Есть дурак зимний и летний. Есть хам южный, наглый и хам северный, сдержанный, как речка подо льдом. Есть конформист откровенный, простодушный, а есть тайный и скрытый, как шпион. И то, что он конформист, только иногда просвечивает, как вены под кожей рыжеволосой красотки. 

После возвращения Навального из многих поперла кондовая густопсовая гадость. И у одних это явно, как манифест конформизма, я тоже могу сказать, что ваш Рейган — дурак. Или как из вчера любимой партии местной интеллигенции, где просто — на первый-второй рассчитайсь- все руководители отсалютовали как без лести преданные. И не то, чтобы никто не догадывался или раньше этого не было. Но раньше надо было глубоко тянуть воздух ноздрями, а теперь чуть-чуть вздохнёшь в полрта и полон вони, как небо звёзд у Канта.

И понятно почему: Навальный одним своим гамбитом, сдвинул ватерлинию на три метра ближе ко дну. И те, кто лениво болтались поплавком на поверхности, вдруг ощутили себя так, будто им гирю к ногам привесили, и надо сбросить балласт по имени тяжесть души моей.

И, однако, куда интересней смотреть на тех, кто в домике из интеллекта, кто умело спрятался в раковине из слоев мнений, кто как бы уверен, что имеет такую броню, что ни иглой, ни умом не прошибить. Вот г-н Ремчуков, он как бы эксперт, интеллектуал, он книжки хорошие и современные читает, и в них вполне как уверен, как в доспехах, ни пробить дыру, ни просочиться ржавому сомнению. Но у всех есть свой уровень проверки на вшивость: пока о книжках и теориях, все в порядке, но если на радаре ВВП в Кремле на встрече с главредами СМИ, заикающимися от страха, то и он как бы наедине со всеми. То есть ему, конечно, кажется, что он скрыт от упреков, когда на вопрос, а верит ли Путин в ту требуху, что гонит, как лёд советский календарь? Ощущает ли он свою позицию как морально обоснованную, не болеет ли он от той работы адовой, что делается и будет делать ещё?

И вот тут Ремчуков вступает на скользкую дорожку: нет, он не обязан говорить, что встретился воочию с рутинным проявлением охуевшей от безнаказанности и произвола власти, которая думает, что она богом мобилизована и призвана, а на самом деле укутана преступлениями как шарфом и глупа, самоуверенна и архаична, о чем в умных  книжках г-на Ремчукова объясняли ещё в позапрошлом веке, и он это читал. Не надо подвигов, не надо говорить на чёрное чёрное, белым только не называйте. А Ремчуков, думая, очевидно, что никто не видит этой подмены, упорно называет чёрное и слетевшее с катушек ничтожество белым и морально обоснованным, и уверенным в себе, и физически и морально здоровым.

Я не уверен, что проговорил это точно. Я просто пытался обозначить разницу между конформизмом Богомолова, думающего по наивности, что он Шпенглер от сохи, или Явлинского, видящего себя таким честным-честным Гришей в кудряшках из 89-года, и забывшего, что он давно старая и никому не нужная проститутка с гордостью вместо имени. Но это люди простые, как правда, а есть и конформизм в конфетной обертке интеллектуального лукавства, весь цимес которого в том, что до пятого по счету столба ты говоришь вальяжно и вполне протяжно, как и следует интеллектуалу. А после пятого и до шестого ты просто тихо и быстро лжёшь, как лгут другие, но после шестого ты опять гонишь пургу о постправде. И вполне в тренде, уверенный, что никто не увидит, что ты обыкновенный вор, как другие, только больше читал, что на скорость не влияет.

Конечно, и раньше это было. Есть те, кто не уходит на обед, кто врет без перерыва, но какое это хмурое утро убедиться в той простоте, с которой лжёт тот, кто тоже лгал, но искусней, а теперь обстоятельства изменились, и он врет, как все, как сивый мерин, но с пятого по шестое, а потом опять — чистый изумруд интеллекта.

И все только потому, что раньше фундаментом было мнение, у одного такое, у другого сякое, а после того, как известно кто поставил жизнь на кон, все или почти все превратилось в лакмусовую бумажку. И тот, кто слыл простым и сам постыл. Где стол был яств, так гроб стоит. Репутаций полон.

На фоне усиления репрессий, подавивших с невиданной жестокостью (и с помощью  фактической приостановки Конституции) протесты и солидарность с Навальным, продолжают энергично и упрямо звучать голоса, обвиняющие Навального и тех, кто не видит или не хочет замечать его разнообразные националистические высказывания, в том, что это явочным порядком означает оправдание русского национализма и великодержавия в настоящем и будущем.

Будем предполагать, что бьющие тревогу люди честные и неглупые, такие среди сегодняшних хулителей Навального, несомненно, есть. И попробуем рассмотреть ту логическую ошибку (или – неточность, дело не в дефинициях, хотя и в дефинициях тоже), в которую они попали, продолжая яростно обличать символизацию протеста с именем Навального, что несомненно происходит.

Как мне кажется, здесь присутствует процедура неразличения. Обличение национализма, русской имперскости, которой когда по касательной (как в случае Крыма), когда совершенно откровенно (как в случае с Грузией и призывами к русским властям вести себя как можно жестче, а «грызунов» выгонять из России) у Навального имело место, такое обличение вполне правомерно. Более того, вполне понятны чувства пострадавших от русского великодержавия и продолжающих страдать, это чувства ненависти к русскому государству, страстное желание ему смерти за все принесенные несчастья. И резонные опасения, что даже обновившись, это государство останется великодержавным и жестоким. Может быть. И любые националистические высказывания действительно укрепляют символический кокон вокруг того ядра, которое и есть основа русского империализма.

Но Навальный как раз тот, кто более других обеспечил сегодня смерть этого государства. Он нанес ему, возможно, смертельный удар, более того – удар продленного действия, потому что воткнув под сердце свою заточку, Навальный ее не вынул и уже не может, так как он сам и есть эта заточка. И рана продолжает кровоточить во многом потому, что он воткнул себя так глубоко и остался торчать на поверхности красной рукояткой, всем видной.

Не столь и важно, каким был Навальный перед тем, как воплотиться в острый нож, это просто уже не имеет значения. Если не нравится нож или заточка, пусть это будет мулета и шпага, которую матадор воткнул в быка. Не нравится мулета и шпага, пусть это будет семя: Навальный выебал эту систему, и она, ненавидя его, продолжает носить под сердцем его ребенка, который уничтожит саму систему при родах.

Потому что – да, после Путина Россия распадется. Это должно было произойти, эта имперскость в государственной композиции не переживет такого стресса и не потому, что на место Путина придут какие-то другие люди, со сказочным либеральным бэкграундом. Ничего подобного, Россию в ее нынешней структуре похоронят путинисты, которые придут на место Путина во всех образованиях и проведут то же, что и Путин, будут выстраивать вертикаль и суверенную демократию на Урале, Дальнем Востоке, Сибири, да и в Туле тоже. Демократия как перспектива призрачна, а вот развал империи реален.

Но посмотрим на другие аспекты. В конце концов, предсказания о развале имперской России – это всего лишь минутка работы косенькой на правый глаз Кассандры-Соловья. Что еще представляет собой явление Навального, с мужеством вызвавшего огромный резонанс и добровольно отдавшего себя в руки мучителей? Он как бы перезапустил двигатель русской души. То есть двигатель, конечно, работал и будет работать, но Навальный смог какой-то чистотой своего действия, этим свистящим, как фейерверк, звуком освобождения, смог перезапустить этот движок на других каких-то оборотах, и это же ясно ощущается, слышится ухом. То есть я понимаю претензии к русскому жестокому государству, оно может быть или умереть, но ведь люди-то остаются? Отрицая саму эту ситуацию с перезапуском русской души, освобождением (пусть и не известно насколько долгим) от рутинного страха, вы, вольно или невольно, проявляете нечуткость. Хуй с ним, государством, но вы уверены, что не желаете русской душе проявить то, чего не было, чистую такую, беспримесную смелость самопожертвования, надежды, в конце концов.

Не обязательно же быть Бабченко, который желает смерти не только государству, но и людям, в нем пребывающих, как вольным или невольным попутчикам. Он не разделяет их, не дифференцирует мотивацию, потому что такая дифференциация приведет к ослаблению пафоса обличения. Он ненавидит русского человека, не отдавая себе отчет, что ненавидит как русский и сам является русским с его максимализмом, нетерпимостью и безжалостностью. Вам хочется того же? Вы не хотите дать шанс неведомым людям стать лучше?

Я не хочу сказать, что так нельзя. У России такой список преступлений перед своими и чужими, что ей, как и любой империи, можно желать зла и погибели. Но желать зла неизвестным людям с проснувшейся смелостью (может, и совестью, если только понять, что это такое) это как бы не комильфо. И полагать, что не отрекаясь, не поминая ежеминутно о националистических высказываниях Навального, сама эта попытка мужеством ответить на ужас родного государства, уже запачкана, неправильно, что ли.

Представьте себе, не знаю, самолет, корабль, дом, где бушует пожар. И помочь выйти смог лишь человек с непогашенной судимостью? Его подвиг замаран его проблемами с уголовным кодексом? У кого-то остановилось сердце, а сделать искусственное дыхание выпало человеку с плохой биографией, это искусственное дыхание во спасение жизни уже опорочено, его нельзя принять? Или перед тем, как разрешить спасенному подняться, ему нужно прочесть список преступлений спасителя?

Это ошибка в логике, которая фундируется эмоциями, а они позволяют сделать невидимый переход, пропустив сбой в логической цепочке. Национализм надо и можно осуждать. Но надо постараться не увидеть, что совершенное Навальным чисто от любых интерпретаций прошлого, этот поступок вне (или большому счету вне) политики, он принадлежит антропологическому измерению. Это побуждение к прямохождению. Он вдохновляет на то, что имеет возможно смысл обозначить как – мне трудно это выговорить — обладающее робким статусом надежды, и, напротив, наносит непоправимый ущерб тому, что мы по-разному, но ненавидим. Навальный заставил государство стать таким плохим, что такое плохое не живет и умирает как от ожирения.

Чуткость приветствуется.

Иногда гадать имеет смысл по поведению слабых и зависимых, с выставочной репутацией. Как уход нынешнего состава Кремля в кусты, за пределы игрового поля, мы когда-нибудь узнаём по поведению системных либералов, которые первые продадут хозяина, надеясь купить себе индульгенцию последней минуты. Так переход от мягкого авторитаризма (называемого некоторыми шутниками гибридным режимом, суверенной или имитационной демократией по-русски-2) к твёрдому шанкру нормальной такой диктатуры, без размусоливаний и условностей, первыми отозвались либералы же, но не системные, а как бы полусистемные.

И понятно почему: режиму сейчас самое время избавляться от балласта, ему в новых обстоятельствах нужно поджарое мускулистое тело без жира на боках и сомнений. И на фига козе баян в виде Дождя или Эха? Зачем разрешать сидящим на двух стульях одной жопой респектабельно изображать либерализм, если на новом этапе этого уже не нужно совсем, не требуется эта имитация сложности и противоречивости, а статистов можно просто уволить, так как пора отправлять в расход ещё не наступила.

Почти все обратили внимание на харакири Явлинского, но ведь и другие видные наливные яблочники, в частности, — Мельников и Николай Рыбаков выступили с вполне себе знаковыми заявлениями, открещиваясь от протестов и нарастающего радикализма (мы уже исчерпали лимит на революции, только пока черпали, ни черта не вычерпали). Ну, и понятное дело Навальный — агента Кремля, а не те, кто от Кремля четверть века получает бабки на то, чтобы изображать оппозицию.

Но в каком-то смысле яблочко на голубой тарелочке право: это по старым меркам можно было губу кривить и батон крошить на Кремль, одновременно оставаясь у него на подсосе: сегодня вот-вот объявит новые правила, а можно и не объявлять, а уйти по-английски, продолжая пиздить со всей дури направо и налево. И лишь когда-нибудь потом мы узнаём всю правду, что это не просто так, от злобы, социальной обиды и безнаказанности, а по новым правилам, которые стали мнемоническими.

Жаренным запахло для многих, в том числе и для Дождя: по крайней мере, Котрикадзе иностранных делвзяла в отчетливо лизоблюдской манере два интервью: у Машки на доверии Захаровой и у певца русского Донбасса (вернём корабль в родную гавань) Затулина. RTVi со Шнуром и Канделаки уже давно там, они как пахарь, вышли до зари.

Если кому-то кажется, что это просто такие описки, ошибки случайного свойства, мол, не нашла Катя (мне на самом деле симпатичная) нужный тон, была сбита с толку лукавой пропагандисткой из МИДа, то не надо обижать журналиста со стажем подозрениями. Профессионал всегда знает, передом или задом встречать клиента. Профессия тут ни при чем, у Дождя — плохие, очень плохие предчувствия, и он пытается подстелить соломку, в том месте где его шею придавят коленом к бордюру как Джорджа Флойда. И это не проблема Дождя, кому только сегодня не видно, как это колено в масштабе миллион к одному прижимает его шею к холодному предчувствию камня.

Не то чтобы трусость была всегда права, но, возможно, те, кто переодевается на наших глазах прямо на эскалаторе, идущем стремительно вниз (или он уже падает?), не так и ошибаются. Есть времена, когда надо верить безумству храбрых, а есть когда трус празднует победу, и его страх подчеркивает млечный путь истории. #Я/Мы/Ты/В Жопе

Леонид Волков заявил, что доставать Навального с кичи будут внешнеполитическими приемами. Мол, теперь все руководители государств будут говорить с Путиным только об освобождении Навального. А также давить на диктаторский режим санкциями.

Не будут, Волков не прав. Вообще ни один из лидеров государств не будет говорить с Путиным только о Навальном, даже не будет начинать с Навального разговор, хорошо, если не забудет упомянуть где-нибудь в конце, мелким шрифтом, называемым петитом.

Если смотреть на Запад через прутья решетки (реальной или символической, в России разница небольшая), то Запад может представляться такой последней надеждой. Недаром почти каждый европейский лидер не забывает сегодня потребовать освобождения Навального и расследования его отравления. Но если из этого кто-то делает вывод, что эти самые руководители европейских или американских государств собираются как-то всерьез оказывать давление на Россию, то это, конечно, не так. Санкции будут такие же точечные и совершенно безболезненные для путинского режима, они будут направлены опять же против каких-то чиновников или судей, которым запретят иметь собственность или счета в Америке или ЕС, которых они и не имеют.

Лучший пример реального отношения к наказанию Путина поведение Меркель, которая отстаивает Северный поток 2, как будто это последняя струя чистой воды для умирающих от жажды в Сахаре, а не газ, украденный правящей верхушкой у общества. А доходы от него не идут непосредственно на укрепление режима.

Думаете, Меркель этого не знает? Что покупает пиджачок с кровью? Знает лучше многих. Но ее это не волнует. Она не давала никаких обещаний российским избирателям и не собирается рвать жопу в их интересах.

Тогда может быть правы те, кто утверждают, то Запад — полюс лицемерия, в котором слово не только не соответствует делу, а соответствует, но прямо противоположному? Мол, Запад, как хищник, мимикрирующий под защитника униженных и оскорбленных во всем мире, является именно лукавым обманщиком, конвертирующим обещания в право грабить лохов?

Конечно, и это не так, а просто соответствует наиболее распространённым мифам о Западе. И эти мифы, в частности, проистекают из непонимания смысла политической и прочей риторики из уст западных лидеров. Западная риторика — не обман, наглый и циничный, но и не обещание что-то сделать реальное. Это формулы вежливости. Как бы напоминание о правилах дорожного движения в подлунном мире. В соответствующие моменты, например, если Кремль отравил очередного мешающего ему оппозиционера или пристрелил другого на мосту, или заморил в тюрьме, или подверг каким-либо другим репрессиям (голь на выдумку хитра), и так как положение обязывает, следует то или иное заявление. Положение, которое на самом деле не так и просто определить: что-то похожее издалека на морального арбитра, но не моральный арбитр, похожее на прокурора в суде о правах человека, но не судья и не прокурор. Скорее, это что-то вроде прогноза погоды, точного на местности, и пожелания хорошей погоды и хорошего настроения остальным. Типа предсказание направления теплого политического ветра. Как противовес другим ветрам и веяниям.

То есть давление политического лидера в сторону вороватой и подловатой России, у которой однако бомбы, танки и ракеты, это как заявление о том, что такое хорошо и что такое плохо. При артикуляции они могут выглядеть грозными, но эта грозность чисто риторическая. Никто, кроме несчастных русских, не ожидает от политических лидеров Европы и Америки, что их предостережение когда-либо выйдет далеко за пределы слов. А если и выходят и находят себе цель в виде какого-нибудь Дерипаски или Вексельберга, то на это стоит поискать другое объяснение.

Все угрозы Запада — это церемониальные жесты, они должны были заявить и завили, должны были погрозить пальцем — погрозили, должны были в последний двадцать две тысячи сто восемнадцатый раз предупредить — предупредили.

Эти лидеры многое должны своим избирателям, от которых зависят, а вот русским терпилам — ни разу.

Понятно, если бы Запад хотел взять Путина за горло или яйца, отключив СВИФТ или перестав покупать нефть или газ ещё в той жизни, он давно бы это сделал, но не сделал и не сделает. Формально Запад бы не возражал, чтобы Россия стала богатой и демократической, но, во-первых, это практически невозможно (или очень мало вероятно), а во-вторых, только потому что богатая и демократическая Россия не будет представлять угрозы: демократии (особенно богатые) воюют между собой очень и очень редко.

Но специально затягивать на шее Путина удавку, дабы вызвать на просторах России революцию, а затем долгий период нестабильности — никогда в жизни, лучше Путин, который держит своих безумных казаков, медведей и голодранцев в узде. И это далеко не самый плохой вариант. Серьезной войны со стороны охуевшей от безнаказанности России они не ждут, прекрасно понимая мотивацию Кремля, пугающего не Запад, а своих противников и одновременно воодушевляя сторонников.

Поэтому нет ни одного шанса, что хоть что-то из риторики угроз всерьёз воплотится в реальность, потому что это совершенно не нужно никому из управленцев на Западе и, значит, этого не будет никогда.

И еще о двойных стандартах, о которых я где-то уже говорил. Двойные стандарты — не лицемерие, это прагматика. Если на девушку в вашем дворе, там где один подслеповатый фонарь и тот мигает, напал хулиган маленького роста в бейсболке, то вам куда проще вступиться за девичью честь, нежели если хулиганов целый львовской автобус в папахах и с саблями. Какая-нибудь Гренада или Сербия Милошевича — это одинокий хулиган, да еще в запотевших очках, а Россия — это противоестественный союз казаков и абреков, получивших тринадцатую зарплату, с этими ребятами лучше не связываться, если они сами не нападают. А они нападают редко, только с бодуна, из-за угла и в уверенности, что никто им не даст сдачи.

Поэтому с Путиным там никто не будет бороться: себе дороже.

Наши близкие порой воспринимают нас как мифологических персонажей. Додумывая и достраивая наш образ в своем представлении. И я не о родителях, обладающих врожденным магическим кристаллом, сквозь который мы предстаем тем волшебным дополнением к жизни, которое эту жизнь счастливым образом исправляет и оправдывает. Я о своей теще, с которой у нас были ни разу не омраченные отношения, прежде всего, благодаря присущей ей системе свойств, среди которых не было ни ущемленного самолюбия, ни подавляемых, но всегда торчащих, как трусы через пояс брюк, неудовлетворенных амбиций. Она вообще ничего не изображала, такая имманентная, воспринимаемая как данность скромность и при этом удивительный и непонятный аристократизм. В жестах, мимике, в языке тела.

Этот аристократизм был тем более удивителен, что Зоя Павловна не получила никакого образования, юной красавицей, девочкой, которой едва исполнилось 18, ее мать, не умевшая ни писать, ни читать и ставившая вместо подписи какой-то корявый знак, выдала ее замуж за сына дамы, у которой убирала дома. И всё, жизнь как долг: дети (две дочки с разницей в десять лет), муж с его болезнью, во многом из-за того, что таким же семнадцатилетним пошел добровольцем на фронт летом 41-го. И почти сразу попал в плен, продолжавшийся всю войну и закончившийся советскими лагерями. То есть вот такая обыкновенная советская кутерьма, с курсами вышивки при Дворце культуры Кирова, куда возила свою старшую в балетную студию, работой, обыкновенней которой не представить, кладовщицей на Монетном дворе, в библиотеке которого брала Моденова и Фихтегольца для дочери в 30-й школе. Рутина, где социального капитала у родителей был ноль без палочки, а щедрые подарки природы, в виде успокаивающей женской красоты и какой-то поражающей уместности, немногословной сдержанности, не пропали даром, а просто изливались на окружающих, как бонус.

Но я это все к одному разговору, состоявшемуся за полгода до смерти моей тещи, умершей почти мгновенно, из-за приступа сердца; а летом предпоследнего года мы прилетели из Бостона и на второй день пошли на обед к Зое Павловне на Васильевский.

Всем понятный ритуал встречи, объятий, улыбок, знакомый церемониал родственного бессмысленного общения, суета вокруг стола и привезенных подарков. И буквально за пять минут до того, как приступить к трапезе, Зоя Павловна отзывает меня, ведет в свой закуток, возле кровати в углу столовой, куда ее засунула ситуация с двумя внуками, инфантильными шалопаями и нездоровой младшей дочкой. Смотрит мне прямо в глаза и говорит: я долго думала, я уже прожила жизнь, я готова его убить. Путина.

Я, конечно, отшутился, хотя и поежился от коснувшегося меня краем представления обо мне же, где я был таким центром или очень близким к центру тайного сопротивления установившемся режиму, что-то вроде сети народовольческих или эсеровских кружков. Понятно, что она меня слышала всю жизнь, не более того, что допустимо говорить за родственным или праздничным столом, знала о моих еще советских столкновениях с КГБ, о моей кочегарке на десять лет, но мне кажется, мы ни разу с ней всерьез не говорили ни о политике, да и ни о чем, кроме наших проблем в семье, то тех, то этих.

Здесь нужно кое-что уточнить. Этот разговор был за год до Крыма, Зоя Павловна не была пользователем компьютера, к монитору подходила, только чтобы взглянуть на экран со скайпом и физиономиями родственников из-за океана. То есть смотрела телевизор с его пропагандистской волной, что-то читала, без изысков, о чем-то думала. Но я это к тому, что кого-то якобы перевербовывает ящик, заменяет мозги медузой пропаганды, доктринирует и лишает воли. Нет, ничего подобного, а в семье, где дочка и ее два сына – вполне идиоты в древнегреческом смысле, то есть в политике —  ни уха, ни рыла; и говорить Зое Павловне было не с кем. И, однако, вот так, прожив жизнь вне ее интеллектуальных интересов, просто по фарватеру одной для всех информационной бодяги, выйти внутри своих размышлений на мысль, что ее оставшуюся жизнь надо потратить хоть с какой-то пользой. Ну, и убить Путина.

Что именно она имела в виду, чем ей Путин не угодил, откуда она черпала свою нарастающую ненависть, я не знаю и уже не узнаю.

Я отшутился, сказал какую-то приличествующую моменту благоглупость, типа, убивали народовольцы царя и приходил еще более жестокий, хотя, конечно, знал, что это не совсем так, что вся эта народовольческая сеть оказалась какой-то страховкой, что ли. Она обозначала границу, которая сдвигала более мирные, но вполне действенные меры из маргинального состояния в середину жизни.

Предупреждая вопросы: нет, ни истерика, Зоя Павловна вообще не повышала голоса, ни деменция, ни старческий маразм, ни мучительная болезнь, ее не было; и мысль ни разу не сбивалась с обычной походки, строй жизни был обыкновенным. Конечно, присущая всем нам усталость и разочарование, усиленные столь же обычными огорчениями от взросления внуков, взрослевших куда-то вбок, в кусты. Но не более, чем у других.

Я, конечно, испытал неловкость от ее предложения, ощутил смущение от предположения, что моя жизнь в ее представлении полна каких-то заговоров и знакомств, ведущих в центр оппозиционной паутины, где есть люди, думающие о том, как решать эту проблему с набирающимся автократической мощи маленьким человечком. Наши родные порой мифологизируют и достраивают нашу жизнь до каких-то волшебных пределов, и мы ответственны за это волшебство, мы как-то дали повод считать, что мы больше, чем мы есть. Я это чувствовал во время спешного подбора фраз, которые должны были успокоить мою Зою Павловну, хотя она не выглядела ни взволнованной, ни выбитой из колеи. Просто смотрела и слушала мои объяснения. А потом покачала головой, знаете так, чуть-чуть, мелко, и сказала:

— Ты все-таки скажи там, я – готова.