Иногда может показаться, что у Путина и Луки — соревнование, кто кого переборет в абсурдности и непредставимости репрессий и обвинений. Но на самом деле есть и специфика. Путин ходит по большому, ему нравится геополитика, поэтому он запрещает ставить под сомнение решающую роль советского народа в победе над Гитлером и избираться тем, кто только похвалил организацию, впоследствии признанную экстремистской. Думайте, кого хвалите, как бы не пришлось плакать кровавыми слезами.

Лука на первый взгляд более приземлён, хотя и ловит порой в небесах, его интересуют не столько мысли, сколько дела или даже тела. Он, слово начитавшись Мишеля Фуко, демонстрирует власть именно что над телами сограждан, а разогнавшись, докопался до вагины. Арестовавшие подружку Романа Протасевича только для проформы делают вид, что она обвиняется в редактуре какого-то блога: ее настоящая вина, что она не отвергла оппозиционера, открыла ему свои объятия и попросту дала. Это и есть главная ее вина, не имеющая прощения. Дала оппозиционеру, жила с ним, позволяя надеяться на продолжение рода или просто физическую радость.

При всей абсурдности подобного обвинения Фуко в этом месте покачал бы головой: репрессии против тела — это куда более глубокая стружка, снимаемая репрессивным рубанком, нежели репрессии против мысли. Путин по старинке борется с мыслепреступлениями: надеясь запугать потенциальный протест, рождающийся, по его мнению, в головах. Но на самом деле протест умозрительный куда как воздушней и легковесней протеста телесного: если телу невмоготу, оно, как вода, дырочку найдёт. И репрессировать тело — это заявка, до которой Путин еще не додумался.

Однако оба, конечно, размышляют о рифмах: они же поэты от репрессий, от дыбы и топора, не правда ли? Каждый прекрасно понимает, что запускает бумеранг: ты запрещаешь даже помыслить о времени без тебя, но при этом понимаешь, что тебе вернётся сторицей, и той же монетой. Поэтому заявка Луки куда масштабнее и радикальнее: репрессии против тел вернуться к телу же, ты выкручиваешь руки телесному низу, думая о его неприличии, а все возвращается почти в ту же точку, и если не находит в темноте парадную, идёт с чёрного хода.

Вообще если отбросить на пару мгновений настырную чудовищность происходящего, которое как спички ломает жизни и увеличивает скорость вращения колеса, то здесь есть целый ряд действительно новшеств, на которые не посягали куда, казалось бы, суровые и более жестокие эпохи. Во все времена — будь то инквизиция, опричнина, сталинские пятилетки или практики красных кхмеров — все вершилось как бы в темноте, за идеологической ширмой. А вот наше время, пусть не столь пока  богатое на изобретательную жестокость, оно происходит и творит своё действо как бы на свету, почти без кисейного покрывала, без обиняков, как есть, в натуральную величину. И естественно задаваться вопросом: и если нет глушителя, нет запутывающей маскировки, а есть простой как плотский зов голод власти — как в смысле бумеранга? Он опять прилетит, когда никого не будет дома, только сумерки богов? Ничего от этой бесстыдной откровенности не меняется? Как у нас со скоростью перемотки и воздаяния, все также с медлительностью и неторопливостью улитки? Или возможны варианты, когда ответ прилетает раньше привета: неизвестно, неизведанно, непонятно.

Хотя зрелище удручает, есть несколько (скорее всего, избыточных) соображений по поводу самой ситуации. Она, по меньшей мере, не новая, в 70-е и 80-е годы был целый ряд диссидентов и нонконформистов, которые не выдерживали давления со стороны следователей КГБ и выступали с показаниями, обличающими себя, товарищей и то, что их связывало. Никаких физических пыток уже не было, но психологическое давление, конечно, применялось, и многие из сидельцев с безупречной – в том числе — репутацией, даже самых известных, рассказывали, что раздумывали о том, чтобы дать показания, и совершить со следствием соглашение.

Несколько в разной степени близких мне людей, в Ленинграде и Москве, пошли на поводу у соблазна, выступали с разоблачениями, упоминали близких друзей, подводя их под монастырь; некоторых потом следствие обманывало, но, в основном, нет. Зачем, он будет живым памятником нашей силы и сеять разрушение, где бы ни появился.

Для большей части пошедших на публичное обличение себя и своих это кончалось плохо. Не только из-за отношения со стороны тех, кто оставался на свободе. По-разному относились, никто заранее не знает, как поведет себя его психика в экстремальном режиме многомесячного заключения, но ставить под удар товарищей всегда считается прискорбным.

Я помню одного нашего с Приговым приятеля, который вышел из тюрьмы, пробыв там совсем чуть-чуть, куда больше, чем наговорил с три короба, и пытался делать вид, что его вообще не в чем упрекать. Я даже запомнил его формулу оправдания: если мне суждено стать великим писателем, моя слабость будет упоминаться где-нибудь петитом, как курьез, а если не суждено – то вообще ничего не имеет значения. Не суждено. Но имеет.

Однако пошедший на то, чтобы – не оговорить, а сказать неуместные вещи в неуместной ситуации, когда тебе кажется более выгодным представить своих товарищей сребролюбцами, карьеристами и обманщиками – редко когда выходит из этой ситуации сухим. Вообще редко выходит.

Как раз наоборот, если он превращается в ежесекундного прокурора своей слабости и запихивает себя как шапку в рукав обратно, это обычно находит сочувствие у тех, о ком он рассказал то, что не следовало. Но тут трудно весь этот фарш, всю эту Ниццу провернуть назад.

Видео с Протасевичем удручает, но совсем не потому, что его якобы пытали, обкололи, отравили. Может быть, но вряд ли. Да и не в этом суть, потому что слабость и подлость не находится во вне, они только выступают как белесые круги от пота подмышками у любого, кто потеет. И пусть кто-то бросит: если не можешь выдержать давления, нечего браться – но ведь никто заранее и не берется за дело, которое может оказаться неподъемным. Мы все беремся за дело, обреченное на победу, поражение выходит по случаю.

Конечно, можно повторить вслед за Карамзиным, что честному человеку не должно подвергать себя виселице. Или – что почти тоже самое – не браться за дело, чреватое проявлением собственной слабости. Но ведь у каждого свой калибр слабости: как у каждой эпохи свой род смелости, и сильные вчера, слабы сегодня. И никто не знает, что так бывает, когда пускался на дебют.

Конечно, неприятно смотреть на ажитацию, с которой Протасевич говорил плохо о товарищах, и здесь совершенно не важно, правду ли он говорил или нет: говорить плохо о соратниках тем, кому это не надо слышать, дурно изначально, потому что неуместно. Это нормально, что у людей, в том числе борющихся с диктатурой, есть материальные и карьерные горизонты. Но нам всем в общем-то хочется, чтобы близкие нам идеи отстаивались людьми с незапятнанной репутацией и с волей революционера Рахметова. Идея подрастает в росте, и мы с ней.

Однако триединство добра, красоты и истины существует только у русского философа Соловьёва, и не Протасевича опустили тюремщики Батьки, нас опустили, ткнув носом в то, что, как праздник со слезами на глазах, всегда с тобой. Порвутся рельсы и железные идеи, а вот нежные, что человеку плачется от одной мысли о его слабости – это переживет все и всех. Слабость долговременнее силы. Долгоиграющая пластинка.