Казалось бы, оппозиции в российском обществе очевидны: один полюс (власти, условно говоря) – это авторитаризм (тоталитаризм, когда как), отрицание реальной, а не суверенной демократии, давление и лишение общества прав, естественных в западном обществе, традиционализм, как обоснование именно такого отношения (государственные интересы, которые для людей во власти олицетворяют совпадающие с ними собственные интересы, превалируют над интересами личными, частными), патриархальность и политика управления телом (мягкий запрет гомосексуализма в виде его якобы пропаганды, культ традиционной семьи и т.д.).

На противоположном полюсе – все прямо, казалось бы,  противоположное. Требование реальной демократии по западному образцу, превалирование частного над общим (человеческих прав над государственными), вместо традиционализма – примерно то, что еще недавно называлось мультикультурализмом (признание ценности разных культур, а не только своей). И, конечно, отрицание патриархальности, как архаического распределения ценностей в семьи и в отношениях между полами.

Однако именно такая диспозиция ценностей в обиходе, который именуется либеральным, а носителей этих ценностей обозначает западниками, последнее время подвергается ревизии.

Смысл ревизии примерно понятен – бурные процессы, идущие в западных (прежде всего, в американском) обществах, казалось бы, естественным образом переносятся в российские обстоятельства и почти сразу натыкаются на неприятие, несовпадение привычек или непонимание со стороны именно либеральной среды. Началось все с подтрунивания над политикой толерантности, которая казалась слишком резкой, искусственной и совершенно неприложимой к российским обстоятельствам. И интерпретировалась как какие-то перегибы. Да, мол, угнетенные ранее меньшинства (как культурные, так и сексуальные) надо, конечно, уважать, но без перегибов на местах, не так, чтобы белых с традиционной сексуальной ориентацией ставить ниже, в позицию извинения.

Затем выяснилось не менее зияющее несовпадение с попыткой переноса в наши палестины расовой и религиозной толерантности: когда европоцентричный взгляд, который кажется естественным большинству российской интеллигенции, объявляется архаичным и тоталитарным, а признание расового и религиозного равенства — нормой. Помимо привычного распределения ценностей, здесь существует и частный аспект. Неприемлемым, хотя и редко когда формулируемым, стало признание равенства между исламом, христианством и иудаизмом, из которого через несколько логических ходов выводилась констатация равенства между евреями, арабами и всеми остальными.

Особенность российской либеральной интеллигенции состоит в том, что среди нее традиционно много евреев, занимающих важные опорные места, а также пользующихся особыми неписанными привилегиями, как некогда угнетенная в совке нация. Нация титульных жертв, их потомков, реально потерпевших или помнящих о притеснениях.

Неожиданным образом политкорректность покусилась на этот статус вчерашних жертв, так как новое понимание дискриминации уравнивало евреев с нелегальными мигрантами, беженцами из мусульманского мира и даже поставила последних на более привилегированные позиции по сравнению с позициями вчерашними, где евреям почти монопольно принадлежал статус жертв, на волнах политкорректности от них уплывающий.

Если добавить к этому симпатизанство по отношению к расовой политике Израиля, который объявляет титульную нацию государствообразующей, а все остальные как бы вторичными, то противодействие политкорректности приобретает новые черты. Оказалось, носители либеральной идеологии (и действительно либеральные по многим декларируемым позициям) не готовы, как выяснилось, отказаться от национализма (в данном случае – еврейского национализма и почти что естественной исламофобии). Что ж, бывает.

Однако общественные процессы в американском обществе, интуитивно переносимые и примеряемые на российские нравы, подготовили для либеральной среды российских западников еще одно испытание. Примерка идеи сексуального харассмента в наших палестинах.

Для того, чтобы придать этой ситуации максимально отстраненный характер, вынесем за скобки эмоциональные оценки. Да и вообще оценки. То есть не будем рассматривать этот процесс в категориях правильный/неправильный, верный/неверный, справедливый/несправедливый (хотя западная и американская мысль давно провели этот анализ, увязывая свои приоритеты именно с восстановлением справедливости по отношению к слабому незащищенному (еще вчера) меньшинству, поставив во главу угла восстановление именно справедливости). Но нам вполне можно обойтись без эмоциональных оценок, ограничившись констатацией: доминирующими в западных обществах являются тенденции, защищающие меньшинства от вчерашней и сегодняшней дискриминации.

Конечно, и в западных обществах у этой тенденции есть свои противники, но эта тенденция является очевидно доминирующей. И мы просто констатируем это: мол, такова система распределения ценностей в наиболее динамичных и влиятельных общественных группах условного Запада.

А вот в среде российских западников именно эти практики встречают наиболее эшелонированное сопротивление. Зримой стала ситуация с обвинением ряда статусных либералов (среди самых последних – известный игрок одной интеллектуальной игры Михаил Скипский, юморист и публицист Виктор Шендерович) в сексуальном харассменте. С почти точной рифмой, как у них там, то есть по примеру их товарок в американском обществе. И в качестве общественной реакции: отчетливое преобладание в российской либеральной среде неготовности согласиться с таким акцентом сексуального и межполового поведения.

Эта неготовность принять новый покрой общественного поведения обычно приводит к ожидаемой аргументации. Почему обиженные и возмущенные женщины обвиняют не людей власти (типа Слуцкого и Сечина, они что — не хватают понравившихся им девушек за жопу, не используют магию своего положения или своего имени для повышения ценности своего сексуального предложения), а именно либеральных западников? Нет ли здесь заказа со стороны власти, ведь эти обвинения дискредитируют того или иного российского либерала, что, несомненно, на руку власти, заинтересованной в падении их популярности и ущербе для их репутации.

Да, и такие подозрения, обладают, без сомнения, весомостью. Однако логика в обвинении именно статусных либералов, а не условного Сечина, все-таки есть: от сексуального и межполового поведения людей во власти никто и не ждет продвинутости в этой области. Они являются олицетворением традиционности и показной патриархальности, и настаивать на праве доминировать в сексуальном поведении над женщинами в процессе ухаживания, эксплуатировать мачизм, кажется им и нам естественным. А вот требовать более прогрессивного поведения от тех, кто позиционирует себя как западник и либерал, более непротиворечиво, что ли.

Следующий редут защиты состоит в выявлении корыстного мотива этих обвинений: мол, непонятно долго молчали, а теперь решили заявить о попранной девической чести, потому что сначала хотели наварить на отношениях с сильным и влиятельным полом, уступили его настырному ухаживанию, надеясь взамен получить какие-то дивиденды, не получили их или получили в недостаточном объеме и в качестве компенсации опомнились, просмотрели историю отношений в койке в свете новой американской моды и заявили о своих претензиях, надеясь заработать хотя бы на хайпе. Перераспределяя известность фигуры, которую они обвиняют, в свою пользу.

Конечно, и эта мотивация вполне возможна. Почему нет. Но для нас важнее другое: неизвестные обществу молодые женщины апеллируют к нормам, которые интерпретируются как западные и современные. И обращают свои претензии к тем, кто сам позиционирует себя как современный человек, разделяющий западные ценности.

И тут выясняется, что у российского западничества есть еще более отчетливые ограничители. Это западничество оказывается во многом декларативным, удобным для позиционирования и противопоставления себя архаичной, тоталитарной, патриархальной власти, но по отношению к современным западным идеям, включающим толерантность и неприятие сексуального харассмента во вполне канонических формах, западник оказывается вынужден заняться ревизией своей диспозиции и занять оборону не только по отношению к власти, но и условному Западу, являвшемуся на протяжении десятилетий (если не столетий) источником легитимности для российского либерализма.

Если говорить о поведении обвиняющих девушек, то они могут представляться не только хищницами, стремящимися урвать свой кусок пирога, но и такими Александрами Матросовыми, бросающимися на амбразуру либеральной традиционности, готовой вроде как противопоставлять архаической власти свою либеральность, а западным современным тенденциям – свою неожиданную даже для них архаичность.

Казалось бы, а почему нет? Почему не занимать позицию разумного сопротивления традиционной российской власти и, одновременно, не принимать (или принимать с изъятиями) новомодные поведенческие практики, идущие с Запада?

Формально, в этой позиции нет никакого противоречия. Если не считать, что этот условный Запад (эти Норвегия, Франция, Америка, кочующие из одной формулы противопоставления в другую, как примеры, обнаружения архаичности российской власти) являлся и является одним из немногих источников легитимности, основания позиции противостояния и самоидентификации.

Отказ от признания правомочности тенденций, доминирующих в обществах, именуемых западными, чревато для российских западников ревизией собственной устойчивости, разрыхлением фундамента убеждений и их обоснования.

Как показали реакции российского общества, не только тоталитарный отец, как поется в песне, оказался не отцом, а сукою, но и противостоящие ему и всей этой российской архаике либералы-западники, тоже – западники, прежде всего, в форме деклараций и требований от властей современности, как эталона общественных отношений в политике. А вот в плане ценностей сексуального, межполового поведения, правил толерантности, доминирующих в западных обществах, заняли позицию, куда более близкую власти (да и почти неотличимую в некоторых фрагментах от ее натужной традиционности).

Как не западники вовсе, а лишь одетые в костюм западного покроя, под которым привычка к властному мужскому доминированию, европоцентризму, уверенность в праве на свой домашний вариант как бы естественного национализма, все то, против чего и направлены общественные тенденции западных обществ. Один шаг от банкротства. Идейного, конечно.

Очередная пауза, вызванная тем, что одно сми, предлагающее мне свои страницы, ушло по финансовым опасениям на месяц (по крайней мере) в отпуск, а второе столько мне задолжало, что разумнее не увеличивать финансовую нагрузку, а подождать, когда люди соберут все свое в кулак и сконцентрируются. Хотя цикл «Российская политология и политологи» еще не завершен. Плюс к тому, я увлекся видео-монтажем и записью роликов с чтением собственных текстов – сейчас это «Заветные сказки», в планах «The Bad еврей» и подумываю даже о «Веревочной лестнице».

И на фоне событий в России, зримо расшатывающих трон, есть, конечно, что комментировать, но мою энергию (главную мою проблему: всю жизнь я озабочен тем, чтобы как-то ее канализировать) счастливым образом отнимает новое для меня пространство видео-репрезентации и его инструменты, и я с более спокойным сердцем жду, когда такой смешной повод как гонорар перевесит мои сомнения.

А тем временем жизнь за рампой продолжается: я расскажу историю, в которую попал пару недель назад. 28 июня я вез отца к нам на обед и попал под сильный дождь. Здесь дожди буквально тропические, то есть начинаются как бы издалека как гангрена с легкого покраснения, а потом раз — и ты просто в пространстве текущей отовсюду жидкости и водного тумана, когда не видно ни зги буквально за пять метров, а дороги, хоть и спрофилированные с умом, с таким потоком не справляются.  

А я еду в своем купе – Chrysler Crossfire 2004 (в переводе, если кто не знает, Прицел), с низкой посадкой, и испытываю невероятный кайф. То есть не было ничего, и вот на ровном месте невероятное напряжение и приключение: сначала в почти полной белесой невидимости пролететь пару экзитов по хайвэю, а потом свернуть на улицу Вашингтона (такая есть в каждом городе, как у нас улица Ленина), где все еще хуже. Ибо холмы (каждый легок и мал, кто взошел на вершину холма), а между холмами впадины, а в них воды по колено и выше.

Некоторые умные и осторожные останавливаются, где воды поменьше, но это тоже проблема, потому что, выезжая с невидимой колеи, ты попадаешь на непонятную глубину. А мой характер не позволяет уворачиваться (по принципу: и не единого удара не отклонили мы с тобой), и я еду, прорезая воду в общем потоке. А потом сворачиваю на Commonwealth Ave, что в нашем Ньютоне, и вижу как бы последний холм, за которым близко поворот на мою улицу, где дом, жена и обед. Еду я, увы, за высоким джипом, но впереди него, кажется, седан, короче очередная лужа, я выезжаю из нее и слышу предсмертные хрипы моего движка, способного разогнать мой болид до 270 км/час, и все останавливается. Раз – и я не в машине, а в ловушке. Вода несется во всех сторон, как метель, но и здесь проявляется американское свойство, присвоенное улице: из водного тумана появляется весь мокрый до нитки велосипедист, и говорит: нельзя вам стоять по середине дороги, давайте – я помогу – подать немного назад и влево, чтобы упереться в поребрик.

Ситуация почти такая же, как 15 лет назад, когда я по дороге из Синявино заглох, потому что масло из коробки передач вытекало (я тогда и сейчас подозревал здесь наши чуткие органы, это было через пару месяцев после выхода «Письма президенту), мы успели выйти из машины, которую спустя несколько минут разбили в пух и прах те, кто ничего не видел, кроме нервного кайфа скорости.

Но тут не Мурманское шоссе, а тихий городок, где первый встречной оказывается палочкой-выручалочкой (подтверждая самому себе принадлежность к канону правильного социального поведения), и я через 5 минут — мокрый, но в машине, которая стоит перпендикулярно тротуару и не мешает движению.

Даже не знаю, что здесь рассказывать. Или об американских традициях взаимопомощи. Или о том, как мы с моим отцом, которому идет 95 год,  а он почти такой же, как и всегда, упрямый, просидели в машине почти 5 часов, ожидая эвакуатора от AAA (трипл эй, как здесь говорят), потому что тупые водилы не могли найти нас, а мой папа категорически отказывался покидать машину. То есть мне сразу сказали, заказов много, оставьте ключи в замке зажигания и езжайте домой, мы машину привезем, но мой папа не соглашался и хотел сторожить дурацкую мою машину до последнего.

О чем мы только не говорили: о том, что здесь – в нашем тихом Ньютоне – нет хулиганов, вообще, как класса, нет и подростков, ищущих приключения, потому что здесь вообще по улицам почти не ходят, а у рекреации детей нет такой опции как игра во дворе. В черных или латинских гетто – есть, а в таком концентрированном выражении культурного протестантизма, как Ньютон, нет совсем. И значит, нет никакой возможности нарваться на угон, да и хуй с ней, в конце концов, пусть угоняют, Танька там ждет с салатом, мясом и вином, а мы с тобой как два дебила сторожим машину, которую и угнать невозможно, так как она не едет, и украсть в ней нечего, потому что мы не в Кембридже с его социальными контрастами, а в американском сне Обломова по имени Ньютон.

Я не убедил его, мы просидели более четырех с половиной часов, иногда выходя прогуляться, когда дождь затихал, и он уехал на убере только после того, как приехал эвакуатор, отвезший машину в автосервис. Но было воскресенье, мы просто кинули ключи от машины с формой, куда я вписал своей адрес и телефон, в почтовый ящик, оставив машину рядом.

Дальше начались мучения. На следующий день машину осмотрели и одарили меня диагнозом: вода в двигателе, двигатель умер, я его погубил, но этого мало, очень может быть, что затронута водой и электроника, а это головная боль, чреватая неожиданностями. Звонок в страховую, я узнаю, что моя страховка покрывает этот случай, в том числе замену двигателя (не на новый, но с небольшим пробегом), и я начинаю ждать, когда специальный инспектор осмотрит мой Кроссфайер, и вынесет окончательный вердикт. Так и происходит, но вердикт огорчительный: машина 2004 года, старая, и ремонт превышает 80 процентов от ориентировочной стоимости, что нецелесообразно. Total lost. И меня ставят перед дилеммой: взять деньги и отдать им мой Кроссфайер в полон, на дальнейшие мучения на аукционах или взять почти ту же сумму и ремонтировать машину уже на свой страх и риск.

И тут следует сказать, что у меня не обычная машина, а очень редкая даже в американских джунглях, где, казалось бы, есть все. Это был провалившийся проект от Крайслера, который в начале двухтысячных (аккурат с приходом Путина) задумал создать дорогой спортивный автомобиль, для чего взял Мерседес CLK 320 и, оставив всю начинку, заменил в нем корпус на другой, разработанный европейскими дизайнерами так, чтобы напоминать абрисы американских автомобилей 50-х и быть при этом современной их репликой. Именно поэтому каждый второй (ну, не второй, а сотый, пусть даже тысячный) встречный показывает мне большой палец и оборачивается. А когда остановишься, кто-нибудь подойдет и поцокает языком, покачает головой вместе с пышным комплиментом, американцы ценят дизайнерскую автомобильную мысль.

А что я? Мне приятно. У меня, как у русского на необитаемом острове, слишком мало социальных инструментов для подтверждения амбиций, и они никогда не удовлетворены. Удовлетворять их с помощью инструмента олицетворения себя со сделанным на заводском конвейере устройством – довольно-таки постыдная радость, но и постыдному найдется место рядом с другим.

А если в Кроссфайре ехать по трассе, то начиная с, не знаю, 70 миль в час, у вас вообще пропадает ощущение скорости, он на своих широких шинах несется будто по рельсам, ему глубоко все равно какой градус поворота, он вписывается во все, что считается дорогой, как сумасшедший трамвай Гумилева. И внутри вы не ощущаете, что мчитесь в болиде, потому что там так все устроено, что пространства вполне достаточно для езды и самоидентификации. Только для езды, перевести на ней почти ничего нельзя (хотя я перевозил), это типично вторая машина в доме, где есть седан или кроссовер, но у главы семьи юность в жопе играет, и ему надо еще поноситься как ненормальному с бритвой в руке по американским дорогам, где больше 65 миль в час — штраф, и немалый.

Когда мы забирали вещи, а она стояла, блестя как новая (я, купив ее по дешевке, вложил в три раза больше, реставрировал трансмиссию и вообще), только с вытащенными внутренностями проводов из-под торпеды, моя жена заплакала. Мы любили ее, как символическое выражение нас, точнее не нас, а тех, кем мы хотели, наверное, казаться, но не были, а она убеждала в обратном. Скинули лягушачью шкурку и без надежд превратиться в принцессу сели в рентованную машину и поехали домой окончательно одни.