Открыли конвейер жалоб на меня фейсбучному начальству: с утра весточка пришла – и второй пост, в котором я оповещал о блокировке поста «Во что мы целимся, говоря, что ислам религия террора», и сам аккаунт заблокировали. Я выразил несогласие, и аккаунт открыли, пост вернули, но надолго ли? Друзья Ариэля Коэна, защищавшие право Израиля на оккупированные территории, вряд ли успокоятся, как вы думаете? Я не равняю несогласных со мной по этому или другому вопросу с требованием лишить меня голоса, но ведь именно из этой могучей кучки идет поклевка добровольцев решить проблему административным путем? Это так, или за нами инопланетяне наблюдают с пятой графой в паспорте?

Поэтому скажу пару слов, как бы добавлю инфу в био. Кому-то возможно кажется, что я – типа, поэт, из той, знаете, высокопарной системы позиционирования, когда человек с вихрем вместо мыслей в голове называется художником (обычно с большой буквы, если есть статья в Википедии), ну или поэтом, если слова слагает как кубики. Ну, или математик из тридцатки с Моденовым и Фихтенгольцем в руках и математическим факультетом в приборной панели.

В какой-то мере это так, только поэт в паре с математиком в этой компании служат как, не знаю, цензор Гончаров, что ли. Потому что по психофизиологическим основам личности я как бы воин, как это не забавно звучит, во всем и везде, разве что поэт, выглядывающий из-за плеча осуществляет цензуру и требует от любой пары слов их комбинации в том порядке, который его пуризм устроит. То есть воин прет, как тесто из забытой за печкой кастрюльки, а поэт это тесто обратно засовывает, втискивает и утрамбовывает, требуя заплетать вылезающее в косички по его правилам. Но воинственность, тяга к бою у бездны мрачной на краю – это то, что всегда булькало во мне с моего тяжелого, как у Горького детства, когда меня пиздили как еврея, я залупался и как-то незаметно дожил до седин, ничего во мне не изменивших. Это если Горького, конечно, пиздили как еврея. С Малой Охты. И закалили как твоего Павла Андреича.

Те, кто помнит меня в совке, знают, что когда  я только попал в ленинградский андеграунд, то тут-же стал воевать, видя, как в том же нонконформизме полно лукавства скрытой цензуры и магистральной линии убогого эстетического конформизма, и уже лет через пять написал роман, на который половина подпольного андеграунда резонно обиделась, за то, какими они вылезли из моей мясорубки. Ну, без кожи, да. Хотя мне казалось, красиво. Здесь ничего не поделаешь, все эти качества есть производная главной моей проблемы, мучающей меня и близких с детства, огромного запаса энергии, в том числе дурной, с которой я борюсь всю жизнь, придумывая разные способы ее канализации, но ничего не помогает. И как я пережил совок, сам иногда изумляюсь, несовершенное все-таки у русских все, даже репрессивная машина: и она больше песок с мостовой своими клешнями загребает, пропуская тех, кто вполне достоин быть награжденным почетным значком ГТО.

Я это к евреям, к попытке сказать, что пиджачок с кровью – это и есть историческая родина; ваше право, в мою душу уголовный кодекс не имплантирован, вам тот, кого вы не называете, судья. Но ни начальству фб, ни стукачам на доверии ничего не изменить: меня, как говорил Петя с гомерическим хохотом, от которого резонно оглядывались как на крейзи, запереть решили, то, что друзьям Путина по ленинградской шарашке на Литейном не удалось, вряд ли получится у слушающего меня за ковром Полония. Подождите чуток, может, поэт с математическим бэкграндом победит воина-психопата, вот тогда и отдохнём вместе на завалинке, в тепле и убожестве.

Казалось бы, какое дело жителям Саратова, Омска и столицы нашей родины до проблем Франции и того, кто там и кому головы режет? Ведь нам по барабану уголовная хроника пятой республики, французский язык не популярней маньчжурского, но вопросы ислама, мусульман и миграции в европейские страны уже не первый день (погубили-таки старушку Европу) волнуют российскую интеллигенцию.

Потому что на самом деле волнует не Франция, Макрон и эмигранты из Магриба, а своя жизнь. И жгучее негодование по поводу неблагодарных мусульман, которые не хотят жить в тех странах, где ничего, кроме песка, но никто их пророка не оскорбляет, потому что там все (и они тоже)  ниже травы, тише воды, но хотят непременно к «нам», в Европу (вот мы и панъевропейцы). Это и негодование, это и почти нескрываемая ненависть, но не против этих мигрантов из Туниса и Алжира. Осуждая французских мусульман, российский обитатель фейсбука ненавидит своих врагов, своих мусульман, а это три совершенно не связанные между собой группы.

Прежде всего в России ненавидят чеченцев и их индюка с хвостом веером Кадырова. Чеченцев ненавидят за то, что они боятся смерти меньше русских, что вроде как проиграли войну, но как бы выиграли ее. Что ведут себя в Москве как победители, и вообще — наглые спортсмены с одной извилиной и тремя полосами на спортивных штанах.

Упрекая в неблагодарности французских мусульман (лезущих с уставом мечети в наши Нотр-Дамы) русские кидают камни в чеченский огород, тем более, что понимают, что у них рыльце в пушку. Не потому, что несколько веков колонизировали Кавказ, а потому, что хотели бы и Кавказ колонизировать, и чеченцев видеть только с цепями на шее или по телевизору, на фоне Казбека и нагруженного мула. То есть и своё имперское самодовольство удовлетворить, и свою трусость (по сравнению с чеченской борзостью) утихомирить.

Следующий кандидат на ненависть среди мусульман — это, конечно, арабы. Казалось бы, где арабы, где Москва златоглавая, но арабы — враги Израиля, которых Израиль лишил земли и родины (если они палестинцы) и уверенности в себе, если они соседи Израиля, которые воевали с ним, но победить пока не смогли. И разнообразные болельщики государства Израиль (а евреи, как неразменный рубль, сколько их не уезжает, меньше их среди друзей не становится) говорят о французских мусульманах, но целятся под яблочко, а не по центру, в ненавистных арабов, которые никак не могут согласиться с тем, что они лишние и варвары и, значит, не могут рассчитывать ни на землю, ни на родину.

Третья часть — мигранты из Средней Азии, те, что сидят на кассах в Пятёрочке, что метут дворы и делают плов и евроремонты по-узбекски, но их тоже не любят, хотя бы потому, что не любить и презирать кого-то ещё удобно, если тебя не любит и прессует власть, а больше это унижение передать по эстафете некому. Не последние же мы в пищевой цепочке?

Поэтому горячие споры о том, что важнее — свобода слова или уважение (ты меня уважаешь? — вообще-то исконно русский вопрос), это споры о том, как избавиться от унижения, которое мучит не их, а нас. И попутно легализовать свою ненависть и уменьшить страх, выведя их из тени. Нам до их Гекубы как до лампочки, нам бы от своей избавиться и желательно навсегда. Чтобы и империя была, но никого, кроме титульной нации на глаза не попадалось, чтобы и дружба народов под покровительством старшего брата, но никакие чужие народы тут не маячили. Чтобы и волки были сыты, и целки целы.

По поводу убийств, совершенных радикальными исламистами во Франции, имеет смысл напомнить ряд простых, но политически небесполезных различений. Начнем с целей этих убийств. Совершающие их исламисты (а также те, кто их поощряет и подталкивает) хотят вызвать негодование в светских европейских обществах, дабы их правительства обрушили свое карающее правосудие на максимально большое число проживающих в Европе мусульман, выслали их за пределы стран, где они получили убежище и работу, и тем усилили конфронтацию между исламом и остальным миром. То есть задача исламистов, мечтающих об исламской революции, как раз и состоит в том, чтобы стереть границу между мусульманами и исламистами.

В некотором смысле приемы, применяемые исламистами, напоминают айкидо: своих сил для возбуждения противостояния между мусульманами и светским обществом европейских стран недостаточно, но если спровоцировать негодование и репрессии по отношению к максимально возможному числу мусульман, то количество радикальных исламистов и поддержка их со стороны мусульманского сообщества увеличится.

На стороне тех, кто не желает видеть границу между исламистами и мусульманами, не только сторонники радикального, воинствующего ислама, но и те, кто мусульман и ислам ненавидят и точно так же хотели бы натянуть одеяло круговой поруки на весь исламский мир. Есть те, кто по разным причинам не терпит мусульман, и желал бы распространить ответственность за преступления исламистов на всех исповедующих ислам, наделить мусульман статусом неисправимых террористов, двоечников цивилизации, по отношению к которым любые средства хороши.

В принципе никакого иного противоядия против этой политики, кроме стратегии различения, нет. На то, чтобы затруднить дифференциацию, и направлены действия как радикальных исламистов, так и тех, кто не видит и не хочет замечать разницу ними и вполне законопослушным сообществом мусульман в Европе.

Еще одна важная граница находится на уровне повода для этих убийств. Недалека практика тестов, которые, возможно, уже скоро, а может быть, прямо сейчас будут предлагать мусульманам при подаче ими заявлений на получение статуса беженца (или при проверке их благонадежности): как вы относитесь к осмеянию святынь ислама и пророка в тех или иных произведениях? В светских европейских обществах практика десакрализиции любых святынь, любых политических, исторических и культурных фигур – часть завоевания общества, и я сомневаюсь, что будут делаться исключения для мусульман.

Вспоминается разговор последнего русского царя Николая II с его британским венценосным родственником, в котором последний убеждал Николая спокойнее относится к карикатурам, критике и насмешкам в прессе, а Николай все никак не мог взять в толк, как же это можно, смириться с тем, чтобы святое для него подвергалось оскорблению? Это привычка, ответил брат из туманного Альбиона, поверь, от слов нет никакого ущерба. Николай не согласился, и это во многом стоило ему и его детям (а также миллионам, попавших под разбор) жизни, России — полосы революций, не кончившихся до сих пор, и потери политической и прочей конкурентоспособности. Россия не может согласиться с тем, что ее особенный Русский мир – фикция, повышающая самооценку тем, у кого иных способов для этого повышения нет.

Есть принципиальность вполне самоубийственная, различение целей и средств тоже входит в число признаков вменяемости. Есть пословица: брань на воротнике не виснет. Это и есть пароль на входе: одни в эту дверь входят, другие остаются за порогом.