Это вторая часть фотографий, сделанных на обратном пути из Филадельфии пару недель назад, и дополняющих первую; в ней новые лица и обрывок сценки с задержанием какого-то парня полицейскими: я всегда фотографирую полицейские задержания, даже тогда, когда копы отворачиваются от камеры и когда причина произошедшего непонятна, как она осталось непонятой мной здесь.

Так как в качестве сопроводительного листа для фоток я пишу текст, то скажу пару слов о принципах его написания. Не только текста-сопровождения, а вообще почти любого текста, который я пишу или писал. Установка здесь проста, она появилась почти сразу, как у меня появилась возможность дифференцировать то, что пишу я от того, что пишут другие. Я адресую текст читателю, который знает ровно столько же, сколько я, за исключением этого нового текста. То есть пытаюсь отправить сообщение, который я, как читатель, хотел бы прочесть, но так как его никто не написал, пишу сам.

У этой установки есть ряд острых подводных камней, способных протаранить и более крепкое днище. Читатель ни только не может знать то, что знаю я, он просто всегда знает другое. Больше или меньше – не столь важно, главное – иной слой, иные акценты формируют его акустику. Никто не равен никому, ничьи знания не лучше знаний других, но я совершаю эту рокировку, подменяю читателя собой и практически никогда не объясняю то, что читателю, скорее всего, неизвестно, а может быть, и неинтересно.

Скажем, текст с предыдущей порцией фоток Гарлема начинался с цитаты Аронзона (я, кстати, пишу обычно фамилии без имен, именно потому, что делаю вид, будто обращаюсь к тем, кто эти имена и так знает. А также по причинам, указанным ниже). «Мой мир такой же, что и ваш». Возможно, кто-то посчитал, что я таким образом открываю гуманистическую составляющую, сообщая, что homeless (и они тоже) люди, не хуже прочих. Но на самом деле смысл другой, он проистекает из продолжения аронзоновских строк: «мир такой же, что и ваш — не знавших анаши». Я, дабы не говорить в очередной раз, что доминирующими проблемами бездомных являются психиатрические и наркотические, передоверил это Аронзону, страдавшему от зависимости и покончившему с собой во время трипа с целью приобретения анаши. Об этом он написал одно из последних стихотворений «Как хорошо в покинутых местах», слегка измененными строчками которого я завершал свой текст: «Чтоб застрелиться тут, не надо ни черта: ни тяготы в душе, ни пороха в нагане. Ни самого нагана. Видит Бог, чтоб застрелиться тут не надо ничего».

Понятно, что без этого контрапункта, который очевиден знающим Аронзона, и почти полностью скрыт под зонтиком от незнающих его, мой текст лишается ключа. А я часто пишу с ключом, хотя вопрос: зачем – напрашивается. Не только для того, чтобы похвастаться глубиной своих познаний (она, безусловно, относительна), не только, чтобы польстить читателю, предположив, что он знает никак не меньше меня. Хотя мы все инструментом письма совершаем отбор, и я здесь не исключение. Но не в меньшей степени для дистанцирования от журналистики, которая остоюбилеила мне еще в той жизни, правда, от академической складки тоже, отталкиваясь от нее с помощью пружин просторечия и метафор. И, как следствие, ища фарватер внутри скобок.

Я совершенно не уверен, что мне удается это, но я объясняю (или стараюсь объяснить) только то, что не понимал до того момента, как начал объяснять, или не смог в уме сформулировать с той отчетливостью, которая меня бы удовлетворила. Письмо же проявитель, да? А если возвращаюсь и повторяю какой-то куплет, то не для того, что превратить линию в порез или колею, а только потому, что гложет сомнение в том, что мой предыдущий опыт открыл уже заветную дверь, и она не захлопнулась за мной от сквозняка.

Американские выборы не по службе, а по душе рапортуют не только о проблемах за океаном, они  свидетельствуют о русских проблемах никак не меньше. И дабы осознать это, стоит сравнить тех, кто голосовал за Трампа в Америке, и кто поддерживает его/их в России. И главное – почему.

Есть наиболее яркий корпус ответов, увязывающий голосование с чисто, казалось бы, символическими вещами, похожими на убеждения. И тогда мы легко заметим, что противостояние идет между теми, кто принимает общий либеральный тренд на восстановление в правах всех и всяческих меньшинств, и теми, кто хотел бы тормознуть, зарезервировать, законсервировать за собой некоторую границу. И бабам (длинный волос, короткий ум) не стоит давать слишком воли (не в коня корм), и черных надо бы попридержать, и пидорам указать на их место возле параши, и вообще, Голливуд, – не гони лошадей.

Но, собственно говоря, почему? Просто потому что ксенофобия в душе зорьку на горне играет или есть ответы, позволяющие рационализировать вполне себе мракобесные взгляды, разделяемые в России и воплощаемые в Америке.

Наиболее ярко это представляют карты. Карты, календари и карты. Карты штатов с распределением партийных предпочтений. Например, карты на сайте The Wall Street Journal, посмотрев на которые сразу становится  легче на душе. Понятнее потому что.  Я, скажем, пишу это в штате Массачусетс, где вообще можно не голосовать, потому что здесь из года в год за демократов отдают более 65 процентов голосов. И если посмотреть на карту, то она синяя с небесно-голубым, синее – это когда за демократов с большим перевесом, под 90 процентов, голубой, где была борьба, обреченная для республиканцев на поражение.

Но пока ничего не ясно, поэтому рассматриваем карту Калифорнии, где за демократов проголосовали почти те же 65 процентов, но карта уже не только синяя и голубая, но и красная, коричневая и терракотовая. То есть здесь уже проступает то, о чем речь. Синий цвет преимущественно вокруг крупных городов, а чем дальше в лес, тем больше красных республиканских дров.

Еще более отчетливо это видно на карте Пенсильвании, которая просто красная до слез, и только синие островки в красном море. Даже в Техасе, Айове или Огайо, которые в итоге проголосовали за республиканцев, ничего не меняется – синие или голубые вкрапления слюды городов в рыхлую породу с преобладающим кумачовым фоном республиканской солидарности.

Именно карта позволяет увидеть не придуманный, а реальный конфликт между городом и деревней по-американски. У меня нет другой карты – по уровню образования, она была бы чуть сложнее, но принцип примерно тот же – в городах синяя концентрация людей с верхним (здесь колледжем), а на необъятных просторах провинциальной Америки разная по оттенкам краснота с неоконченным высшим, средним и неоконченным им же.

Если сформулировать напрашивающееся  — за демократов голосуют по преимуществу образованные люди в городах (причем, чем крупнее, тем синего в глазах больше), а провинция, где от дом до дома вечность и смысла в образовании меньше – смотрит ненавидящими красными глазами до рези и молчат.

Если остановиться только на символическом уровне, то все просто (потому что упрощено): привычка к городской жизни и есть прививка толерантности, начиная со Средних веков. А она же в обнимку с университетским горизонтом позволяет терпимо относиться к комбинации меньшинств и приветствовать либеральный тренд на победу толерантности, ибо он вполне в сайз. Городское разнообразие и привычка к уважению другого есть часть городского обихода, где зеленщик (неважно какой национальности, конфессии и сексуальных потуг) важен как и кровельщик или печник: пусть работу делает на славу, а с кем он спаривается и в какой позе, какому богу поклоны отвешивает и как писает, стоя или сидя, на скорость не влияет, как любили говаривать владельцы ржавых жигулей в совке.

А вот в глубинке все иначе: глубинка (про родину не говорю, о ней все сказано) – очень часто депрессивна. То есть способов реализации себя, если в школе учился недолго, немного, и все вроде как против тебя. И скудный ассортимент приложения усилий, и ощущение ненужности и несправедливости жизни: все тебе дует в парус обиды и отщепенства.

И здесь способов символического оправдания тоже с гулькин нос: ведь мы правы всегда, не так ли? И когда выигрываем, и тем более, когда проигрываем. Потому что проигрываем не потому, что выбрали неправильный поворот пару десятков лет назад, не потому что больше нравилось с девушками пить, слушать кантри и танцевать, а не корпеть над учебниками, а потому что мы – и нам-то это понятнее других – хорошие такие, честные люди, вот только правила вокруг дурацкие, и вместо того, чтобы помогать депрессивной глубинке, малой родине, так сказать, тратят ресурсы на этих глупых мигрантов, отдавая им то, на что я имею куда больше прав.

Конечно, эта схема, такая же как рассмотренные выше карты, где красное с синим борется, а поле битвы сердца людей с разными характерами и фанабериями, разными пристрастиями и увлечениями, а мы все к одному знаменателю – уровню образования и месту проживания.

В оправдание американской провинции, которая искренне не любит этих высокомерных и чуждых им людей, только пролетающих над головой, в то время, как я ни разу не выбрался из своего Вайоминга, и только пью свое вино из одуванчиков, как чистый воздух, можно заметить, что эти проблемы столь же реальны, как береговая линия, разделяющая все на две сферы. И смычки между городом и деревней не произошло не только на бывшей одной шестой, но и в самом центре демократии и толерантности.

Отдельно несколько слов о русском зеркале этой проблемы, знаете, как у сайтов есть зеркала, копия, казалось бы, но размешенная на другом сервере. Но здесь именно сервер (в отличие от инета) определяет куда больше, нежели можно было ожидать. Дело не в том, что в России не произошло обещаемой смычки города и деревни, дело в том, что сама городская культура здесь не вполне сложилась. Не потому, что у русских изначальная неприязнь к городской жизни, а потому что и города здесь управляются по-деревенски, и сам обиход претерпевает давление деревенских нравов, как нигде, возможно, больше в Европе.

Ведь в России не только не было эпохи Возрождения, которая реабилитировала бы человеческое тело и ряд античных ценностей, пронизанных тем, что неуклюже было названо гуманизмом. Нечего было реабилитировать, нет той границы, к которой можно было откатиться и перезагрузить систему. Тут пропуск, пустота вместо эпохи Возрождения, в это время, напротив, рост абсолютной власти, интерпретируемой как патриотизм и собирание земель. И когда Россия откатывается в очередной раз в припадке отвращения к настоящему, все равно она обращается не к новому чистому листу, а к тому, что открывается вместо него, как открывалось и раньше – к собиранию земель и усилению центральной власти как флагштоку патриотического смысла. Да и смысла вообще.

Плюс к этому действительно малый, по историческому глазомеру, период возникновения городов и более-менее городской жизни. Все политические пертурбации всегда заканчивались потоками несчастной деревни, до которой цивилизации не добраться, а не то, что ватерклозет соорудить, в города. Где деревня и селилась, пока была такая возможность, кучно, но главное распространяла вокруг себя привычные деревенские стереотипы, когда чужой – это враг. А раз чужой враг, то пидор, размалеванная баба, стремящаяся получить конкурентные преимущества при помощи макияжа, а тем более мигранты-эмигранты с почерневшими от дурацкого солнца рожами и натурально отнимающие места – враг на враге и врагом погоняет.

И это кажется, что деревенские нравы давно переработаны в городской мясорубке, и вышли неразличимым фаршем в блестящем целлофане. Ничего подобного. И власть в Кремле – деревенская, с деревенскими прибамбасами в виде идеи собирания земель (потому что это деревенский принцип защиты расстоянием и имеет гулкое эхо понимания и одобрения во всем пустом, как провинция, коридоре ценностей), и вертикаль власти, которая не может поделиться ею ни с кем, потому что никого больше не видит, а отдавать пустоте, только тратить. Кому помещик в деревне может делегировать свою власть, старосте или управляющему, какому-нибудь Мишустину или Фрадкову.

Да и интеллигенция в России при, казалось бы, вполне себе городских устоях и универе под кепкой, отчетливо продолжает испытывать давление совершенно не городских стереотипов. И дипломы наши не принимают на ура, и за медведей, сорвавшихся с цепи, держат. И ответственность за Путина перекладывают. И за вежливостью скрывают презрение. Я уж не буду говорить о национальных предрассудках, которые у интеллигенции по разным причинам другие — результат общий.

Америка, испытывающая ненадуманный пресс от противостояния между городом и деревней, противостоит России, как тот же город селу. Россия, безусловно, село по своим ценностным ориентирам, и по отношению к Европе, и по отношению к заокеанской цивилизации.

То есть эта как бы глобальная матрешка: в Америке много уменьшающихся матрешек, но в самой последней, которая меньше наперстка и которая должна быть по уши деревянной, вдруг неожиданно открывается дверь, мы входим и видим уже просвечивающие сквозь друг друга русские матрешки, где чем дальше в лес, тем больше деревни, меньше города. А ты откуда, гармонист, из деревни Чудова, ну, тогда снимай гармонь и отваливай оттудова: к себе на родину, в какое-нибудь Бологое на исторических путях.

Трагикомическое поведение Трампа (есть в нем что-то от старика Фирса), отказывающегося признать, что прошла весна, настало лето, спасибо партии за это, не отменяет того факта, что у его окружения куда лучше верхнее чутьё, и правда — не триста же они спартанцев, чтобы гибнуть (пропасть) поодиночке за гиблое дело. Не русский Брайтон, чай, там за него топили и топить будут в рамках символического оправдания себя.

От Трампа побежали пока не все, но многие, у кого есть такая возможность, а это возможность — синоним политического предвидения. Первыми оказались идеологи, которые всегда держат нос по ветру. Прежде всего, те, кто обеспечивал Трампу блестящую, как фольга, информационную поддержку, это Fox News и издания гнезда Руперта Мердока. Именно они стали публиковать данные о победах Байдена с опережением либеральных СМИ на шаг. Если CNN и New York Times, стремясь к корректности, в число штатов, где Байден победил, записывали только те, где математически Трамп уже не мог выиграть, то Fox News и Wall Street Journal бежали впереди батьки в пекло и записывали в число трофеев и те штаты, где Байден весомо побеждал.

 Трампофилия тоже прекратилась, как дождь на киностудии, если выключить насос. Раз — нету друзей, а только что было полное лукошко.

Почти сразу слился вице-президент Майк Пенс, после того, как запахло жаренным, он опубликовал один осторожный твит и выпал в осадок. Сын Трампа и его зять уже опубликовали посты с отчаянными упреками и призывами к сторонникам, которые непонятно почему молчат и не бьют в Бухенвальдский набат, что выборы украли сволочи красные и мы им ещё покажем кузькину мать или Махроть всея Руси, если кто понимает, о чем это я.

Большая часть сотрудников и высших сановников республиканской партии молчат как Зоя Космедемьянская на допросе в комендатуре в селе Петрищево, а если говорят, то только об условиях сдачи крепости на приличных (при личных) условиях. Именно верхушка республиканцев сегодня пытается вразумить Трампа и уговорить его сдаться для спасения реноме партии, им противостоит Семья, которой терять нечего, кроме цепей, но сидеть-то не Иванке или ее мужу.

Кстати, вопрос о отсидкой представляется наиболее злободневным. Некоторые полагают, что отказываясь признать поражение, Трамп набивает цену и готов обменять признание победы Байдена только на гарантиях отказа от его уголовного преследования.

Понятно, что многие хотели бы, чтобы Трамп ответил по закону, пусть не за то, что довёл страну до положения риз, но хотя бы за финансовые преступления, как Аль Капоне.

Но наказывать или не наказывать президента, ушедшего на пенсию, за совершенные им преступления — вопрос вполне дискуссионный. С точки зрения закона и справедливости: надо вроде как наказывать. Но так считают не все.

В своё время Обаму очень уговаривали начать уголовное дело против Буша-младшего за обман американского народа и международной общественности с поводом для начала войны против Ирака. И тогда Обама ответил знаменательно: если наказать и посадить ушедшего с поста президента, то следующий президент будет придумывать чрезвычайные обстоятельства, типа войны или борьбы с терроризмом, чтобы с поста не уходить.

Так что на одной чаше весов — закон и справедливость, нарушаемые частенько, а на другой прагматизм и демократическая процедура: хотите рискнуть вторым во имя первого, можете незаметно переселиться в Россию или Беларусь, тем более, что поддержка Трампа почти половиной страны показывает недвусмысленно, что готовность к этому на низком старте.

А с другой стороны, если не наказывать за преступления, совершаемые наверху, то как можно наказывать за меньшие преступления на нижних этажах? Дилемма.

Тем более, что сейчас — в том смысле, что уже скоро — бывшие сторонники Трампа начнут рассказывать о нем такое, что только успевай записывай. Себя спасая во имя индульгенции и его топя в рамках третьего закона Ньютона.

Крысы бегут с корабля, но бегут только тогда, когда корабль уже и или ещё в гавани, они же не морские свинки и не самоубийцы, они обыкновенные циники, которые всегда с победителем, а у побеждённого на утро остаётся только рыжий парик, грим для загара и горечь. Только она настоящая. И главное: ещё или уже? Возле тут или между здесь? 

Так получилось, что со Жванецким я познакомился очень рано, в первой половине 70-х, он был еще совершенно неизвестным, ни разу не выступал по телевидению, только что ушел от Райкина. Мой дядя был автором и редактором «Фитиля», он это и устроил; мы ехали от метро (кажется, «Аэропорт») на микроавтобусе вместе с ним, Карцевым и Ильченко в какой-то НИИ физиков-ядерщиков в московской области, где они выступали. Других площадок еще не было. Долгая дорога, часа полтора. Жванецкий был очень молодым, до 40, я же просто юным, но уже с подружкой, моей будущей женой. Ничего не помню ни по поводу разговоров, ни по поводу выступления, но одно было совершенно отчетливо: мы двигались в противоположные стороны. Я уходил из советской культуры, пытаясь найти максимально возможную точку удаления, а Жванецкий, напротив, пытался вписаться, найти свое положение, утвердиться, покорить. Это никакого отношения не имело к уму и таланту, но такие вещи распознаются легко, как волк чует собаку и наоборот. Движение на противоположных курсах, что повторю, никому, думаю, было непонятно, да и не имело значения; Жванецкий в маршрутке был немного скованным, во время выступления профессионально оживленным, шутки вспыхивали бенгальскими огнями, его миниатюры, гениально озвучиваемые Карцевым и Ильченко – остроумные, веселые, меткие, абсурдистские. Когда я несколько лет спустя прочел «Моллоя» Беккета, то подумал о том, что Жванецкий в какой-то степени собирает осколки периферийной беккетовской интонации, соединяя их с советским просторечием и советским же чиновным воляпюком. Ну и что-то о «Колыбели для кошки», как ориентира для позиционирования. Все было мило, портфель на коленях новый, амортизаторы маршрутки жесткие, неизвестная жизнь маячила впереди, ночь за окном летела назад, но и внутри этой ночи, мятно тающих грязных фонарей, этой поездки, разговора и молчания, совершались невидимые движения, которые в этот момент для меня были самыми главными: дверь открывать внутрь или снаружи. Все только начиналось.