин, де-факто отменивший почти все либеральные достижения предыдущей эпохи и возвращающий общество к тоталитарным правилам. В этом ряду, кажется, можно рассматривать и замену периода НЭПа, введённого из невозможности далее длить эпоху военного коммунизма, коллективизаций, феодализацией и усилением репрессий Сталиным.

Хотя все эпохи либеральных послаблений были принципиально разными, суровые заморозки, сопровождавшиеся усилением и концентрацией самодержавной власти у лидера антилиберальной контрреволюции, очевидны. Пока все либеральные поползновения в истории России кончались усилением монархической власти на разный, конечно, лад: структура и характер власти Грозного и Путина разные, но сам вектор усиления самодержавия и возрастания уровня репрессий, как бы нож рубанка, снимающего стружку, однотипный и однонаправленный.

Это все к тому, что стоит ожидать от эпохи после-Путина, которая несомненно будет ознаменована либеральными поползновениями, при естественных попытках удержать позиции основных бенефициаров эпохи, но главное, что и эти либеральные лозунги и некоторые неизбежные уступки рано или поздно окончатся возникновением контрреволюционной волны с самодержавным и репрессивным трендом. И не только потому, что так было всегда, но и потому, что у этого самодержавного тренда есть опора в структуре русского общества.

О чем речь? Возьмём произошедшую на наших глазах путинскую контрреволюцию, далеко не сразу показавшую себя в полный рост, но при этом опиравшуюся на принципиально важный компонент общественного своеобразия. Конечно, ельцинские реформы были проведены, прежде всего, во благо их бенефициаров, то есть того второго ряда номенклатурного строя, который использовал либеральную идеологию для оттеснения от власти номенклатуры первого ряда. То есть либеральность была одновременно и флагом перемен, и инструментом номенклатурной борьбы, в которой номенклатура второго плана получила два в одном: оттеснили от власти (которая очень скоро стала синонимом собственности) первых лиц и переключили потоки изменения собственности на себя, как на их бенефициаров.

Это к тому, что у тех, кому достался только запах от быстро промелькнувших либеральных лозунгов, было отчетливое ощущение несправедливости и обмана от проведенной приватизации и смены социально-экономического строя. И путинская контрреволюция с первых практически дней стала опираться на ощущение этой несправедливости, как на важную часть фундамента будущего самодержавного поворота.

Но ощущение несправедливости было только одной частью, второй стала не менее, а возможно, более важная компонента. Переход на как бы демократические рельсы, который в том числе заключался в смене идеологии, очень быстро привел Россию к статусу второстепенной и отстающей державы. Если СССР, при всей чудовищности своей экономики и неумению производить товары ширпотреба, воспринимался как внутри, так и вовне, как держава, сражающаяся за лидерство и на протяжении десятилетий противостоящая коллективному Западу, то переключение стрелки и переход на демократические рельсы обнулили великодержавные претензии. Которые в связи с мировоззренческими константами русского общества, привыкшего к геополитической конкуренции и особой роли России, как преемницы православной эстафеты, были всегда принципиальными.

То есть если бы приватизация была проведена с учетом представлений о справедливости, как, скажем, в прибалтийских или восточноевропейских странах, если бы сверхдоходы от нефти и газа распределялись более равномерно, как, скажем, в Норвегии, то у путинской контрреволюции было бы меньше шансов. Но приватизация была проведена в пользу номенклатуры и тех, кто успел занять в ней важные места в первом ряду, и появление Путина с возвращением гимна, красного знамени в армии и прочими атрибутами совка стало истолковываться как явление восстановителя справедливости, хотя бы декларативной, как было при советах. Однако без великодержавного фермента, возраставшего на питательном слое ощущения несправедливости либерального поворота, контрреволюция и самодержавный тренд вряд ли бы состоялись.

Все приемы, которые применял Путин, как коллективный руководитель, сводились к двум полюсам, не полюсам противостояния, они во многом располагались близко друг от друга, но к источникам концентрации власти. Обещание справедливости: и здесь угроза экспроприировать и наказать олигархов в рамках обещаемой стратегии восстановления социальной справедливости. И восстановление в правах великодержавия, которое поначалу было почти одной из граней этого представления о справедливости, потому что шло в пакете, но было принципиально иной природы. То есть могло бы работать в паре, но, как выяснилось, работало и за двоих. Пусть социальная справедливость будет только морковкой где-то впереди, но имперская удаль, ставящая нас вровень с пусть более богатыми, но менее сильными – это прямо сейчас.

Путин все время обещает и грозит олигархам, но ровно с ростом цен на нефть и газ восстанавливает статус великодержавной риторики и навязывает интерпретацию, ставшую популярной, что именно слова о русском великодержавном величии и привели к росту благосостояния, хотя это были совершенно не связанные между собой процессы, а с определенного момента и противонаправленные. Вторая война в Чечне, как попытка избавиться от унизительного поражения в первой, Мюнхенская речь, угрозы Западу, воспользовавшемуся временной слабостью России, активизация имперской политики в бывших советских республиках, Грузии, Молдове, Украине. Потом быстрая победоносная война с Саакашвили, которая и ознаменовала расхождение двух направлений: роста благосостояния и неоимперских амбиций. Захват Крыма и Донбасса, который был уже почти вынужденной мерой ввиду недовольства рокировкой с Медведевым и экономической стагнацией. Ну а дальше все как пописанному: замена экономических достижений репрессиями и переход от авторитаризма к диктатуре.

Это все известно и упоминается мной только с одной целью: представить себе то, что будет происходить с послепутинской либерализацией и что ее, эту либерализацию, еще не начавшуюся и непонятно когда имеющую шанс начаться (если она вообще в обозримой перспективе начнется), что эту либерализацию с большой вероятностью сменит и восстановит в правах антилиберальный тренд, как двухшаговую комбинацию, практически постоянную для истории России.

Дабы не повторять то, что известно, скажем коротко: в том сценарии смены путинского режима, который мы обозначили, как относительно безболезненный и поверхностный (по очень тонкому слою реальных, а не риторических изменений, на которые он способен), возврат к новому варианту великодержавной диктатуры неизбежен. Великодержавность – это именно тот главный инструмент мобилизации, который использует русская власть на протяжении веков, а самодержавность и репрессивность – способ сохранения этой власти в условиях социальной несправедливости, которая контрастирует с предыдущими обещаниями.

И единственная возможность, в нашем случае совершенно умозрительная, представить себе условия без неминуемого второго шага, традиционно обнуляющего предыдущую либерализацию и сохраняющего хотя бы некоторые интенции либерального толка: это второй сценарий перехода к после-Путину, который был обозначен нами как катастрофический.

Что имеется в виду? Это такая глубина пропасти для путинского режима, падение в которую способно кардинально изменить мировоззренческие константы. Можно, конечно, заниматься футурологическими изысканиями, строя сценарии войны, на которую решится режим, еще менее внятный выход из этой войны, с оккупацией или частично внешним управлением: это реальность, которая столь же трудно представима, сколь и осуществима. Она, если вспомнить Флобера, мало вероятна, но возможна. В любом случае речь идет о сломе великодержавной матрицы, которая и лежит в основе всех поворотов от либеральных реформ к восстановлению самодержавия, традиционных для истории России.

Понятно, что одной из основ этой великодержавности и особой мессианской роли России является православие, которое при общем агностическом тренде воспринимается в рамках русского мировоззрения как оправдания отдельности, вынесенности за пределы общей европейской истории. Православие толкуется, естественным образом, не как символ веры или религиозных медитаций, а как источник для национальной гордости, и, возможно, без глубокой реформы православия отказ от русского великодержавия также будет проблематичным.

Но тогда проблематичным и ничтожно мало вероятным остается надежда на устойчивый либеральный тренд после Путина, после его преемника или преемников, просто в исторической перспективе. Так как вероятность на восстановление социальной справедливости (то есть пересмотра итогов приватизации) еще меньше, единственной надеждой на долговременность либеральных изменений, если их прозревать сквозь туман происходящего, это отказ от русской великодержавности. Что, бессомненно, катастрофа, но, возможно, единственный вариант выздоровления.

Иногда может показаться, что у Путина и Луки — соревнование, кто кого переборет в абсурдности и непредставимости репрессий и обвинений. Но на самом деле есть и специфика. Путин ходит по большому, ему нравится геополитика, поэтому он запрещает ставить под сомнение решающую роль советского народа в победе над Гитлером и избираться тем, кто только похвалил организацию, впоследствии признанную экстремистской. Думайте, кого хвалите, как бы не пришлось плакать кровавыми слезами.

Лука на первый взгляд более приземлён, хотя и ловит порой в небесах, его интересуют не столько мысли, сколько дела или даже тела. Он, слово начитавшись Мишеля Фуко, демонстрирует власть именно что над телами сограждан, а разогнавшись, докопался до вагины. Арестовавшие подружку Романа Протасевича только для проформы делают вид, что она обвиняется в редактуре какого-то блога: ее настоящая вина, что она не отвергла оппозиционера, открыла ему свои объятия и попросту дала. Это и есть главная ее вина, не имеющая прощения. Дала оппозиционеру, жила с ним, позволяя надеяться на продолжение рода или просто физическую радость.

При всей абсурдности подобного обвинения Фуко в этом месте покачал бы головой: репрессии против тела — это куда более глубокая стружка, снимаемая репрессивным рубанком, нежели репрессии против мысли. Путин по старинке борется с мыслепреступлениями: надеясь запугать потенциальный протест, рождающийся, по его мнению, в головах. Но на самом деле протест умозрительный куда как воздушней и легковесней протеста телесного: если телу невмоготу, оно, как вода, дырочку найдёт. И репрессировать тело — это заявка, до которой Путин еще не додумался.

Однако оба, конечно, размышляют о рифмах: они же поэты от репрессий, от дыбы и топора, не правда ли? Каждый прекрасно понимает, что запускает бумеранг: ты запрещаешь даже помыслить о времени без тебя, но при этом понимаешь, что тебе вернётся сторицей, и той же монетой. Поэтому заявка Луки куда масштабнее и радикальнее: репрессии против тел вернуться к телу же, ты выкручиваешь руки телесному низу, думая о его неприличии, а все возвращается почти в ту же точку, и если не находит в темноте парадную, идёт с чёрного хода.

Вообще если отбросить на пару мгновений настырную чудовищность происходящего, которое как спички ломает жизни и увеличивает скорость вращения колеса, то здесь есть целый ряд действительно новшеств, на которые не посягали куда, казалось бы, суровые и более жестокие эпохи. Во все времена — будь то инквизиция, опричнина, сталинские пятилетки или практики красных кхмеров — все вершилось как бы в темноте, за идеологической ширмой. А вот наше время, пусть не столь пока  богатое на изобретательную жестокость, оно происходит и творит своё действо как бы на свету, почти без кисейного покрывала, без обиняков, как есть, в натуральную величину. И естественно задаваться вопросом: и если нет глушителя, нет запутывающей маскировки, а есть простой как плотский зов голод власти — как в смысле бумеранга? Он опять прилетит, когда никого не будет дома, только сумерки богов? Ничего от этой бесстыдной откровенности не меняется? Как у нас со скоростью перемотки и воздаяния, все также с медлительностью и неторопливостью улитки? Или возможны варианты, когда ответ прилетает раньше привета: неизвестно, неизведанно, непонятно.

Хотя зрелище удручает, есть несколько (скорее всего, избыточных) соображений по поводу самой ситуации. Она, по меньшей мере, не новая, в 70-е и 80-е годы был целый ряд диссидентов и нонконформистов, которые не выдерживали давления со стороны следователей КГБ и выступали с показаниями, обличающими себя, товарищей и то, что их связывало. Никаких физических пыток уже не было, но психологическое давление, конечно, применялось, и многие из сидельцев с безупречной – в том числе — репутацией, даже самых известных, рассказывали, что раздумывали о том, чтобы дать показания, и совершить со следствием соглашение.

Несколько в разной степени близких мне людей, в Ленинграде и Москве, пошли на поводу у соблазна, выступали с разоблачениями, упоминали близких друзей, подводя их под монастырь; некоторых потом следствие обманывало, но, в основном, нет. Зачем, он будет живым памятником нашей силы и сеять разрушение, где бы ни появился.

Для большей части пошедших на публичное обличение себя и своих это кончалось плохо. Не только из-за отношения со стороны тех, кто оставался на свободе. По-разному относились, никто заранее не знает, как поведет себя его психика в экстремальном режиме многомесячного заключения, но ставить под удар товарищей всегда считается прискорбным.

Я помню одного нашего с Приговым приятеля, который вышел из тюрьмы, пробыв там совсем чуть-чуть, куда больше, чем наговорил с три короба, и пытался делать вид, что его вообще не в чем упрекать. Я даже запомнил его формулу оправдания: если мне суждено стать великим писателем, моя слабость будет упоминаться где-нибудь петитом, как курьез, а если не суждено – то вообще ничего не имеет значения. Не суждено. Но имеет.

Однако пошедший на то, чтобы – не оговорить, а сказать неуместные вещи в неуместной ситуации, когда тебе кажется более выгодным представить своих товарищей сребролюбцами, карьеристами и обманщиками – редко когда выходит из этой ситуации сухим. Вообще редко выходит.

Как раз наоборот, если он превращается в ежесекундного прокурора своей слабости и запихивает себя как шапку в рукав обратно, это обычно находит сочувствие у тех, о ком он рассказал то, что не следовало. Но тут трудно весь этот фарш, всю эту Ниццу провернуть назад.

Видео с Протасевичем удручает, но совсем не потому, что его якобы пытали, обкололи, отравили. Может быть, но вряд ли. Да и не в этом суть, потому что слабость и подлость не находится во вне, они только выступают как белесые круги от пота подмышками у любого, кто потеет. И пусть кто-то бросит: если не можешь выдержать давления, нечего браться – но ведь никто заранее и не берется за дело, которое может оказаться неподъемным. Мы все беремся за дело, обреченное на победу, поражение выходит по случаю.

Конечно, можно повторить вслед за Карамзиным, что честному человеку не должно подвергать себя виселице. Или – что почти тоже самое – не браться за дело, чреватое проявлением собственной слабости. Но ведь у каждого свой калибр слабости: как у каждой эпохи свой род смелости, и сильные вчера, слабы сегодня. И никто не знает, что так бывает, когда пускался на дебют.

Конечно, неприятно смотреть на ажитацию, с которой Протасевич говорил плохо о товарищах, и здесь совершенно не важно, правду ли он говорил или нет: говорить плохо о соратниках тем, кому это не надо слышать, дурно изначально, потому что неуместно. Это нормально, что у людей, в том числе борющихся с диктатурой, есть материальные и карьерные горизонты. Но нам всем в общем-то хочется, чтобы близкие нам идеи отстаивались людьми с незапятнанной репутацией и с волей революционера Рахметова. Идея подрастает в росте, и мы с ней.

Однако триединство добра, красоты и истины существует только у русского философа Соловьёва, и не Протасевича опустили тюремщики Батьки, нас опустили, ткнув носом в то, что, как праздник со слезами на глазах, всегда с тобой. Порвутся рельсы и железные идеи, а вот нежные, что человеку плачется от одной мысли о его слабости – это переживет все и всех. Слабость долговременнее силы. Долгоиграющая пластинка.