Когда Трамп первый раз позвал Бродского в Белый дом почитать стихи Мелании, Бродский отказался, сославшись на нездоровье. А сам подумал, что для его репутации будет затруднительно объяснять, зачем он якшается с другом кремлевского горца, в то время как BLM гудит под окном, а NYT из номера в номер печатает отрывки из книжки племянницы книгочея с красноречивой историей болезни.

Но затем Трамп позвонил ему сам, рассыпался в комплиментах, сказал, что «Горбунова и Горчакова» ему в детстве читала няня Арина Романовна перед сном (вы не знали, что моя няня была русской? О, вы ещё многого обо мне не знаете), а пушкинское стихотворение «Не дай мне бог сойти с ума» он использовал в качестве контрапункта в своей магистерской диссертации «Русское сумасшествие как вид протестантской аскезы», и Бродский растаял.

Все было мило, Мелания строила глазки и терлась под столом коленом о колено, так что треск стоял оглушительный. Глуховатый Трамп был бравурен, как водопад, но почтителен, словно ученик, знающий об учителе то, чего он ещё сам не знает. А хотите, говорил он, например, я устрою вам Нобелевку на счет три? Просто позвоню сейчас Генриху Беллю-Мариотту и попрошу об одолжении: он мой старинный должник, я распорядился скрыть кое-какие бумаги о его шалостях в СС? Не стоит, думаю, как-нибудь в другой раз, вяло возражал поэт, хотя дышал тяжело.

Но разошлись они в толковании строк из перевода Лозинского (оба предпочитали его Пастернаку), а именно слов Гамлета Офелии, там, где он уверяет ее в верности, пока «этот механизм ему принадлежит». Трамп не сомневался, что речь идет о поэтическом мастерстве: мол, я буду сыпать комплиментами, пока мои художественные возможности будут мне позволять это. В то время как циник Бродский настаивал, что речь идёт об эректильной функции: мол, комплименты, как и стихи, из одного корня — и они будут течь как из рога изобилия, пока механизм эрекции будет ему подвластен. Все вы русские так любите изъясняться эссенциями и сыпать парадоксами, кипятился Трамп. Причём здесь эректильные способности, если речь только о том, чтобы выразить словами интерес к прекрасной даме? — Но он же уже отметил чуть выше, что не профессионал, что говорить красиво не умеет, возражал поэт, и, значит, какой ещё механизм поэтической метафоры может ему принадлежать, если он им изначально не владеет? Чего нет, того не потеряешь. Как голова и волосы.

Короче, поругались вдрызг. Мелания сначала пыталась их разнимать и успокаивать, но потом в ужасе закрыла лицо руками, чтобы не видеть, как Трамп, багровея своим апоплексическим лицом, кричал, что русские такие болваны, и он прекрасно понимает, в кого метил Пушкин, угрожая ему вслед за неверной племянницей, что его рано или поздно запрут, посадят на цепь и будут дразнить, просовывая ветки оливы сквозь прутья решетки. Не дождётесь!

Плакала моя Нобелевская премия, скорбно думал Бродский, идя по дорожке от Белого Дома к уберу с водителем-казахом из Техаса. Говорил мне умница Уфлянд: не в свои сани не садись, не дружи с сильными мира сего: выебут и твоим же белым школьным фартуком хуй вытрут. Поделом.

Ситуация, когда российских боевиков обвинили в попытке сорвать президентские выборы в Белоруси в пользу демократического оппозиционного кандидата, является не только необоснованным подозрением проститутки со стажем в невинности, но и иллюстрацией к третьему закону Ньютона, который в художественном преломлении звучит как «на любую жопу есть хуй с винтом, а на хуй с винтом есть жопа с закоулками». Не делай другому того, что. Не рой яму другому, сам. Или: как аукнется, так. Так-так, тик-так, тук-тук.

Вышли 33 богатыря из синего моря напротив Минска, с ними дядька их Прилепин по прозвищу Черномор с ксивой (потому что ругался на морской манер, как научили его в школе милиции гопники с района). Но Прилепин не в полный, так сказать, рост, а голограммой на экране телефона у каждого бойца. Идут, отряхивают с себя рыбью чешую, так как по пути пришлось к русалкам заскочить на полчасика, не пропадать же добру (Прилепин каждому еще до командировки вручил по презервативу со значением и даже подмигнул). И готовят свои черноморские планы по расчленению президента Белоруссии на несколько суверенных частей для спасения меньшого брата. Идею им еще в Кремле рассказал главный заговорщик Дугин: дабы земля была благотворна для свободы, надо самое ценное закопать в разных точках розы ветров — сердце Александра Григорьевича в самом низком месте страны, в топком болоте местечка Морочно, дабы высушить все до сухой свежести ветра; печень в самом высоком и чистом, на Святой горе (ныне Дзержинская), левый глаз на границе с Россией, чтобы сигнализировал о дружбе братских народов, а правый – на литовской заставе, дабы ворогов заранее присматривал.

Естественно, батька все одобрил, но сказал, что по сюжету надо, дабы он как бы сопротивлялся, мол, градус в крови от напряжения только повышается, и польза удобрения почвы вместе с ним. Всем и форму долго подбирали: для незаметности – вроде как полувоенная униформа, а по покрою (Юдашкин — молодец): почти монашеское одеяние монахов-иконоборцев.

Поэтому когда минская ментовка ворвалась в пансионат, где богатыри разминались перед битвой с природой (алкоголь им по монашескому уставу был запрещен), никто подвоха не обнаружил: так и было по сюжету, мол, всех, как террористов, посадят в узилище, а ночью к ним приедет батька, якобы поглядеть на зверюк заморских, вместе с набором реанимационных приспособлений (все органы, предназначенные для посадки в богоспасаемую почву, должны были еще пульсировать и переливаться кровью). И все произойдет как в сериале «Место встречи изменить нельзя» (это Кириенко, главный интеллектуал, придумал). Мол, они сознаются, что пехотинцы Пригожина и хотели не батьку расчленить для спасения кармы страны, а саму страну, дабы потом продать ее по частям на аукционе Сотбис как редимейды. Ну, а дальше по плану, надиктованному Дерипаской (он, как белорус в душе, все это спонсировал).

Поэтому когда главного из богатырей после Прилепина (у него ходки и на Донбасс, и в Сирию, и от ливийского адмирала орден) стали пытать на дыбе, и он как на духу признался, что приехали они для расчленения батьки, чему белорусский Малюта Скуратов долго не верил, бил сильнее и кричал: слово и дело, слово и дело говори, гадина!  Но тот рад бы сознаться, да и так лишь говорил правду, одну правду, ничего кроме правды, как в отделе охраны Высшей партийной школы был научен; так и умер с кровавыми пузырями на губах и изумлением в детских глазах: такой план хотели забацать, на благо людей доброй воли и панславянской дружбы. И что пошло не так? Презервативы, вдруг вспомнил он, презерватив я свой не использовал, слишком русалка торопила. Вот он в чем сбой-то!

Кембридж – один из самых плотно населенных бомжами городков Новой Англии. Это вообще такая городская политика: раз здесь самый престижный университет, то нельзя позволить им (им – расширительно, как компания благополучных людей) жить как на облаке, пусть варятся в самой гуще недоваренного борща. Здесь несколько приютов для бездомных, здесь много субсидальных домов с беднотой, собираемых со всего Бостона с помощью социального пылесоса, здесь одна из самых криминогенных ситуаций, здесь больше квартирных краж и взломов машин.
И на кампусе Гарварда и вокруг всей университетской инфраструктуры бурлит жизнь: обычно, но не сейчас.
Все обычное стерто, как если бы с июльского Невского проспекта образца 1972 года убрать всех иностранцев, вообще туристов, продавцов окрестных магазинов и обслугу, а оставить только фарцовщиков и проституток, у которых ни работы, ничего. Оглядываются в пустоте и праздности и видят только себя, будто в зеркале.
Кембридж – тоже пуст, ни студентов, ни преподов, ни тех, кто обеспечивает незаметную бесперебойность быта, подъем медленно двигающегося наверх эскалатора: одни бездомные, которым просто некуда деваться и которые одни, как король ни именинах.
Они почти не изменились, разве что отсохли за ненадобностью привычки работать на публику, на туристов, которых, конечно, нет, потускнел налет театральности, если он был. Они вообще не на службе, а просто живут, затягивая, безусловно, пояса, но вообще – пусто. Ушла после шторма волна, оголилось дно. Смотришь на то, что было входом в закрома пляжа, а видишь лишь гальку, сухую и уже не блестящую, без влажного лоска. Сидим у моря, ждем прибоя.