Если посмотреть на реакцию российской интеллигенции на ужесточение репрессий со стороны путинского режима, а эти репрессии идут по все более проступающему плану квадратно-гнездовым методом, то бросается в глаза одна особенность, характерная как для интеллигентской среды в целом, так и для отдельных ее представителей. Речь идёт об отстаивании интеллигенцией своего права на статус жертвы. То есть в отношении власти интеллигенция — это такая жена, которая отдала все, что имела, в том числе лучшие свои годы и свои мечты о лучшей жизни, а ее суровый супруг попользовался молодостью и красотой, пока ему это было надо, а когда обстоятельства переменились, обернулся к несчастной совсем другой стороной, о которой трудно было раньше подозревать.

Совсем необязательно выделять в том статусе жертвы, который отстаивает постсоветская интеллигенция, женские черты, они просто более рельефны, хотя и спекулятивны. Но в любом случае статус жертвы — это почти сакральное качество общественной позиции, весьма распространённой в интеллигентской среде. Интеллигенция разных поколений держится за него, потому что у жертвы совершенно другие права и своё представление об обязанностях и мере ответственности. Жертва — в наиболее распространённой интерпретации — не несёт ответственности за происходящее, сам жертвенный статус почти синоним индульгенции и несовместим с чувством вины. И в общественном смысле это психологически удобная позиция, поэтому она в тренде; жертва своими страданиями изобличает насильника, фиксирует его, пригвождая к стене позора, но эта же роль таит в себе ряд принципиально неизбежных последствий.

Казалось бы — да, путинская власть — это характерная история обмана и обольщения. Хотя власть совершенно не равна Путину и идентификация власти с Путиным еще одна очень удобная перестановка в ряде подмены смыслов, но она используется, так как востребована. Путин как бы воплощение трикстерства и лукавства, он возникает из ниоткуда, его кооптируют, выбирают на роль преемника, а потом полномочного властителя, как эдакого честного и последовательного демократа из ближайшего окружения Собчака. Он не предал Собчака, когда того не переизбрали и попытались преследовать, он остался ему верен, как Санчо Панса, и эта верность как некоторое облако атмосферного свойства, из которого он появился. Путин – тихая и честная Афродита из окружения Собчака, в пене его репутации, а сам Собчак как бы гарантия демократического происхождения. Конечно, уже тогда можно было и на самого Собчака смотреть глазами доклада Салье о коррупции, то есть видеть подмоченную репутацию как самого облака демократии, так и выходцев из неё. Но можно было смотреть и не видя этого, а полагая, что человек имеет право на изменения, на второй шанс, его статус чекиста — не более, чем история, а его служба у Собчака — определенные гарантии политически повторяющегося почерка.

Это, в общем и целом, диспозиция, из которой российская интеллигенция и выносит, присваивает себе статус жертвы, которую власть — в лице Путина или обобщённого символического Путина — использовала как помощника в борьбе с коммунистическим реваншем, что было важнейшим способом борьбы за власть между несколькими номенклатурными ветвями власти. И интеллигенция, использовавшая и во многом сформировавшая эту угрозу коммунистического реванша, так как в отличие от номенклатуры обладала риторическими способностями, обеспечила победу в аппаратной и политической борьбе той часть бывшей советской номенклатуры, которая в своих целях использовала демократическую риторику.

Вот это и есть одна из точек разрыва. Демократическая риторика как ельцинской власти, так и путинской — это как бы обещание жениться и не бить, не унижать жену с патриархальней жесткостью. В браке, пусть и неравном, с властью, интеллигенция вполне активно играла на стороне, интерпретируемой ею как силы прогресса, противостоящие архаике коммунистической контрреволюции. Контрреволюции, как возврата к советским политическим нравам и общественным традициям. И более чем высокий уровень вознаграждения так называемым прорабам перестройки, главным редакторам и золотым перьям той массированной артикуляции ужаса коммунистического реванша, который был домкратом, поднявшим фундамент российской власти до заоблачного уровня легитимной и уже неоспариваемой победы, говорит об этом.

Здесь, собственно говоря, и возникает узкий, тесный тамбур возможностей, в котором российская власть, однако, совершила подъем с переворотом и после нескольких политических этапов, на волне высоких цен на нефть и запроса на патриотизм, плюс приемы переодевания после прохода каждого вагона, воплотила в реальность тот самый коммунистический реванш, контрреволюцию советской номенклатуры, против которой якобы боролась на заре перестройки.

Формально обман есть: путинский режим воплотил самые несбыточные мечты о реставрации совка, и интеллигенция (которая по существу стала не нужна, только не сразу это поняла, ровно в тот момент, когда обеспечила победу над силами реакции своим сторонникам во власти на предыдущем этапе) вроде как имеет право полагать себя обманутой. Обещал, почти женился, потом просто забыл, вывел за пределы оплачиваемого штата, а в ответ на упреки стал пить по-русски и побивать, эксплуатируя патриархальные нравы и симпатии общества к сильной руке и хозяину, собирателю земли русской.

Это очень удобная позиция. Быть жертвой обмана и домашнего насилия, не имея возможности оспорить это в суде, всегда встающем на сторону сильного, в своих жалобах припоминать права человека, различные международные конвенции, и впадать в ужас от нарастающего насилия и красных бешенных глаз человека в ружьем.

Разница только в одном. Куда спрятать соучастие в приходе к власти этого режима? Свести это соучастие к техническим погрешностям, мол, помощь была не режиму, а способам артикуляции демократической ориентации. А то, что эта артикуляции, эта риторическая орудийность оказалась способом политической борьбы и носила такой же технический характер, как нашивки на рукаве или погоны для различения своих и чужих, это всего лишь малозначительная подробность.

Но мы не в суде, мы все в той или иной степени банкроты, банкрот наша страна, ее настоящее и будущее, по крайней мере ближайшее. Статус жертвы удобен, он перекладывает всю вину на власть, ее бесчестность и жестокость, тем более, что она действительно бесчестная и жестокая, и вина за невольное соучастие, если оно вообще было, несоизмеримо по весу преступлений. Но жертва парализована своим статусом, она как бы длит, продолжает свою невинность за линию горизонта, невинность, как девственность, как слабость и терпение. Во имя отказа от вины за соучастие она также обедняет свой почти пустой патронташ, арсенал приемов противостояния; статус жертвы парализует активность, приучает к выученной беспомощности, как политическому выбору, уже почти естественному. Мол, у нас так всегда и не может быть иначе, так как никогда раньше не было, и сбрасывает за борт балласт в виде шансов на изменения.

Понятно, что существуют разные стратегии противостояния политическим репрессиям власти, которая уже решила, что будет настолько суровой и кровавой, насколько это потребуют обстоятельства, и даже с небольшим бонусом опережения. Но стратегией прилива, мощного дыхания одной приливной волны, является позиция именно что мухи-цокотухи, запутавшейся в паутине паука-кровососа, от которого нет спасения ничему живому. Хочешь жни, а хочешь куй, все равно получишь муху в паутине и собственном соку.

В ситуации, которую некоторые с ужасом определяют как злые силы правят бал, и у этого не может быть хорошего конца; а другие —  как переход от авторитаризма к тоталитаризму с репрессивными рефлексами, имеет смысл попытаться найти дверь, замок и ключ. Потому что злые силы что-то там правят открывает уже открытую, а скорее, давно открытую и другую дверь. Потому что надо долго отвечать: как злые силы появились, как они захватили власть и почему этого никто не заметил.

И переход от авторитаризма к тоталитаризму приводит к двери величиной с футбольные ворота, если в футбол играют планетами, то есть туда опять же попадает почти все, а никакого замка, даже замочной скважины не просматривается.

Вообще эта ситуация более всего напоминает запойного пьяницу, который каждый раз уверен, что все получилось как-то случайно: не поел на работе, не успел, быстро развезло, а дальше по инерции. И каждый раз облако причин, почему все получилось именно так, как всегда происходило. То есть причин и следствий много, но среди них нет его самого.

Вторую неделю рунет в печали, но как-то не звучит, а если звучит, то не входит в резонанс какая-нибудь исповедь про то как я да мы с тобой опять просрали эпоху реформ. Все больше о том, как противостоять злой и неправедной власти, вот и Рогов даёт советы: главное не тушеваться, ни сникать, тогда власть посчитает, что ее репрессии не столь удачны, как думалось вчера, и начнётся все тот же чаемый раскол элит.

Хорошо заходит и печальная пластинка про раболепный народ, отчего у всех реформ на Руси век короткий, как у бабочек, а отходняк от реформ долгий, муторный и всегда самодержавный выхлоп, потому что народец наш русский любит только на печи лежать да от лести умиляться: до чего он весь такой духовный, ладный и сладкий, как ромовая баба.

У моего замка тоже есть заводной ключик: он не то, чтобы отвергает все предположения, что и власть, и народ — ещё то говно, с которым лучше в разведку, чем в революцию, все равно из любой реформы при его участии такую контру патерналистскую слепят, что твой снеговик с морковкой вместо носа. Но все же благопристойнее начинать перестройку с себя и заметить меланхолически, что тот субъект, которого мы идентифицируем как русского интеллектуала (а ранее интеллигента) не выполнил свою задачу точно так же, как его же товарищи — рак и щука, с которыми он на троих соображал.

Ведь, собственно говоря, в чем цивилизационная роль интеллектуала? Грубо говоря: в формализации проблем перехода (или в проблематизации формул привычки). То есть если на протяжении всей русской истории все короткие периоды реформ завершались длинным веком возвращающегося бумерангом самодержавия, то как этот интеллектуал отреагировал на очередной скоротечный приступ реформолюбия, названный перестройкой (или оттепелью 2.0), и как ему удалось доказать, что выбирать надо было это русло, а не то: дабы не оказаться опять же там, где он оказывался всегда вместе со своим народом: где он, к несчастью, с нею был.

Ничего вразумительного не вспоминается, кроме разве того, что русский интеллектуал, явно оголодавший за время совка и совковых унижений, буквально с первых лет перестройки стал искать другого (вместо советского государства) кормильца и, надо сказать, быстро его нашёл, сначала назвав его новым русским, а потом просвещённым русским капитализмом. К которому пошёл в услужение с радостью и скоростью, требующей, по правде говоря, промедления для более точного понимания. То есть русский интеллектуал, вчера ещё интеллигент в синих тренировочных штанах с вытянутыми коленками, так ненавидел советскую власть за то, что она заставляла его себе прислуживать и играть по ее правилам, что ее конец (или то, что он принял за конец) наполнили его такой яростью победы и быстрой усталости от неё, что он посчитал, что его общественная цивилизационная роль выполнена и он может, наконец-то, пожить по-человечески.

То бишь вместо того, чтобы с недоверием относиться к любому источнику власти и дистанцироваться от всех, насколько это возможно, для поиска позиции, наименее подпадающей под излучение магнитного поля властного притяжения для более точного осознания происходящего, он, интеллектуал земли русский, посчитал, что у него две миссии: делать хорошо свое профессиональное дело и кормить семью. И это два в одном оказалось очень легко (или довольно-таки легко), когда он нашёл матку, у которой для ласкового тели всегда второй сосок найдётся.

Кстати, если сравнивать здесь поведение советского либерала с антисоветским или несоветским, то разница будет невелика. Там тоже усталость от советской нищеты, еще большей от несоветской принципиальности, и та же готовность к самообману от наконец-то появившегося признания; и эта усталость, и эта радость оказались столь же непереносимы, что в результате советский и антисоветский либерал очень часто оказывались у одной кормушки и по одной и той же причине.

Вышучивать стремление кормить семью, конечно, пошло, потому что кормить ее надо всем. Не менее странно ставить под сомнение правильность профессиональной гордости: особенно после всего этого соцреализма и цитат классиков в начале статьи. И тот, кто решался обойтись без этого при совке и делал хорошо своё профессиональное дело, то какие упреки? Да никаких, кроме только того, что профессионализм для интеллектуала — это следствие устойчивого общественного развития, которое использует узкую профессионализацию как некий итог, а не начало. В то время как в России этого самого развития не происходит, то есть происходит его имитация, в рамках которой имитируется и профессиональная специализация. То есть сама профессионализация как бы настоящая, но появляется она не как итог общественного развития, а как приспособление к тому, что ни развитием, ни итогом не является.

С этим упреком трудно смириться, но попробуйте сегодня противопоставить свои профессиональные компетенции злым силам, захватившим власть и осуществляющим переход от вчера казавшегося мягким авторитаризма (или персонализма, или гибридного режима, удобных формул самооправдания много) к тоталитаризму с оскаленными зубами. Они не от чего не защищают и ничего не меняют. А вот вместо осознания причин перерождения власти, быстро срывающейся с фальцета реформ на привычный басок патриархального самодержавия, обычное самооправдание, печальное не только продуцированием слепоты, но и невозможностью сдвинуться с места без осознания проблемы, которая, как отрава, не во вне, не где-то в прошлом, а внутри.

Количественными характеристиками не описать ту мировоззренческую и интеллектуальную ошибку, совершенную интеллектуальным (интеллигентским) сословием, зафиксировавшим наступление свободы в обмен на согласие другой стороны в ее претензиях на власть и собственность. Эту свободу дали на время, дали поносить, примерить, а в обмен попросили подпись, закорючку в зарплатной ведомости в олигархическом СМИ или вузе, а потом забрали, так как смешно дарить то, что нужно лишь как насадка на самодур. Чего на самом деле не существует в подарочной упаковке с лентами и бантом сверху лозунга: голосуй или проиграешь.

Казалось бы, что с инженера человеческих душ, чувств и разума взять, он — обслуга любой иерархической власти: у него есть кокон его профессиональной компетенции, но за право в него спрятаться он должен быть тем и таким, каким его хочет видеть заказчик. Да и позиционирование интеллектуала — не новая идея, у интеллектуала нет и не может быть никакой абсолютной независимости, никакой другой независимости, кроме движения к ней в виде дистанцирования от источников силы и власти и противодействия попыткам апроприировать себя.

Но русский интеллектуал не пошёл по европейскому пути долгой полуголодной и почти непрерывно отстаиваемой независимости, он почти сразу выбрал сытость и хозяина, он решил пропустить века кропотливой и мелочной борьбы за элементы самодостаточности и уважения, и сразу прыгнуть в кресло профессора в твидовом пиджаке, вот же это кресло, предлагаемое смышлёными людьми, понимающими как современному обществу ценен интеллект и образование. Не будем мазать всех одной краской, и во власти, и в бизнесе есть неглупые и в меру образованные типы.

В этой позиции нет зазора, нет возможности остановиться и спросить с обидой и огорчением от нехорошего предчувствия: как же так вышло, что самые дурные люди, как результат негативной селекции, являются теперь воплощением власти? Когда же злые люди стали править бал, и нет на них управы: ведь все так хорошо начиналась, без крови и революции, само собой, спасибо Горбачеву и перестройке, а то, что одни занялись бизнесом, а другие потом пошли на этот бизнес работать, так ведь это во всем мире так. Я же профессионал во французской лингвистике или компаративистике, а не революционер, что я сделал не так, если я просто шел вместе со всеми, со всей средой одним шагом, а то, что оказался возле здесь, так это просто беда, а не вина. Беда.

Можно провести экскурсию по былым местам, обозрев, как все формальные и организационные достижения постперестроечных либералов неизменно реквизировались и наполнялись новым содержанием, так как их тоже дали поносить или дали временную лицензию на их создание и эксплуатацию, пока они не понадобились истинным владельцам власти и собственности, получившим их в обмен на неучастие и подпись в зарплатном листе. Все, от газет, журналов, вузов, институций оказалось фикцией, строительными лесами обмана и обмена, тем, что снимают, когда здание готово, а своего ничего нее осталось. Все оказалось конвертированным в одну общую сделку по обмену независимости, если она была, а она была хотя бы на психологическом и зачаточно профессиональном уровне. Плюс те приемы культурного сопротивления отчуждению, накопленные в том же андеграунде, но пошедшие в итоге в обмен на эту операцию ложного признания, растворения в послесоветском и чуждом, что состоялось как акт пищеварения.

Постсовок переваривал все и всех, сделав ненужным и слабым саму интенцию возражения, а нужен был неформат, неудача, глупые вопросы, культурная невменяемость, как приметы независимости и выключенности из общего потока очереди на капитуляцию. И здесь дело не в ламентациях, не в посыпании головы пеплом, не в признании банкротства, не в упреке из-за отказа от выполнения своей цивилизационной миссии или клятвы чудной четвертому сословию, которую предали одним списком.

Не в резонном доводе: поздняк метаться, поздно пить боржоми, а в невозможности двигаться к иллюзии света без осознания и исправления ошибки, ошибки обмена пайки свободы на согласие в присвоении другими власти и собственности, которые не могли в итоге не отобрать и пайку, да и наказать за само желание ею попользоваться какое-то время.

Стоит не переизобретать велосипед русской идентичности, не протестовать против русской машины времени, у которой на выходе всегда только конвейер по производству совка в разной упаковке и одни и те же люди в черных нарукавниках в качестве обслуживающего персонала. Обком звонит в колокол тебе. Бери трубку.

Легче всего найти предателей. Увидеть, как блядское «Эхо» сливало протест: хитрый лис-Венедиктов сам по себе и с помощью прокси-доверителей, расставленных в виде ловушек на всех людных тропах, дабы любой раздумывающий идти или нет, натыкался на сомневающихся и ставящих коварный вопрос о моральности призывов из защищённого далека.  Но тут же почти рядом, для усложнения рисунка и поддержания авторитетности сомнений, — правильные и как бы честные. Но при этом своей честностью обеляющие не очень честных и совсем нечестных, просто как спектр мнений от и до. Пусть цветут сто цветов, правда в ауте.

Но прежде чем посыпать голову пеплом и проклинать рабское чувство покорности или, напротив, восхвалять мужество вышедших, имеет смысл рассмотреть, что, собственно говоря, понимают под «свободой Навальному» те, кто вышел, и те, кто не вышел, и даже, кто пытался демотивировать тех, кто собирался. Или просто мешал.

Почти все имеет измерение конкретное и символическое, идеалов и интересов, измерение, грубо говоря, собственной выгоды (совсем не обязательно – низкой) и общественной пользы. То есть если что-то не имеет измерения практического, оно не имеет и веса, летит как угловой Лобановского по воле ветра. В трубе времени или по колее традиции. А если что-то не имеет измерения символического, идеального, то это что-то остаётся в области личного и, кроме других милых мелочей, никого не занимает. Символическое и есть перламутр: все смотрят на одно, а видят разное.

Понятно, что свобода лучше чем несвобода, только если вы в понимание свободы вкладываете нечто, имеющее отношение лично к вам. То есть вроде как свобода — это универсальное свойство, но если речь идёт о свободе от диктатуры, например, Путина и его корпорации, то есть негативной свободы, то совершенно не обязательно эта свобода принесёт вам выгоду. И вообще станет позитивной. Если, предположим, вы в номенклатурном строю путинской власти или бенефициар национальных проектов, или силовик на тройном окладе с турбонаддувом. И для вас эта свобода вообще и в частности — для Навального, это — ловушка для Золушки коварных сил Запада, мечтающих расчленить родину нашу расчудесную на 666 частей, дабы все, что можно продать по частям, а оставшихся 7 ослабить и завести в тупик.

Но даже если вы не силовик и не олигарх, не работаете на Кремль или не в доле с ним, вам все равно не избежать вопроса: что, собственного говоря, мне принесёт свобода для Навального (а это почти то же самое, что смерть кощея и его иглы в яйце ФСБ).

Потому что если вы совсем молодой и юный, то без слов понимаете, что без свободы для Навального у вас не будет шанса в этом социальном пространстве, где все социальные лифты переполнены и заняты детским садом чиновников и олигархов, а вам в лучшем случае останется: отнеси — принеси.

Но даже если вы не имеете никаких перспектив в путинском общаке и бедламе, совершенно необязательно, что вы на чаше весов выбираете именно свободу, а не обождать и посмотреть, что случится, на чьей стороне сила и правда, брат. Хотя и хочется, чтобы сила была на стороне тех, кто за правду, но получится ли конвертировать правду в силу, опять же вопрос.

Конечно, есть ещё и те, кто понимает, что у него никаких шансов перелицевать смелость или идеалы в интересы нет, партия уже почти сыграна, а кто-то жестокий со стороны уверен, что проиграна в пух и прах, но зато есть возможность просто не согласиться, что это была честная партия, оставившая вас на бобах, в то время как разные без лести преданные правят бал у сатаны. Но много ли таких, у которых нет уже интересов, а одни идеалы, утром много, вечером меньше или наоборот, но и им не всегда хочется рисковать последним.

Конечно, может правы те, кто, как Шендерович, уверяют, что, если выйдет золотой миллион, то власть, как Русь у Розанова, слиняет за три дня, а то и быстрее, хотя цифра три внушает определенное доверие, намоленное традицией. Но что значит «выйдет миллион», это значит: в одном месте и в одно время наберется миллион из тех, кто не имеют почти никаких шансов, кроме как собирать крошки со стола; плюс те, кому по редкому устройству бизнеса удобно не ловить рыбку в мутном пруду, а именно как в прозрачном и чистом, как слеза; плюс, конечно, те, у кого партия почти сыграна и интересов почти не осталось, кроме интересов вывести на чистую воду всех тех, кто в этом мутном пруду пан королю. И при этом еще надо внушить тем, кому свобода Навальному ломает весь кайф жизни, что они должны сдаться без боя на милость победителя, а эта милость – они-то знают свой народ — может быть, но, скорее всего – вряд ли.

Однако в любом случае речь не о том, что у кого-то не хватает понимания общественной, символической ценности свободы, с этим как раз все в порядке: не хватает именно уверенности в прагматической пользе, что эта самая свобода окажется рационально нужной и полезной именно для меня, скажем молодого и юного, или умудренного, но разочарованного, или не умеющего очаровываться, но смертельно уставшего.

Конечно, бывает, что свободу дают как бы даром, сверху, от щедрот души, как перестройку, но ведь и здесь надо понимать, что если тебе что-то как бы дарят, но наябывают почти наверняка в полный рост. Тебе как бы символическую свободу, то да се, а им прагматическое исполнение и залоговые аукционы в придачу.

Еще один вариант, это ждать, типа, случая: ну, вроде как Акела промахнется и — ага. То есть промахивался мимо цели, промахивался, потому что, кроме как промахиваться он ничего не умеет, а тут вдруг вспомнил что не просто смертен, но внезапно смертен и, значит, решил порадовать чудака Шендеровича и подарить свободу даром, как шубу с барского плеча.

Критика этой схемы предсказуема. Трудно сказать, что правильнее – взгляд, близкий цинизму и в любом идеале видящий интерес, или более склонный к идеализму и в любом интересе видящий идеал? Важно то, что революция – это не эмоциональное событие, а сугубо рациональное, совмещающее проекцию символического и прагматического, и наша проблема как раз не в недостатке смелости там, отваги, а как раз наоборот: в ощущении, что прагматические горизонты куда как ненадежнее символических. Столько раз обманывать и обманываться, сколько можно?

Да, символическое, конечно, перламутр, в котором каждый видит свое, но пока отчетливо не увидит свой и вполне рациональный и социальный выигрыш, этот каждый будет оставаться вне игры, или играть в полсилы, или играть и ждать, вкладываясь постепенно и неохотно. Или играть и смотреть, а как там играют другие: уже включились или пока тоже ждут. И то, что много молодых в протесте, то не из-за идеализма, а из-за прагматизма: у них все украли, отступать некуда, терять нечего, позади град Китеж.

То есть здесь одно из двух: либо это символическое – магический кристалл, в котором каждый себя видит на белом коне, либо тоже самое, но в кадре кто-то знакомый в чем-то белом без причуд.

Есть еще, правда, самый фантастический вариант, спиритуальный, даже духовный, можно сказать. Что небеса раздвинутся, и из них высунется большой белый вождь из Вашингтона с реки Потомак, эдакий амбивалентный Шерхан, уставший ждать вместе со своим Шестым флотом и смотреть на русский цирк из-за кулис, и погонит поганой метлой всех шакалов на хуй, потому что уж замуж невтерпеж. Но это вряд ли, конечно: такие концы для сказки про Ивана-дурака, а так – дурак и дурак, с печки бряк. А то просто уже религия какая-то получается.

Есть вещи, которые регулируются законами, но бывает, что те же вещи законами не регулируются, или иногда регулируются, а иногда нет, потому что сами законы регулируются теми, кому закон не писан. Или у законов есть обратный ход, или вместо законодательства мы видим белку в колесе, а значит, это не законодательство, а что-то другое.

И тогда вместо исполнения законов начинают задаваться вопросы, которые вообще-то не должны задаваться, потому что они подрывает веру в силу закона, а сама ситуация, когда эти вопросы задаются, есть отчётливое убеждение, что здесь закона, как универсума, нет, а есть что-то вроде флюгера, на который кто-то дует сквозь свою левую ноздрю.

Где «здесь», где это самое «здесь», где закон или не писан, или исполняется или не исполняется, и кто-то через что-то дует, потому что имеет право дуть, и поэтому он дует, потому что почему не дуть, если ему это позволено?

Что же тогда начинает происходить или не начинает, а продолжает происходить, или даже постоянно происходит, потому что очень трудно указать место и время, когда это началось.  И куда вернее представить, что это не началось, а имело место даже тогда, когда это мало кто замечал, и, значит, дело не в месте и времени, а в том, что это не должно иметь места, ибо это место не предназначено для жизни, и вообще ни для чего не предназначено, если только предназначение этого места не служить испытанием, которое никогда не кончается и ни к чему не приводит, а значит бессмысленно и ненужно.

То есть выходят какие-то люди и говорят, мы теперь будем ездить по рельсам, у нас теперь рельсы для того, что ездит по рельсам, но также для того, что по рельсам не ездит, но будет ездить по рельсам, потому что это теперь такой закон, а закон — это то, что должно исполнять. И вы выходите за порог и собираетесь ехать по рельсам, но никаких рельсов вы не видели, потому что их нет или нет именно здесь, но вы-то есть именно здесь, и готовы ехать по рельсам, которых, однако, нет. И вы резонно задаетесь вопросом: а что делать, если вам сказали, что теперь можно ездить только по рельсам, вы хотите ехать по рельсам, вы уверены и согласны, но рельсов нет или их нет именно там, где находитесь вы.

Правильно ли будет задаться вопросом: что правильнее или даже честнее — посчитать, что во всем виноваты рельсы, потому что, если бы рельсов вообще не было, то никто не заставлял бы вас ездить по рельсам, если их нет или вы их не видите, или они отсутствуют в принципе? Может быть, стоит отрицать сами рельсы, взрывать все и всяческие рельсы, ненавидеть рельсы, по которые вы должны ездить, даже если их нет и никогда не было.

Или что-то случилось с людьми, которые объявили, что в этот день и час все должны передвигаться по рельсам, даже если рельсов нет, их вообще нет, нет в природе, нет в том уголке земли, где родились вы, а есть только идея рельсов, по которым вы должны ездить, как это объявило люди, имеющие право объявлять и поэтому объявившие.

Но ведь это как раз и не езда по рельсам получается, а белка в колесе, которая бегает по кругу, который есть рельсовая дорога, которая есть законодательство, которое представили люди, объявившие, что вы обязаны ездить по рельсам, даже если нет рельсов, нет идеи рельсов, нет законов, нет законодательства, не белки, нет колёса, а есть только люди, объявляющие все это, даже если вы видите, что ничего этого нет.

А на нет — и суда нет, а есть идея суда, хотя, возможно, и идеи суда тоже нет, или она есть, но в том же статусе, что белка, колесо обозрения, рельсы и шпалы. Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, едет поезд, которого нет, по рельсам, которые есть идеи рельсов, в направлении суда, которого нет или он идея или даже идея идеи рельсов, которых нет, а есть только люди, объявившие, что все должны ездить по рельсам, которых нет, более того, их возможно никогда не было и даже никогда не будет. Не будет — пока рельсы не будут означать рельсы, белка белку, а те, кто объявляют, будут знакомы с чем-то вроде расписания. Но не с тем расписанием на вокзале которого нет, а только хотелось, дабы он был, и к нему ведут рельсы, которые  отсутствуют или никогда не существовали, но вдруг почему-то появились, что представить совершенно невозможно, как рельсы вместо идеи рельсов, и белки, а не идеи белки. Что одно и то же . Потому что их никогда не было и почему они вдруг появятся, только потому, что очень хочется и, можно сказать, из воздуха, которого тоже нет, потому что раньше не было. Никогда не было.