Завтрашние американские выборы таят для России целый ряд опасностей. Я не о Кремле, который, понятное дело, болеет за Трампа, но переживёт и Байдена. Я о двух других игроках за накрытым белой скатертью столом. Об обществе, которое раньше прекраснодушно называлось народом. И о, так сказать, интеллигенции.

Дело в том, что Трамп в чем-то похож на Александра Матросова, он со всей дури кидается на амбразуру, прикрывая российское общество от дисквалификации. То есть если бы не Трамп, чтобы мы говорили о российском обществе=русском нашем народе? Ну, если с русской же простотой и размашистостью, то, типа, страна рабов (это самое меньшее, конечно), если Кремль=страна господ. То есть раз за век устраивают бунт, но, побунтовав три дня (за три дня слиняла Святая Русь), все равно выбирают опять Путина, который покупает их леденцом на палочке (под именем Крым и прочей великодержавной шелупонью). А выбрав однажды, держится за него, как собака за цепь, пока он слюни не начнёт пускать вперемешку с розовыми от предчувствия пузырями. То есть — до гробовой доски, матушка, до гробовой доски.

Но так можно было говорить до явления Трампа америкосскому народу, а вот это явление смешало все русофобские карты (чувствуете, как дрожат руки и перо в них) и потребовало пересдать их ещё раз, но цветными рубашками вниз.

Потому что один только Трамп и его избрание сняло все бессмысленные и беспощадные обвинения русского человека в глупости и близорукости, жестокости и наивности, потому как, что с русского человека взять, кроме анализов? У него ни опыта, ни политической проницательности, всего с гулькин хуй, ни вообще понимания, чем выборы по большому отличаются от выкидыша. И то, что Трамп такой, каким он явился во всю Ивановскую с баяном в руках, смог обольстить народ как бы богатый пОтом и опытом, в том числе политическим, уже только это снимает все упреки русскому народу с языка, как сапожник, рвущий на ходу подметки.

Если после столетий демократии можно избрать Трампушку на царство, то русский человек просто Гоголем может ходить и выкаблучиваться, ему вообще никаких упреков, так как никакой малахольный кагэбэшник с ухмылкой волка и акулы не сравнится с балаганным шулером, принятым за ревизора.

Именно поэтому, как мне представляется, с особой тревогой русский человек должен следить за возможной победой Байдена, потому что его победа — это как разоблачение сеанса белой и чёрной магии американского империализма, как бы крышка с исцарапанной скороварки, которая вроде счастливо прикипела, и уже вот-вот рванет, но нет.

И если Трамп пойдёт на второй круг, это будет означать, что русский — это просто уже отец древнерусской демократии и тоски, в Кремль надо ходоков засылать, дабы узнать рецепт ухи из требухи, которую здесь ни один век варят, а потом пьют, но даже с пьяных глаз не перепутают кэгэбешника по утру и клоуна на вечернем представлении. Ибо по утру можно и ошибиться, потому что ещё со вчерашнего трубы горят, а вот вечером мы почти все трезвы, угрюмы и болезненно проницательны, и спрос с нас больше.

Короче, если Байден Трампа поборет, то главная отмазка для российского общества, как с места в карьер выходит в тираж, и старый упрек заступает на дежурство. То есть мы опять самые главные двоечники демократии и даже Северная Корея и ее толстый Гамлет-Ким как бы впереди. Потому что мы вроде в Европе, а там хуже нас никого.

Кстати, об интеллигенции. Она тоже во время Трампа, как тот покойник, вздрогнула и как от обморока ожила. Особенно если удалось пристроиться на работу к очередному незасвеченному олигарху или его жене, и не в сортир нырять в поисках золотой рыбки, а вполне солидно на окладе так критиковать, что и папа не в претензии, и мама довольна. Потому что Трамп пусть и не кладезь ума, а напротив, прост как топор, упавший в колодец, но неожиданно и он пригодился в роли лакмусовой бумажки. Ибо в чем главный фокус постсоветского либерала, главный цимес его удивительной политической и жизненной позиции? Что он, как молодец среди овец, либерал только на бывшей одной шестой, а только выйдет за ворота, как совсем даже консерватор, ненавидит толерантность, политкорректность, на дух не переносит все эти завышенные претензии так называемых меньшинств, и хочет быть здоровым и богатым, а либералом только российским, которого больше вашего Трампа раздражают эти хваленые западные коллеги, возящиеся с униженными и оскорбленными бедными людьми, пока петербургская белая ночь не разлучила нас.

И вот теперь — незадача. С Трампом у него, как у Синявского с советской властью, стилистические разногласия, он неприятен как конюх, которого пригласили за стол, а тот взял и навонял, но и западные либералы с их критикой почти всего, что является иконой хорошего стиля для постсоветского либерала — дружба с богатыми и сильными мира сего, презрение к неудачникам и нищебродам (только-только ведь после совка жить начали по-человечески), отказ от каких-либо обязательств и социальной солидарности, которую легко посчитать вариантом кодекса строителя коммунизма. Короче, куда ни кинь, везде клин.

То есть Трамп и западный либерализм с его детской левизной коммунизма — это как бы Сцилла и Харибда того мира, где мы чужие на этом празднике жизни.

И если завтра Трамп, будь он неладен, пролетит мимо кассы, куда податься российскому либералу, если он от дедушки ушёл, и от бабушки ушёл, и нет в мире счастья, сирота какая-то бесприютная. И в  Рашке –неототалитаризм (слово-то какое, Сережа), и у них за океаном то же самое, да ещё с советской хрустящей корочкой. Куда бедному податься, не к черту же из Кремля на рога? Не к ночь упомянут будет.

На прошлой неделе на пути в Филадельфию дважды заезжал в Нью-Йорк, чтобы пофотографировать на 125-й: дважды, так как думал поснимать в Филадельфии, где моих людей тоже достаточно, но не повезло со временем и погодой, и оказалось удобнее, дабы возместить недостачу Филадельфии, заехать на обратном пути в Гарлем.
К своему ужасу, не только в Бостоне, но и в Гарлеме я уже встречаю знакомые лица, скоро, если так дальше пойдет, будут встречаться одноклассники. Хотя вряд ли, помню, пару лет назад после Чикаго мы заехали в Индианаполис, кукурузный штат, даже не знаю, что там мы собирались найти, и совершенно неожиданно набрели на экзотическую колонию бомжей, причем один, словно готовился к моему появлению, тут же скинул рубашку и показал наколки, в соответствии с которыми он некогда был наемным убийцей (или, как говорят на родине, для прикола расписал себя надписями и рисунками, не соответствующими статусу).
Конечно, Гарлем и 125-я (по преимуществу) живописней всего, что я видел, здесь совсем нет даже отзвука трагедии, трудно ощутимой и в других местах, но здесь то, что еще где-то воспринимается с экспрессией (не говорю, драматично), уже совсем лишено какого-либо привкуса пафоса или театральности, и не только потому, что каждый второй под кайфом. И не потому, что для контраста каждый третий одет как фрик, подчас с облеванными лацканами, но все равно.
Здесь все очень дешево, какие-то смешные цены на различный ширпотреб, продаваемый так, как когда-то в начале 90-х продавали в России, на лотках и с рук, выстроившись вдоль тротуара. Не намного выше цены в магазинах одежды, таких цен близко нет в Бостоне, а ведь это те же перекрестки с 5-й авеню или с Мэдисон, всего лишь несколько десятков кварталов выше. Но, прежде всего, здесь очень дешево стоит потерять себя: раз – и вас уже нету. Перефразируя то, что написал поэт: чтоб потеряться здесь, не надо ни черта, ни анаши в кармане, ни самого кармана.
Так как фоток много для одного раза, то здесь те, что снял по пути туда, снятое на обратной дороге – опосля.

Любое событие – кому событие, кому повод. Убийство французского учителя уже не первый день используется комментаторами для усиления своих позиций. Так как убийца – этнический чеченец, очень молодой человек, мусульманин, эмигрант, мужчина и слетевший с катушек исламист, то несложно заметить, кто именно и что именно педалирует. И почему.
Европейские комментаторы по большей части делают акцент на молодости и воинствующем исламизме (позиция 2 и 6), молодость – это ветер в голове и пластичность по отношению к сильному давлению (особенно в социально слабой позиции), а исламизм, исламский фундаментализм – известный противник, которому можно и нужно противостоять.
Наиболее популярная комбинация у наших бывших и настоящих соотечественников (позиции 1, 3, 4). Делать акцент на национальности, конфессии и эмигрантском статусе предпочитают те, у кого априори есть претензии к мусульманам и исламу, это, прежде всего, российские евреи и армяне, у них к позициям (1, 3 и 5) – давние претензии, и они предпочитают использовать национальность и религию, дабы поставить под сомнение эмигрантский статус. Зачем, мол, диких чеченов пускаете в свои закрома, даете им статус беженцев, вот теперь и расхлебывайте свою глупость и неуместное благодушие. Для евреев – это старая песня: доказать, что мусульманин – синоним бандита и террориста, которым не стоит сочувствовать, как сочувствует Европа согнанным со своих земель палестинцам. Армяне, в текущий момент ведущие гибридную/реальную войну с двумя мусульманскими странами, не могут отказать себе в удовольствии еще подчеркнуть, что ислам есть синоним варварства и значит, цивилизованный мир обязан встать на их сторону.
Практически никто не муссирует пол: мужчины известны своей агрессивностью, что об этом, казалось бы, говорить. Но как раз эта позиция (пусть в своем боковом ответвлении) представляется, возможно, не менее важной: убийство в Париже – это не только столкновение редуцированного христианства и воинствующего исламизма, не только мигранта и коренного жителя, это столкновение двух изначальных эпох, одна из которой наследовала другой.
Речь идет о столкновении логической письменной речи, сформировавшей культуру и религию Книги в монотеизме, и предшествующей (а возможно, и наследующей, этот период еще не завершился) культуры сакрального изображения, господствовавшей при Матриархате, по крайней мере, по версии Леонарда Шлейна и его «The Alhabet Versus the Goddess». Шлейн утверждает, что Патриархат и линейное, вытянутое в строку письмо победили Матриархат и святость изображения, но очень боятся доминирования женщин и всего, что с этим доминированием связано.
Поэтому убийство в Париже – это еще убийство возмущённым мужчиной, протестующим против ценности и сакральности изображения, важного для репрезентации женственности в предыдущей эпохе. Ведь толерантность и есть в определенной степени возвращение власти женщин и элементов Матриархата. Два в одном.
А так да: каждый пишет, как он видит.

На фоне счастливого выздоровления Навального и ряда его интервью, в которых так или иначе раскрывается не только ситуация с его отравлением (оно, в общем, очевидно, и сомнений, что отравитель – Кремль, у западных наблюдателей нет), но и с его позицией как политика, усилилась критика Навального не только со стороны кремлевских же пропагандистов (это понятно, и не заслуживает внимания), но и со стороны вполне вменяемой части общества. Той, что не забыла позицию Навального по Грузии и Украине, и ставит вопрос: резко возросшая популярность Навального, в том числе на Западе, увеличивая попутно его шансы рано или поздно возглавить страну, это плюс для общества или минус?

Плюсы, в общем, очевидны, а они есть причина его отравления: расследования Навального и его «умное голосование» настолько мешают Кремлю, что тот пошел на попытку его убийства, что и есть высшая мера оценки полезности деятельности Навального и его ФБК для противодействия режиму, с каждым новым вздохом на рассвете становящемуся более и более преступным и одиозным. Причем не просто становящемся, а это становление – по крайней мере, в одной и важной плоскости – коррупционной – приобретает, благодаря расследованиям ФБК, зримый и общественно непротиворечивый характер.

В некоторым смысле деятельность Навального и его сотрудников – это обследование корпуса власти и выявление очагов ржавчины. Вот очаг ржавчины на водительской двери, вот на крыше, у ветрового стекла, вот на передних крыльях и крышке багажника. Деятельность Навального как бы выставляет красные флажки вокруг очередного очага ржавчины, что ставит власть во все более неудобное положение, потому что ее задача представить себя и свой корпус – как блестящие и отражающие небо поверхности, которыми эта власть коммуницирует с обществом.

И обнаружение фиктивности этого блеска, выявление его ржавого, а во многих местах прогнившего корпуса, — это то, что Кремлю совсем не нужно, ибо его пропаганда предполагает представление себя, как победителя, как представителя небес и русской мечты о настоящей честной власти, и постоянно обнажаемые пауки ржавчины здесь и там ей нужны, как рыбе зонтик.

Однако критики Навального со стороны общества задают вопросы не об этой деятельности, а, скорее, о том, что представляет собой политическая перспектива Навального как политика с амбициями будущего руководителя государства. И здесь акцент делается по сути дела на одном важном ряде обстоятельств, который, однако, имеет довольно-таки разветвленную систему корней. Речь идет о действительно важных заявлениях Навального на темы, связанные с его позиционированием как будущего политика с претензией на ведущую роль в том, что его последователями называется «Прекрасной Россией будущего». И его критиков смущает ряд деклараций Навального: о Крыме (мол, Крым не бутерброд, и пусть его оккупация Россией происходила мерзко, он, как потенциальный руководитель государства, не видит возможности вернуть Украине то, что Россия слямзила). Не менее резонансным была его поддержка имперской политики России по отношению к Грузии, когда Навальный призывал еще к более суровым методам, нежели применил Кремль, спровоцировавший Саакашвили на попытку вернуть свое). А также его призывы к репрессиям по отношению к грузинам, проживающим в России из-за поддержки их враждебного – по мнению Навального –восприятия России и ее политики по многошаговому присвоению территорий, отрезанных от Грузии тем же Кремлем.

Не менее часто вспоминают и его программу, как кандидата в мэры Москвы, когда Навальный призывал вводить визовый режим по отношению к мигрантам из бывших советских республик и высылать этих мигрантов в русле той националистической политики, которую сегодня проводят руководители ряда стран Восточной Европы (Венгрии, Польши, Чехии), пытается проводить Трамп и ряд других правых политиков, пришедших к власти в последнее время.

То есть Навальный, и это стоит признать, последовательно позиционирует себя как правый политик, резонно избегая это формулировать в качестве политического манифеста, дабы не уменьшить потенциальную поддержку в обществе, но эта отчетливая правизна была им декларирована в ряде заявлений, им не дезавуированных и, значит, им не отвергаемых.

К разряду упреков со стороны общества можно отнести и другие сомнений: то, что расследования Навального касаются исключительно одиозных фигур кремлевской власти, при том, что Навальный никогда не формулировал свое отношение к тому слою, который на самом деле правил и правит Россией по причине, прежде всего, имущественного положения. То есть слой бенефициаров перестройки, приватизации, залоговых аукционов и прочих способов передачи общественной собственности в частные руки из среды бывшей советской номенклатуры, сегодня являющихся фундаментом власти Путина и его присных.

А то, что не говорится, не формулируется, приобретает статус пассивного утверждения: то есть, если я не вижу берегов, то их для меня и нет. Вряд ли стоит ожидать, что та или иная часть берега, нам милая, вдруг покажется из тумана и будет объявлена Америкой. Навальный и его ФБК дискредитируют именно конкретных представителей путинской власти, подчеркивая их нечистоплотность, но ничего не говорит о возможной ротации, когда вместо дискредитированной властной верхушки появятся их заменители из того же слоя коррумпированной бюрократии, только менее засветивших свое богатство. Или из слоя все тех же бенефициаров перестройки. А это означает лишь смену декораций под видом очередной грядущей перестройки.

Возможно, стоит также упомянуть об упреках Навальному, как участнику межкремлевской внутренней борьбы, когда те, кто хотел бы занять место у руля, снабжают его информацией для разоблачения конкурентов, преследуя при этом не интересы общества, а себя. То есть Навальный – в этой версии – лишь инструмент борьбы, как в таких случаях говорят, одной башни Кремля против другой. Такое возможно, но и это, в общем, не отменяет ущерб для путинской власти, которая предстает сборищем – используем терминологию автора – жуликов и воров.

Звучат и упреки Навальному, что он не только сознательно или неосознанно играет на стороне той или иной околокремлевской властной группировки, но вообще является проектом Кремля. Мол, Кремлю выгоден такой оппозиционер, который борется с частностями, не обращая внимания на сущности, потому что с сущностями, возможно, согласен. И лишь хотел бы вернуть в рамки вменяемости русскую имперскую власть, ничего собственно не имея ни против ее имперскости, ни против ее великодержавности. Но и здесь, как и в случае с предположением об игре Навального на клавиатуре той или иной башни Кремля, можно предположить, что выигрыш для общества от разоблачений ФБК все равно остается, даже без прояснения всех источников его разоблачительной информации.

Конечно, обществу в его либеральном изводе неприятны упреки, обращенные к Навальному со стороны самого общества. Навальный – парус, в который дуют ветра власти, стремящиеся его уничтожить, что, повторим, главное подтверждение полезности его действий. Чем более власть авторитарна, тем большую ценность получают ее репрессии, и то наиболее полезно и ценно, что ощущается властью, как опасность. И покушение на Навального – это признание его заслуг, и с этим придется считаться не только тем, кто и так приветствует Навального как самую эффектную (и, возможно, эффективную) фигуру оппозиции, но и теми, у кого политическое позиционирование Навального вызывает не менее серьезные опасения.

Да, Навальный олицетворяет собой силы, которые имеют шанс прийти к власти, в ряде последовательных трансформаций путинского режима, когда сам верховный вождь из Кремля станет недееспособным, его заменят ряд фигур из второго ряда, система станет менее устойчивой, и пространство действий для политиков типа Навального расширится. Да, Навальный, являясь критиком бесчестной и проворовавшейся путинской власти, не является оппонентом ее имперской, великодержавной политики, он сохраняет иллюзии русской великодержавности.

Да, Навальный не ставит вопросов о нечестной приватизации – как главной причине формирования нечестной власти, которая, прежде всего, заинтересована в том, что сохранить полученное в перестройку и лишь отчасти перераспределенное после передела ее силовиками Путина.

Да, Навальный не является последовательным критиком того, что называется духовными скрепами России, в том числе роли в этом русской православной церкви.

Да, в некотором смысле Навальный вообще не столько политик, сколько журналист, расследующий уголовные преступления с экономической подоплекой, что в русском обществе, фундированном завистью и анархистским подозрением к любому чужому богатству, вызывает ожидаемый резонанс. Скажем, более жесткий вариант расследователя Голунова.

И – да, потенциальное превращение оппозиционера Навального в  первое лицо российской власти будет означать воцарение откровенно правого политика, поддерживающего традиционные имперские понты и не готового поставить вопрос о причинах формирования нечестной власти в России. Но именно это делает его весьма вероятным кандидатом на роль первого лица в прекрасной России будущего, которая, конечно, рано или поздно будет, вот только не прекрасной, далеко не прекрасной.