Ни один из советских и российских лидеров, при которых я жил, не смог бы победить Трампа на конкурсе: собери как можно больше отвратительных качеств в одно лукошко и сделай их грубыми-зримыми. Сделай мне так, чтоб было красиво. Я помню Брежнева в маразме сиськи-масиськи, Черненко с иконостасом орденов и Андропова в гонках на лафетах, мелкие людишки с мелким тщеславием, Путин, более похожий на дядюшку Джо, конечно, еще та ядовитая рыбья требуха в шелухе. Я, безусловно, не хочу сказать, что кто-то из них лучше Трампа, но никто ещё с мощью Фальстафа не демонстрировал уровень своей натуры с таким наивным бесстыдством и радостью деревенского эксгибиционизма. Венец эволюции.

Когда живешь столь далеко, известия о смерти приходят приглушенными и обесцвеченными расстоянием. Слишком много закрытых почти наглухо окон и дверей по пути, звук еле слышен. В некотором смысле все уже умерли, как умер и ты, удаленность играет роль анестезии.

С Эрлем я, кажется, не встречался и не разговаривал лет 25, но, конечно, знал и об инсульте, и об его отчаянии по этому поводу. А лет десять назад заметил его на эскалаторе в метро, он спускался, я подымался, он меня не видел, а я смотрел на его бороду и шевелюру Робинзона Крузо и прочитывал изменившуюся внешность, как знак протеста, он знал, чем был недоволен.

Наиболее близки мы были в самом начале 1980-х, когда я писал «Рос и я» и мне нужны были источники о жизни обэриутов, и он снабжал меня уникальными документами, неопубликованными мемуарами свидетелей, знакомил с важными фигурантами событий.

Это нужно было не столько для фактуры, сколько для ощущения свободы снования внутри материала. Эрлик жил тогда с Соней, очень милой и ловко подходящей для него, что было не столько трудно, сколько невозможно. Эрль, если сводить все сложное к простому, был человеком, постоянно разыгрывающим парадоксы. Сами по себе они не были разящими или разоблачающими, Эрль ценил какую-то культивируемую им странность и отстраненность. Эти парадоксы не были скальпелем, вскрывающим брюшину реальности, скорее, они были такими эстетскими головоломками, которые отсылали не к действительности, нуждавшейся в открытии, сколько к эстетике чуждости, которую он постоянно воспроизводил и цитировал.

Сила Эрля была в тщательности, которую он сознательно доводил до уже неразличимого по мелкой моторике перебору струн, так что иногда казалось, что играет он совсем беззвучно, мелодия казалась почти пунктирной. Звуки то угадывались (или это казалось), то пропадали, будто правая рука не прижимала гриф. Или, напротив, раздавалась какая-то какофония.

Это эстетство пунктуальности было редкостью для ленинградского андеграунда, расхлябанного по преимуществу и рыхлости неприбранного быта, и его роль в подготовке и издании Введенского и других принципиальна, и Мейлах один бы не справился. Эрль был прирожденным текстологом, и тщательность, доведенная до абсурда, оказывалась здесь уместной.

Стихи и проза Эрля были приглушены фокусом времени совсем на других созвучиях, так лелеемый им черный юмор прочитывался отчетливее у Пригова и Рубинштейна, а его парадоксы представлялись изысканными безделками, которые непонятно как употребить.

Конечно, Эрлик не казался душевным, потому что эмоции также пропускались через соединительную камеру по выпечке пирожков странной формы. Он, безусловно, был почти постоянно Чацким на балу; он порой нарочито подчеркивал свою неуместность, эксклюзивную странность. Но это казалось не столько орнаментом, факультативным украшением, сколько подчеркиванием пути, по которому не пошла культура. И с постоянной неуступчивостью, с какой-то порхающей легкостью пехотного танка Эрль прокладывал свою колею, которая становилась частью узора подпольной ленинградской культуры. Нотой, без которой аккорд не полон.

Он, безусловно, был меток и отчетлив во многих реакциях, если не исполнял роль возмутителя спокойствия; я запомнил его характеристику моей прозы, о которой он сказал, что это, в общем-то, и не проза, а стихи, что я тот неправильный случай прозаика, который воплощает нереализованные амбиции поэта, а вся эта избыточная сложность не нужна прозаическому нарративу, который на самом деле должен быть прост до убогости. О моем романе «Момемуры», в котором я в 1983 отобразил десятилетия жизни ленинградской неофициальной культуры, он отозвался угрюмо и прогностически: «Несвоевременная книга», давая понять, что мой текст может привлечь витавших над нашими головами хищников от КГБ с совиными крылами, что и произошло, разве что перестройка спутала все карты.

А я вспоминаю один старый новый год, буквально в самом начале восьмидесятых, который мы небольшой компанией отмечали у Эрля до самого утра, пока не открылось метро. Все было вроде как обычно, разве что рождественский стол благоухал невиданными советской зимой виноградом и южными фруктами. Все было настолько мило, что не запомнилось почти ничего, разве что этой неожиданной сервировкой, которая казалось тоже изготовленной по формуле любимых Эрлем парадоксов, хотя была лишь следствием того, что он жил напротив «Маяковской» и знаменитого овощного магазина, где изредка продавалось то, что обычный советский человек видел только на иллюстрациях в книге «О вкусной и здоровой пищи».

Но это рождественское воспоминание обладает какой-то принципиальностью, Эрль, казалось бы, постоянно выпячивал себя, обозначал свою особую позицию, но в общем и целом это был вид искусства, не омрачавший его подлинную деликатность, умение демонстрировать себя негромко, как апостроф, поставленный симпатическими чернилами, и дабы увидеть его надо было включать особый свет.

И я всматриваясь, вижу в этой типичной рождественской усталости от бессонной и вроде как счастливой ночи немного обесцвеченное лицо милой Сони с черной глубиной ее глаз, Эрлика с ломкой изысканной шуткой на тонких губах, будто маломощный прожектор из глубины времени в состоянии осветить только частности, ничего вроде бы не значащие, но при этом ведущие за собой уже ушедшее время, будто лодка с заснувшим рыбаком тянет за собой тяжелые полные сети. Чем полные? Уже не разберешь.

У любой войны, в том числе между Азербайджаном и Армений за Нагорный Карабах, много лиц. Они зависят то того, с какой стороны смотреть. Наиболее распространенное сейчас это «Эх, война, что ты сделала, подлая» или «Только бы не было войны». То есть пацифистское, гуманистическое отношение: прекратите кровопролитие, остановитесь немедленно, человеческая жизнь не стоит борьбы за кусок земли.

Но остановить войну, это означает остановить ее на тех условиях, которые были до ее начала. То есть, когда Армения де факто контролировала Нагорный Карабах, а ее позиции определялись договором о военной взаимопомощи среди стран ОДКБ, и Армения резонно надеялась, что Россия выполнит свои обещания.

Но как мы видим Россия не спешит это делать, не только подрывая авторитет всех этих фейковых конструкций типа СНГ, ЕврАзЭС или ОДКБ, но и свой собственный авторитет как бы гаранта мира и безопасности. Как бы: потому что никакого мира и никакой безопасности она не гарантирует.

В большой степени Азербайджан и Турция ведут сегодня гибридную войну против России, потому что Армения – жертва путинского обмана, она надеялась на поддержку России, а ее нет, и вряд ли будет. Воевать ни против Азербайджана, ни тем более против Турции Россия не будет, более того, даже с тем, чтобы передать Армении более современное оружие, которым, в частности, владеет Азербайджан, она не торопится, а без этого, на одном патриотизме и национализме Нагорный Карабах Армении не отстоять. А на мир на условиях, которые были до начала кампании, Азербайджан не согласится. Ему вряд ли разрешат полностью захватить Нагорный Карабах, но существенно улучшить свои переговорные позиции он сможет, да и уже улучшил.

Второе лицо войны – борьба добра и зла. Армения не сомневается, что она жертва агрессии, что 27 сентября войну начал Азербайджан, что, скорее всего, так и было, и, значит, Азербайджан – это зло, а она – добро. В принципе так смотрят на эту войну интересанты армянских интересов и ее позиции, в частности в России, но не только. Русские в противоборстве Армении и Азербайджана с подавляющим преимуществом сочувствуют армянам, и потому что они – христиане, и потому что у них, русских, застойная исламофобия. По этой же причине не любят Чечню и прочих, именуют их черными и болеют за своих, более белых.

К интерпретации войны как противоборства добра и зла примыкает еще одна версия, как борьба двух принципов – территориальной целостности и права народа на самоопределение. Если вы выбираете одну из сторон, это почти автоматически ведет к тому, что противоположную сторону вы наделяете статусом зла, за своей резервируя право на добро. Кстати, этим определяется то, что Зеленский (Украина) и Саакашвили (Грузия) поддержали в этом конфликте Азербайджан, который настаивает на своем праве на территориальную целостность, утверждает, что Нагорный Карабах у него был насильно отнят, как Крым у Украины и Абхазия и Южная Осетия у Грузии, и сейчас хотят восстановить попранную справедливость.

Армянская позиция противоположна: в Нагорном Карабахе, Арцахе, проживают, в основном, армяне, их подвергали дискриминации, пока территорию контролировал Азербайджан, и освобождение армян от господства жестоких иноверцев – святое дело.

Но для Азербайджана, Турции и множества их интересантов: святое дело — освобождение своей земли. Тем более, что с ними солидарно и как бы международное сообщество, которое тоже в большинстве случаев поддерживает примат территориальной целостности над правом народа на самоопределение. Если это, конечно, не Косово, которое международному сообществу в лице западных стран очень хотелось представить случаем исключительным, но это все равно случай, когда право народа на самоопределение было поставлено во главу угла. Что и дало возможность Путину оттяпать Крым, запустить свою лапу в Донбасс, воюя там с помощью отпускников и прочих солдат удачи, укрепленных российской техникой и резервами, что позволило России удержать Донбасс и теперь давить на Украину с сильных позиций.

Именно это сейчас и осуществляют Азербайджан и Турция, ведут точно такую же гибридную войну не столько против младшего брата Армении, а против старшего брата (Россия от тайги до Британских морей), доказывая всему миру ее слабость и неумение держать обещания. А это та ситуация, за которой внимательно наблюдают во всем мире, где Россия поставила как бы свою ногу при море – в Венесуэле, Сирии, Ливии и так далее. Россия всегда бросает своих, потому что свои у нее только под солнечным зонтиком понта, а как только понт сдувается или его сдувают те, кто ее не боятся, как Турция, то все встает на место: шарик лопнул.

Эрдоган – это тебе не Трамп, не Макрон и не Меркель, за ним не заржавеет со всей своей дури ударить по России, если она осмелится встать на сторону Армении и, якобы, мира не на словах. Давайте, посылайте отпускников и нормальное оружие, посмотрите, как турецкий Путин ответит российскому. Российский давно устал, а у Эрдогана агрессивной энергии — хоть отсыпай в самосвал, как снег, который убирают зимой.

Да, на Азербайджан и Турцию будет оказываться нарастающее воздействие, но пока ее переговорная позиция не приблизится к желанной, они будут глухи к призывам к миру, к заламыванию рук и песням про ценность человеческой жизни. Когда принцип территориальной цельности входит лоб в лоб с правом нации на самоопределение, искры летят до тех пор, пока не иссякнут. Пока до мягкого не дойдет.

Конечно, если число потерь у Азербайджана будет зашкаливать, начнется давление со стороны общества и противоборствующих элит, но сейчас общество окрылено, как, не знаю, Россия и другие страны в первые дни начала Первой мировой войны. Мы ломим, гнутся шведы. Начинать войну очень часто радостно. Ведь впереди ты видишь только победу, одетую в белые праздничные одежды. И только когда похоронки начинают течь сначала ручейком, потом рекой, а затем хлынут, наконец, как лавина, потому что война – лучший миротворец, наступает отрезвление. Война на практике, а не в риторических оборотах показывает то, что упоенные в бою и бездны мрачной на краю не видят, пока не рухнут сами в эту бездну и не утратят свой задор.

По похожей причине не действуют и моральные инвективы и призывы к пацифизму. И попытки найти одного виновного, на которого и сложить усталые ноги. Это вряд ли будет успешно.

В свое время Битов романе «Пушкинский дом» в главе «Альбина и Фаина» реконструировал ситуацию вины, то есть поиска казуса белли, кто виноват, ну кто? Вот один проводит границу и говорит, смотри, это ты первый начал, когда сказал или сделал то-то и то-то. Но тот, кого обвиняют, вместо того, чтобы покаяться, сам берет линейку и проводит границу, но куда ближе к тому, кто сделал это первым. Да, я это сказал или сделал, но это был ответ на то, что ты сказала или сделала, помнишь? Но я это сказала или сделала, уже переходя на крик, потому что отвечала на то, что сказал или сделал ты. И это – круговая порука. Круг, а не квадрат, не линия с началом и концом, а белка в колесе, и все, что вращается. Только ты говоришь, что никто Азербайджан не провоцировал, он сам начал войну 27 сентября. Но Азербайджан тут же говорит, что это ответ на то, что вы отняли у нас нашу территорию, и десятки лет вместо того, чтобы договориться, тянули время, дабы все привыкли и уже смирились с тем, что земля эта теперь ваша. Но тогда и противоположная сторона говорит: но это произошло, потому что вы угнетали наших людей, лишали их прав, унижали. А те, кто угнетали и унижали, тут же приводят свои аргументы, и так без конца.

Только радикальный компромисс с обеих сторон – является хоть какой-то гарантией мира. Мир на условиях Армении не устроит Азербайджан, мир на условиях Азербайджана не устроит Армению, и пока война как мироносица не остудит головы (если, конечно, остудит), мир на долгие времена вряд ли возможен. А так – качели, ты стал на одном конце, второй в небесах, на него взгромоздился детина больше веса, в небесах твой конец; надо отсыпать с каждой стороны, может, возникнет равновесие. Но это вряд ли, пока для этого нет видимых шансов. Сила силу ломит, а вот когда нежные идеи победят железные — не видно, ничего на горизонте не предвещает спасительного дождя. Одна гроза и бравурный гром, как почти всегда в начале, которое еще не видит дальше своего носа, то есть конца.