Небрежный, чужой, не пристальный взгляд, как, возможно, смотрят иностранные наблюдатели, видит в России противоборство косного государства (с рядом вполне русских традиций) и более просвещенного, продвинутого общества. Мол, государство тянет страну в архаику, а общество в некоторую разновидность современности. Как бы два дуэлянта с заранее известным результатом, то есть первым выстрелом попасть и ранить может и общество, но рано или поздно государство возьмет свое, как брало уже много раз в истории.

Но взгляд более пристальный видит куда более сложную картину, перед ним открывается не одна дуэль, а множество, идущих когда одновременно, когда последовательно дуэлей, где дуэль как бы объявленная и вывешенная на рекламных щитах – общества и государства – не более, чем что-то символическое, которое наполняют разным смыслом разные наблюдатели и участниками.

Потому что на самом деле в самом обществе идет множество разнообразных дуэлей, почти в случайном (или трудно прогнозируемом) порядке возникают новые и новые барьеры, дуэлянты с нескрываемой яростью, в основном, словесной бросаются друг на друга, и здесь уже не имеет большого значения, что они собой символизирует: так сказать, государство или общество в главном поединке на главной арене. Потому что тот барьер, который наиболее заметен и который единственный видят перед собой наблюдатели со стороны, во многом фиктивный. То есть его можно использовать или не использовать для проецирования на него своих интересов, но можно и просто оставить в ярости сражения на забытом полигоне, где сражаются, не знаю, западники или славянофилы, националисты или патриоты, поддерживающие Навального или считающего его фигурой, которой манипулирует Кремль (или ЦРУ, Госдеп, НАТО, по версии государственных пропагандистов), сторонники Армении или Азербайджана, и далее без конца.

Они сошлись: лед и пламень, вода и камень не так различны меж собой, как любые два дуэлянта на любой символической дуэли, которых не просто множество, а бесконечное множество. Потому что все может быть барьером – нобелевская премия Алексиевич или ее статья с восхвалением Дзержинского, памятник Есенину, призывы носить маски в условиях коронавируса или убеждение, что это манипуляция, Трамп или Байден, хотя какое, казалось бы дело, в Казани или Екатеринбурге до выборов в Америке и так до бесконечности. Причем энергии неприятия противоположной позиции никак не меньше, чем неприятие традиционно жесткого русского государства со стороны так называемых западников. Потому что и западники сходятся друг с другом лоб в лоб, но уже по поводу, не знаю, политики толерантности, #metoo или обвинений в сексуальном харассменте, потому что здесь и западники столь же разделены, как общество и государство, ничуть не менее яростно.

И происходит это потому, что нет ни правил, ни авторитетов, которые могли бы эти правила сделать зримыми и заслуживающими внимания, в русском обществе нет абсолютно ничего, способного создать вокруг себя непротиворечивое пространство согласия. А если и есть относительные авторитеты, не знаю, академик Сахаров, то и здесь его интерпретации настолько противоречивы, что позволяют длить сражение, не останавливаясь ни на секунду.

В качестве примера приведу отношение к советским диссидентам, которые, как и все остальное, являются объектами самых категоричных мнений, отрицающих друг друга с не остывающим раздражением. Вот, читаю я ( и процитирую его полностью, потому что он более, чем симптоматичен) один пост неизвестного мне лично израильского блогера: «Господи, до чего же я устал от этого культа «борцов с КГБ»; прошло уже 30 лет, как умер академик Сахаров и распался Советский Союз, но что мы видели у этих борцов, в значительном большинстве своем оказавшихся в эмиграции? Ненависть к Родине и презрение к большинству ее народа, призывы начинать новые и новые витки конфронтаций, звездных и прочих войн, ненависть к либерализму, правам человека, к гражданским свободам… Американцы в свое время, своих исключительно целей ради, ловко назвали этих людей — от Елены Боннэр и Буковского до Подрабинека, Новодворской и Щаранского — «правозащитниками», но все эти люди бесконечно далеки от правозащитного дискурса, это ультраконсерваторы, ястребы войны, а не голуби разрядки, «андроповы» наоборот. Как я уже писал применительно к лимоновским молодчикам, нам нужна другая «другая Россия»; так и тут».

Повторю, хотя мне отвратительна позиция написавшего эти слова, я ничего о нем не знаю, кроме того, что он состоит в какой-то израильской структуре то ли культурного, то ли социологического свойства. Казалось бы, человек гуманитарных занятий должен был бы, по крайней мере, увидеть связь между действиями советских диссидентов и своей эмиграцией в Израиль, ведь какими бы личными качествами (а за этой инвективой читается личное отношение, возможно, к Щаранскому, возможно, к кому-то еще) увидеть то, что вряд ли легко подвергнуть сомнению.

Какими бы личными качествами не обладали советские диссиденты, какие бы убеждения и амбиции не формировали их личности, главным была их борьба с системой, прежде всего, именно за то, что своей совокупностью покрывает слова «права человека», в том числе «право на эмиграцию.» И то, что перестройка, прежде всего, открыла границы и продекларировала ориентацию на «права человека» (декларации, особенно в русском варианте, далеко не всегда – а точнее почти никогда — являются руководством к однозначным действиям), это во многом заслуга именно диссидентов.

Я в разной степени знал практически всех среди перечисленных, за исключением Щаранского, это были сложные фигуры, некоторые не изжили националистические комплексы, некоторых можно упрекнуть в консерватизме, но в тюрьмы они шли именно из-за отстаивание ими правозащитной тематики. Но, как мы видим, это не защитило их от обвинений просто надуманных в «ненависти к либерализму, правам человека, к гражданским свободам». Однако дело в том, что в русском культурном сознании нет никакого согласия по поводу чего бы то ни было: либерализм, права человека, консерватизм и национализм, как и любая мелочь, в равной степени дуэлеспособны, они могут быть барьерами для сражений, и никакого согласия нет.

В некотором смысле происходящее в России – это именно гражданская война, но не война белых и красных, не война патриотов и западников, а как бы множество войн и сражений без четких правил, но с неизменным категоричным неприятием позиции оппонента. Кто-то скажет, война всех против всех, в какой-то мере да, но не просто один сражается с любым другим. Нет, одно из качеств, которое в определенный момент выделяет и фиксирует в себе любой социальный агент, сражается с другой интерпретацией этого качества, хотя по поводу другого предмета споров они могут быть союзниками. То есть это еще более сложная и атомарная структура борьбы, чем борьба всех против всех, это борьба части любого оппонента против такой же части, которую он фиксирует с полным неприятием в других.

И у этой борьбы, в отличие от витринной и во многом внешней борьбы государства с обществом, нет никакого даже перспективного перемирия, в основе лежит свойственный русскому сознанию максимализм, неуважение к другому, отказ от более вежливой формы конфронтации, потому что какая тут может быть вежливость, если все живут под гнетом лживого, преступного государства, которое говорит только для того, чтобы скрыть истинный смысл слов.

Но недоверие, и резонное, к государству приводит к недоверию, собственного говоря, ко всему, и вместо политических союзов мы резонно видим яростную борьбу болезненных амбиций, которые точно так же не могут быть умерены, потому что и для них нет ни границ, ни правил. Одна вопиющая и зовущая к крови и битве асоциальность и бесплодный малохольный анархизм, где все становится объектом произвольной символизации: прошлое, которое защищают от диссидентов или критиков совка или Путина, потому что в этом прошлом сами или родители были отнюдь не диссидентами. Кажется, что оппонент ратует за  Back in USSA, а на самом деле он просто защищает позицию конформизма, которую разделяли он сам или его близкие. И договориться невозможно.

Глухая гражданская война. Все намного хуже, чем в Беларуси или Киргизстане. Вечный бой, не имеющий, как кольцо, ни начала ни конца, ни мира, ни перемирия, покой нам только снится.

У потепления климата есть уютный теплый бочок: к нему можно привалиться, как к нагретому парапету набережной, потому как на календаре почти середина октября, а как там у вас, ребята, погода во дворе – теплая? И это примиряет с действительностью, ведь мы все животные, не так ли, пусть и с социальными инстинктами, которые как лак покрывают дерево, придавая новое измерение прирожденному рисунку, у каждого по-своему замысловатому. Но ведь тепло не новость, хоть сила прежняя в соблазне — искать хорошее в плохом: в первый американский год, помнится, мы поехали на православное рождество на площадь Union Square – одно из популярных у бездомных мест, и на градуснике было около 20, теплынь, непривычная, как виноград зимой в Купчино.
Сегодня число жертв коронавируса в Массачусетсе колеблется как стрелка осциллографа у Латыниной, то падает до нуля, то забирается на вершину из двух неустойчивых десятков, дабы осыпаться вниз игрушечными кубиками, из которых статистика будет собирать завтра следующее предложение. Но отчетливо пошел прилив туристов в центре города, который похож на волнорез, ему по барабану – прилив вокруг или отлив, он здесь стоит, и не могу иначе, как городовой на углу Невского и Садовой. По виду новые лица не европейцы, те прихотливей и изысканней, и самолеты вроде как летают пустыми. Значит, американцы, хотя штат предъявляет суровые протестантские претензии, требуя прививок и карантина, и попробуй не послушаться: откроешь кошелек.
Но еще вчера пустые, лысые пятна в парках и на музейных тропах заполнены робкой туристической волной, как весенней зеленью, не заметить которую трудно, не по пояс конечно, но уже почти по колено, хотя ноги все также сухие.
В Boston Common пошли политические сходки: за чистую воду на фоне климатических изменения по версии Трампа, за детей природы – вышли индейцы, которых можно отличить только если перья на голове и плакат в руках, да и то, как дифференцировать сочувствующих попутчиков и подлинный изначальный народ, хотел бы написать – обрусевший, как евреи из Житомира в Питере, но американизировавшийся, чтобы ни вкладывали вы в эту дефиницию.
Но моя натура на своих местах, я уже давно здороваюсь с доброй половиной: эту тетеньку с одним глазом, кривыми ножками при остаточной грации (скорее всего, на улицу бедняжку привела автомобильная авария) я снимал много раз, и теперь пропущу. Этого тоже снимал в прошлый раз. Но два-три лица с несмываемым гримом страдания всегда есть. Всем жарко, у моих людей дополнительная жизнь в прицепных тележках или рюкзаках и сумках, они как черепаха носят с собой домик и весь потребный скарб. А это работа. Но новых лиц так мало, что меня опять тянет на 125 стрит в Гарлеме, которая заждалась меня, родная, потерпи, скоро, может, приеду.

Иногда стыдно читать американскую прессу. Скажем, хваленая Нью-Йорк Таймс подсчитала, что три дня пребывании президента Трампа в военном госпитале Уолтера Рида в городе Бетесда штата Мэриленд стоили бы обыкновенному налогоплательщику целых 100 тысяч долларов. Целых. Даже цельных. Это если считать все лекарства, весь уход, и прочее, включая вертолет и охрану. То есть американский президент, будучи на грани жизни и смерти, погулял три дня за несчастные 100 тысяч зеленых. И об этом пишет самая известная американская газета. И ей не стыдно.

Зато какой радостью и гордостью наливается розовое с багрянцем сердце русского патриота, который знает, что три секунды в сортире для президента русского стоят в восемь и три  с половиной раза дороже. Плюс накладные расходы. Потому что пока он только штаны намеревается спустить, дабы окропить жёлтеньким снежок, как  три эскадрильи выходят на дежурство мирного неба за сто километров от месторасположения сортира нашего президента с левой стороны, ещё три справа, а сколько боеголовок в этот момент сурово обнажают голову в своих шахтах, наливаются яростью и нацеливаются на Вашингтон, дистрикт Колумбия, ни в сказке сказать, ни пером описать. Потому что именно в этот момент краповые береты отряда специального назначения Витязь перекрывают все переходы и лестницы всех трех тысяч восьмисот тридцати двух зданий в округе, 14 бригада ВДВ, квартирующая в Нижнем Новгороде, выдвигается к главному входу, рота барабанщиков Московского военного училища Краснознаменного полка имени Ленинского комсомола выходит на проспект Гагарина в Нижневартовске, камуфлируя отсутствие там первого лица, и 44 лимузина, в которых сидит Жириновский и его партнеры по бане, развалясь на заднем сидении и попивая импортный квас (доставленный прямиком из магазина Интернешнл на Брайтон Бич по 4 доллара за бутылку), едут по Кутузовскому проспекту с сиренами и сопровождением.

Теперь считайте: в тот момент, как рука первого лица касается холодной молнии на ширинке, дабы дать дорогу страсти, Волховский фронт, взяв на грудь по 100 наркомовских грамм, выходит на правый берег реки Свирь, мимикрируя под учения, которые тот, кто ещё не расстегнул мотню, должен якобы посетить, как и учения Черноморской флотилии со специально поднятой со дна подводной лодкой Стерегущий, выкрашенной вчера для введения противника в заблуждение в звездно-полосатый колор. И это не считая восьмидесяти семи демонстраций в 65 городах и посёлках нашей родины, которые тоже якобы приурочены ко вчерашнему дню рождения нашего президента, на каждой из них ему устроены президентские покои и реанимационные передвижные установки за тридцать лямов баксами, плюс 427 речей с метафорами, написанных в президиуме бывшей Академии наук, отредактированных тандемом Прилепин-Шаргунов и выученных наизусть пионерами из службы сопровождения.

Это не считая военно-полевой кухни, готовящей 8645 завтраков, и 546 врачей, которые должны быть готовы, если молния в ширинке первого лица застрянет, но не просто застрянет, а как назло прищемит при этом за волосы и нежную морщинистую кожу мошонки, отчего струя первого лица пойдёт не по заданной и рассчитанной траектории, а будто через пуговицу. И тогда весь Северный флот вздрогнет в одно мгновение и отправится на вечернее дежурство на Северный полюс, делая вид, что первое лицо прибудет туда вскорости.

Это мы про то, сколько стоит подумать о том, чтобы пописать, а вот о более серьезных делах просто страшно и не скромно говорить и думать, и любить усталые глаза: это таких бабок стоит, что никакому американскому президенту даже во сне не снилось. Если ему захочется срать-пердеть-колесо вертеть. Нью-Йорк Таймс, ага. Не сравнивай, живущий несравним.