На фоне выведения на чистую воду Amnesty International, которая за свою непоследовательность уже приравнена к врагам рода человеческого на русском языке, есть два сопутствующих события.  И третье, сидящее на их плечах.

Первое произошло раньше, но укладывается в пробор события номер два. За день до того, как AI признала, что больше не может называть Навального узником совести, Эхо Москвы под рубрикой статья дня опубликовала текст загадочного автора с фамилией, будто сошедшей со страниц детективов Акунина — Александр Ван Дорен. Фандорин, Саша? Нет, Ван Дорен, но другой.

Статья с длинным названием повествовала практически о том же, в чем день спустя будут обвинять AI: мол, не выдержал пресловутый институт Катона испытания свободой и уволил своего замечательного сотрудника профессора Илларионова за собственное мнение.

Статья в плохом переводе с английского была опубликована в не менее пафосном издании Континент, но это не тот Континент, что выходил сначала в Париже, а потом в Москве. А американский Континент, который на самом деле неряшливый и низкопробный интернет-журнал советских эмигрантов в Америке, трампистов, расистов (чёрных здесь поливают грязью в каждом втором тексте). Короче типичных правых совков, которые переживают поражение своего Трампа и складывают холодные голые ноги, высунув их из-под одеяла, на демократов.

История увольнения Илларионова с его конспирологическими теориями вписана в общий контекст гонений демократов на честных и чистых, как скупая мужская слеза, республиканцев. Уровень аргументации соответствует кругозору противников политкорректности и толерантности, а вот автор, как выяснилось, действительно Ван Дорен, но не Александр, а Андре; и никакой не профессор кислых щей и философии, а автор одной единственной статьи на второразрядном правом ресурсе. Но хорошо ещё это не сам Илларионов, который – как предположили некоторые — в высокопарном ключе рассказывает биографию пострадавшего за правду и умученного демократами вместе с трусливыми либертарианцами, купленными на корню Байденом с компанией.

Важен не сам по себе текст, а факт его помпезной публикации на Эхе Москвы с рекламным шапкой. Для руководства Эха Москвы сама возможность хоть чуть-чуть прищучить демократов и поругать левых была выше позора публикации текста с подзаборного ресурса.

Второе событие является и продолжением первого, и его объяснением. Критика без сомнения спорного решения AI у очень многих авторов вылилась как бы в легализованную их возмущением критику левых вообще и левых (демократов) в Америчке, в частности. Не преувеличивая подавляющее число либеральных авторов, в том числе вполне известных, сводили поспешное, спровоцированное позорной Russia Today решение AI к общему левому повороту, который они сами болезненно переживали в ситуации, возникшей после поражения Трампа и штурма Капитолия. А этот поворот (вне поддержки Трампа, а если и поддержки, то в качестве символического противостояния) в виде процессов и общественных тенденций, описываемых в самом общем виде толерантностью, cancel culture и их русской транскрипцией — новой этикой, отвергался ими с принципиальностью и последовательностью, но без афиширования, что ли. Под сурдинку.

Мол, решение AI не только спровоцировано самыми разнообразными левыми от Кати Казбек до Аарона Мате, но и само по себе — часть той самой левой повестки, которая характеризует западный и американский магистральный путь в сторону, интерпретируемую ими как ошибочный, тупик, одним словом.

Это и есть первые очертания третьего события, сидящего на плечах первых двух. А если представить это не событиями, а волнами, чередой волн, то тем, что на гребне волнового движения, вроде как пена или контрабанда, кому как. И не простая, а вызванная мукой когнитивного диссонанса, возникшего от понимания, что с общим, магистральным путем мирового общественного движения им, русским интеллектуалам, не по пути. Но заявлять об этом публично, осознанно, формулируя это несовпадение как культурный тренд, по разным причинам не хочется и боязно. А вот использовать (даже при наличии вполне отчетливой рациональной складки) спорное или ошибочное решение одной из правозащитных организаций для того, чтобы высказать в форме комментария все, что накипело по поводу этой мерзопакостной толерантности, этой демократической повестки с поддержкой разных левых типа BLM, а на самом деле поставить под сомнение все это движение по поддержке меньшинств и восстановления их прав, дискриминируемых на множестве уровней, это оказалось необходимым.

Здесь можно было бы проанализировать конкретные высказывания, хотя они по большей части вполне соответствуют уровню аргументации Александра (Андре) Ван Дорена. То есть полемические, эмоциональные. Инициаторы решения  AI – левые? Но они такие же левые, как евреи: почему у пропагандистов, работающих на RT или ФСБ, надо выискивать что-то вроде убеждений, это почти то же самое, что фиксировать их национальность. Они такие же левые, как Зюганов, Миронов или Прилепин, конформисты с вывеской.

Втискивать и всовывать решение правозащитной организации в берега движения толерантности с его действительно отчетливым неприятием национализма и жесткости, это то же самое, что вычленять потоки и течения во время морского прилива. Этот прилив – не прихоть демократов, не способ ущучить Трампа или республиканцев, отняв у них необходимые голоса, это — цивилизационный тренд, которому, конечно, сопротивляются правые во всем мире, но трендом он от этого быть не перестает.

А вот тайное и злобное оппонирование этому скрипучему повороту руля со стороны русских интеллектуалов – есть важное и тревожное свидетельство того, что русские интеллектуалы в очередной раз идут не в ногу. То есть в России складывается (или давно сложилась) любопытные картина, когда правой власти (проворовавшейся, держащейся за свои просиженные кресла, за свое полученное не в конкурентной борьбе место) оппонируют в подавляющем большинстве правые же силы, только не проворовавшиеся (потому что не было такой возможности проверить, проворуются или нет), отстаивающие общую пропись либерализма с акцентом на необходимость восстановления общественных институтов, действительно давно разрушенных. Но при этом в идеологическом отношении столь же правых, как сама власть.

То есть в общественном поле поляризация происходит по факультативному признаку – воровать и подавлять свободы не хорошо, и мы за то, чтобы власть не воровала ничего, в том числе свободу. Но то, что является источником именно такого поведения власти, держащейся за полученные в результате бесчестной приватизации и дальнейшего перераспределения украденного, это как бы вне ракурса общественного рассмотрения. Более того, именно этот ракурс объявляется в очередной раз ошибочным, левым, р-р-революционным (а мы не имеем права на еще одну революцию). А противопоставляется ему по сути легитимация той же приватизации, только не в лице замаранных сотрудничеством с властью, а якобы независимых и тайно сочувствующих свободе от тирана олигархов, тоже бенефициаров перестройки, но как бы латентно честных. И понятно почему, потому что почти все эти правые либералы работают на издания, принадлежавшие этим самым бенефициарам перестройки. И только бы они заявили о сомнениях по поводу их состояний, как были бы выведены за штат на обочину жизни. Потому что вся центральная и магистральная часть российского общественного движения находится под полным или частичным (более деликатным) контролем со стороны тех же фундаментальных сторонников нынешней власти, но без перегибов, с декорациями в виде якобы свободных институтов, которые тут же потеряют свободу, если осмелятся поставить вопрос об источниках и легитимности состояний власть имущих.

Казалось бы, перед нами обыкновенный спор по поводу того, правильно или неправильно поступила правозащитная организация (при условии, что, скорее всего, она поступила неправильно). Но на самом деле это куда более глубокий и давно прорытый фарватер для следования кораблей с низкой посадкой от тяжелой русской жопы. В русском интеллектуальном пространстве правые с правыми сражаются, а поле битвы – общая тревога за состояния, приобретенные в перестройку.

И это, конечно, повод, чтобы высказать сомнения по поводу проблематичности прекрасной России будущего, которая, конечно, будет, но вряд ли будет прекрасной: нет для этого сил, в том числе идейных и интеллектуальных. Поле с фиктивной поляризацией не в состоянии породить мощное освободительное и очистительное движение. Кроме как потанцевать на гребне волны, покрасоваться пару мгновений  в виде гребешков и завитков пены, а потом опять обрушиться в ложе домашних и привычных объятий родного самодержавия, сословного деления и неизбежного унижения тех самых институтов, о которых печется русское либеральное движение, не способное быть полюсом противостояния. Тупиковый путь развития.

Ситуация вокруг решения Amnesty International не называть больше Алексея Навального узником совести – это история о контекстах. Мы постоянно пребываем в этой разнице реакций от аудитории (или, точнее, аудиторий, в которых пребываем). Скажем, праздничный фейерверк — один из способов подчеркнуть для потребителей массовых сообщений их значимость. Шум взрывов, свист зарядов и сверкание ёршиков на фоне темноты. Зрители шоу, его участники, в том числе самодеятельные организаторы микрофейерверков уже как бы для себя и своих (для подтверждения своей отдельности), ощущают сопричастность и радость. Однако для невольных свидетелей и недобровольных соучастников – это порой мука, а для братьев меньших, забивающихся под кровать, непередаваемый ужас. И только потому, что одно и то же событие имеет разные контексты, разные аудитории, в которые оно помещено, и у каждой аудитории свой набор рецепций и своя правда.

Российское общество отреагировало на решение AI с болезненным разочарованием, усиленным той радостью, с которой оно было встречено официальным пропагандистским аппаратом, тут же использовавшим его для дезавуирования, понижения ценности Навального как политической фигуры. Для либерального сообщества очевидно, что это решение было инспирировано, прежде всего, мерзкой Russia Today и другими пропагандистами за рубежом. На языке биллиардистов это именуется забить свояка. Однако AI с ее репутацией самой авторитетной правозащитной организации в мире, многократно реагировавшей и реагирующей на политические преследования оперативно и точно, как и полагается камертону, имеет свой контекст принятия решений. Заявления Навального националистического толка,  о которых все более-менее знают, о грызунах-грузинах, которых Навальный требовал разбомбить и выселить, о мигрантах, на неприятии которых он формулировал свое сообщение во время мэрской кампании, как, впрочем, и другие, никуда не делись.

И здесь важно пересечение контекстов и их принципиально несовпадающая акустика. Навальный сегодня — жертва, причем жертва вопиющая, титульная, без возможности уменьшить уровень оглушительной несправедливости, обнаруженный властью и его гонителями. У русской аудитории статус жертвы особый, он как бы обнуляет личные качества, сглаживает как раскалённый утюг крахмальные складки и превращает жертву в подобие святого, который в процессе обретения этого статуса придает несущественность деталям. Это можно наблюдать каждый раз, когда после смерти той или иной общественно знаковой фигуры начинается диалог на повышенных тонах между теми, кто припоминает усопшему его позицию, отдельные неоднозначные (или однозначные) высказывания, что вызывает праведную ярость тех, кто уверен, что сам статус жертвы, статус усопшего как бы такой отбеливатель, устраняющий какие-либо пятна и нюансы, неуместные во время процедуры скорби.

Для русской аудитории, воспринявшей возвращение, арест и судебное преследование Навального, как историю святости, обретение им статуса добровольного мученика, сознательно восходящего на крест, сама история обнуляет всю предварительную, как бы человеческую предшествующую историю, делая ее позавчерашней, абсолютно внешней, как старая кожа, уже сброшенная в кювет. Но AI с подачи Russia Today присоединяет к этой истории свой контекст, в котором несправедливое (неправедное) гонение Навального — это не восхождение на крест и крестные муки, а политическое преследование конкретного политического персонажа, лишенного статуса святого, потому что этот статус не прописан в правоохранительных правилах AI.

Важнейшим комментарием, который подчеркивает эту разницу контекстов, является замечание о том, что националистические высказывания не были дезавуированы Навальным. Русская реакция предполагает ненужность такого дезавуирования, мол, настоящее поведение само отменяет значимость (или незначительность) этих прошлых заявлений, удаленных на внушительное временное расстояние, и значит уже как бы несуществующих. Но для западного правосознания это совершенно не так: деятельное раскаяние, идущее от инквизиции, которую совершенно неслучайно Мамардашвили назвал (вместе с кольтом) источниками отслоения личности от неразличимого группового фона, раскаяние – непременный факт западного правосудия; от наличия или отсутствия этого раскаяния зависит и приговор, и его контекст. В некотором смысле есть рифма, кажущаяся случайной, между западным правосознанием и рядом понятий русского уголовного сообщества с требованием отвечать за базар. Но при более внимательном рассмотрении можно обнаружить общий или близко расположенный источник легитимности: святую инквизицию как транскрипцию небесного суда на земле. Публичность — это и есть вариант вечности.

Для русских с совершенно иным порогом для лжи долговременность памяти на слова и требование раскаяния представляется  смешным и лицемерным. Какая разница: ну, взял раскаялся, раз этим лохам так надо, но западное правосознание базируется на ином статусе слова и отвественности за него. Скажем, война против Трампа закончилась бы в тот же момент, когда он под присягой сказал бы то, что было бы идентифицировано как ложь, и, значит, тут же превратился бы в преступника для общественного мнения. Понимая это, Трамп и его адвокаты не соглашались и не будут соглашаться на допрос под присягой, слово имеет совершенно иной статус.

В результате мы имеем противоборство контекстов. Решение AI, имеющее справедливые коннотации в рамках правил правозащитной организации, тут же попало в контекст политической ситуации в России, и с холодным стартом было использовано именно теми силами, которым AI противостоит как источнику несправедливости, удобной для дискредитации Навального. Очевидно, что AI не вполне ожидало такой громкой, оглушительной орудийности от своего решения. Должны ли были функционеры AI учитывать такую возможность? Безусловно. Любое решение – парус, но если не учитывать направление ветра (а точнее – ветров), парус может быть средством передвижения или катастрофы, как и оказалось в результате.

Однако и русское оппозиционное сообщество должно отдавать себе отчет в существовании разных контекстов для всего, что происходит, в том числе контекста отвественности за свои слова, которая не обнуляется при любом самом несправедливом, жестоком и беспощадном преследовании политического оппонента власти. Слова и позиции, сформулированные публично, это паспорт, эпикриз, история болезни или роста, слова не исчезают, они как бы перемещаются со временем с ветки на ветку, с широкого обозрения в архив, но само существование архива – и есть, собственно говоря, культура. То есть решение AI было, возможно, ошибочным или — точнее — не учитывающим возможные контексты для него, а эти контексты должны были учитываться, в том числе и потому, что само расследование в недрах AI было инспирировано кремлевскими пропагандонами. Но русский кипящий разум возмущенный должен принимать в расчет то, что ни одно слово (тем более не дезавуированное), продолжает быть действием, которое просто до времени как бы погружается в архивные ножны, но сам статус архивного хранения предполагает его  безвременное хранение. И это просто один из контекстов, которые существуют в этой и других историях слов.