Оригинал текста

Для первого парного портрета я выбрал две, в определенном плане полярные фигуры в российском политологическом поле: они крайние по структуре и объему страха, транслируемого своей аудитории в качестве помощи для идентификации себя. И по привлекаемому в качестве опоры слоя реальных или подразумеваемых экспертов, способных придать оценкам факультативную ценность.

Федор Лукьянов, пришедший в политологию из филологии (германистики), привнес в строй своих рассуждений ту последовательность и отчетливость мысли, которая филологии по большей части свойственна. Это обеспечило ему узнавание в период, когда однозначность позиционирования еще не требовалась, не превратилась в норму; когда еще можно было балансировать на границе между за и против, уклоняясь за аналитическим сленгом от однозначных формулировок. Хотя впоследствии необходимость определиться стала влиять и на строй построения мысли, которая, теряя фокус, стала размываться. Это когда в смысле позиционирования была выбрана безусловная и, конечно, вынужденная лояльность патрону.

Если попытаться охарактеризовать его политологическую самость по виду и объему транслируемого страха, то Лукьянов из всех предполагаемых к рассмотрению политологов транслирует минимум страха, чем и выводит себя на границу политологического поля. Система, предназначенная для исследования, не вызывает у него видимых опасений, напротив, его стремления состоят в тщательной минимизации ощущений нестабильности и страха. Или в транслирования такой интерпретации системных свойств, дабы система – после анализа — вписалась в пределы нормы (или множества норм) даже тогда, когда большинству наблюдателей она кажется фирменным нарушением норм изначально.

В полном контрасте с ним Валерий Соловей представляется политологом, фокусирующим и усиливающим многократно рутинное ощущение страха, вызываемое исследуемой системой.

Сама система, теряя при таком рассмотрении ряд рациональных качеств, стремится к умножению транслируемого ею страха, монстроизируется, капитализируя любые мрачные прогнозы как уже недостаточно мрачные. И сдвигается в сторону оттенков черного, почти неразличимых на фоне доступного анализа.

Соловей мигрировал в политологию из истории, которую интерпретировал в допустимых тонах легального национализма (заметим, что националистический бэкграунд характерен для большОго числа российских политологов, и Соловей, как и практически все остальные, не дистанцируется от своих прошлых националистических позиций: не активированные сегодня, они просто мерцают, как опция, зарезервированная на время, но позволяющая вернуться к ней, если это будет соответствовать изменяющимся обстоятельствам).

Позиции просвещенного национализма позволили ему сделать негромкую научную карьеру и стать экспертом второго плана в различных телевизионных баталиях, где он использовался в качестве поддержки как периферийных по отношению к мейнстриму, так и вполне близких к власти политических сил.

Однако эмоциональное и преувеличенное восприятие нестабильности системы, наступившей в посткрымский период, заставило его пересмотреть стратегию, сменить объект страха с антисистемного на системный и стать усилителем, репродуктором и рефлектором этого страха.

Политологическая схема представляется актуализацией роли перебежчика, шпиона, контрабандиста, перевозящего полученные с одной  стороны границы секретные знания на другую. Типичное построение ряда его популярных утверждений представляет собой констатацию полученных, благодаря тщательно сберегаемым частным связям, сведений о нестабильности системы (как бы из первых рук). А также трансляцию информации о панических настроений у них в предположение (подкрепленное экспертной информацией) о скором и неизбежном крахе системы.

В интерпретации политолога, экспертные данные используются перпендикулярно тому, как их транслируют информаторы, всеми силами пытающиеся избежать краха системы, для чего с ним этими уникальными данными и делятся, как со своим. Но, пройдя политологическую обработку, эти сведения лишь увеличивают объем и структуру продаваемого аудитории страха, тем самым умножая и ценность политологической работы.

В этой схеме есть определенная ловкость и несомненное понимание своей аудитории, которая полна эсхатологических ожиданий, их смысл не просто в скором и необратимом обрушении ненавистной системы зла и абсурда, но и такого итога этого обрушения, который позволит на обломках самовластья написать ярким шрифтом свои имена. Тех, кто проделал смелый и титанический труд, ожидая крушения с особым тщанием.

Важно отметить, что слой экспертов, на которых опираются Соловей и Лукьянов, кажется принципиально разным только на первый взгляд. На самом деле это, возможно, одни и те же эксперты, которых используют политологи, озвучивающие полярные позиции, просто в двух разным режимах: дневном и ночном. В дневном режиме эксперты транслируют информацию, используемую Лукьяновым для подтверждения стабильности и нормальности системы, а в ночном и анонимном — те же эксперты делятся алармистскими настроениями, создающими впечатление турбулентности и готовности к краху системы.

Но именно анонимность предоставляет возможность для Соловья, как прорицателя будущего, создавать перманентное ощущение ситуации накануне полного разрушения и краха (сегодня рано, завтра, быть может, поздно), переполняющего экспертов, приближенных к телу и, значит, по логике толкователя, понимающих ситуацию точнее и беспросветнее.

Понятно, что в такой позиции заключен риск, во многом перверсивный по отношению к риску, сопровождающему аналитическую линию Федора Лукьянова. Его риск не менее значителен, но при этом прямо противоположный. Представая в качестве минимизатора страха, источаемого системой, Лукьянов ставит себя в позу наиболее акцентированной ответственности за сохранность системы. Казалось бы, это сулит ему ряд очевидных дивидендов, как у политологического охранителя, но это в случае тысячелетнего рейха системы, а в ситуации ее нестабильности и трансформации, его устремления на минимизацию страха почти гарантируют ему место козла отпущения, на которого – причем куда больше, чем на ряд еще более сервильных политологов – ляжет ответственность за анормальность системной трансформации. То есть те, кто изначально принадлежал системе и не демонстрировал способности и инструменты анализа, как бы естественным образом выпадут из рассмотрения и поиска ответственных, а его узнаваемость и принадлежность к одному, казалось бы, слою вменяемых гуманитариев почти гарантируют роль с весьма тревожным финалом.

То есть минимизация страха оказывается точно таким же или похожим риском инвестиций в будущее. Границы страха оказываются наиболее чувствительными для транспортировки в другие обстоятельства. Хотя по поводу риска стратегии многократного усиления страха, которую эксплуатирует Соловей, тоже существует ряд разночтений. У демонизации системы, к которой прибегает политолог, расчесывая зудящее место, есть некоторая нейтральная полоса, кажется, устраивающая обе стороны. Эта демонизация, монстроизация похоже не всех пугает с той стороны, а даже представляется во многом удобной. При таком процессе интерпретации почти стираются черты прагматического, рационального деления на спектры с градацией серого. Демонизированная система представляется уже почти мистическим объектом с инфернальной структурой, что рядом ее старателей интерпретируется, скорее, положительно.

Если мы имеем перед собой не социальное столкновение с довольно легко вычленяемыми социальными стратегиями, а некое вселенское столкновение Зла и Добра, то все социальные подробности естественным образом нивелируется, вместе с ответственностью за принимаемые решения. А раз так, эта социальная ответственность как бы пропадает в тени демонизации, что почти в равной степени удобно, как тем, кто принадлежит на разных этажах структурирования к этой системе, так и тем, кто символически оппонирует ей, отчасти оставаясь ее частью и только вынося свою воображаемую часть в область противостояния.

Но в любом случае стратегии минимизации и максимизации страха, как части позиционирования, представляются в определенной мере контрастными полюсами той политологической конструкции, которая рассматривается.

Оригинал текста

Российская политология – место встречи зонтика и пишущей машинки на операционном столе. Сюда приходят отовсюду, как на прикормленное место, где у интеллектуала со снастями и опытом есть шанс поймать рыбу на обед. Намоленное место.

И на первый взгляд, Белковский и Илларионов – вода и камень, зонтик и пишущая машинка. Ничего общего. Илларионов – экономист, из той же ленинградской тусовки, откуда вышли все либеральные экономисты допутинской и путинской эпохи; Белковский – театровед, игривый фокусник, перенесший в поле политологической игры свои театральные навыки и приемы, позволяющие создавать то самое остранение. Которое, возможно, необходимо самому предмету исследования – российской политике, занимающей место чего-то вроде политического ристалища с трибунами, зрителями, политическими борцами. И в России все вроде то же самое: трибуны, зрители, буфет с пивом, даже комментатор Озеров где-то наверху транслирует ажиотаж, только вместо политической борьбы – борьба с тенью. Колыбель для кошки.

Поэтому взгляд на это действие, созвучный натуре Белковского, как на что-то мерцающее, переливающееся и отсвечивающее в зависимости от ракурса, создает ощущение новой реальности или реальности вообще, столь необходимой зрителю, то есть нам.

Казалось бы, здесь нет вообще никаких правил, тем более для экономиста с машинерией доказательств или театроведа с вдохновением, но правила, конечно, есть, и они так или иначе сводятся к тому, что в результате анализа у свидетеля спиритического сеанса возникло отчетливое ощущение появления медиума. Путин-Шмутин, Медвед-Превед, но что-то из параллельного телевизионного мира должно мелькнуть в проеме дверей, дабы наблюдатель мог интерпретировать сеанс как политологический. И испытать что-то вроде интеллектуального катарсиса: маска, я знаю, кто ты.

Здесь вроде бы каждый действует во что горазд, и что общего у вьющегося плющом Белковского и прямого и сурового, как Катон Старший, Илларионова, своей ужасающей последовательностью и пунктуальностью ставящего в тупик как своих многочисленных критиков, так и фанатов, тоже превращающихся в бухгалтера-исследователя, отщелкивающего на счетах белые и черные факты.

Белковский подчас выступает как психотерапевт кремлевского сидельца: он проводит телепатические конференции с его тенью, объясняет те или иные властные жесты, и вообще выступает как доверенное лицо по телепортации, подсказывающее развилки между вероятным и возможным.

В то время как Илларионов, напротив, неподкупный судия, зачитывающий многостраничный список выявленных прегрешений, не имеющих конца, потому что голос с прокурорской хрипотцой никогда не сбивается с нот, он звучит как глас вопиющего в пустыне, с интонацией пророка, не знающего снисхождения, потому что он пророк из своего отечества.

Но есть и общая деталь. В основе политологических предположений Белковского, как жемчужина в раковине, лежит какая-нибудь парадоксальная вещь: что-то инфернальное, вроде мистического предположения, невероятного сближения, рифма между политическим выбором и каким-нибудь циклом эпох у народа майя. А затем в развитии этого невероятного озарения, этой ассонансной рифмы, появляются предположения о политическом поведении первого лица, как будто он, как восковая персона, хранившаяся в саркофаге в древнем музее, вдруг по мановению руки оживает и начинает действовать ровно так, как и было только что предсказано.

Но и Илларионов, при внимательном рассмотрении, почти всегда имеет в основе своих рассуждений какую-либо парадоксальную и невероятную вещь. Да, потом он будет доказывать ее со своей ужасающей пунктуальностью, все расписывать по параграфам, рассовывать по полочкам, сортировать, группировать, но в основе всего — парадокс, что-то лежащее против общего движения и этим общим отвергаемое. Все  говорят, что проблема России в недоверии к ней инвесторов, Илларионов утверждает, что инвестиции России вообще не нужны. Все призывают Россию быть в мировом тренде и подписать Киотский протокол, Илларионов полагает, что ничего подписывать не нужно, так как никого потепления нет, а если и есть флуктуации, то точно не антропогенного свойства.

Илларионов, как старатель, прежде чем начать перечислять свои бесконечные пункты, ищет, моет песок в поиске золотника – самородка, который своим явлением опротестовывает все те общие ожидания и мнения, которые кажутся само собой разумеющими, пока не требует поэта к священной жертве Аполлон. И действительно, несмотря на весь свой прагматический и рациональный инструментарий, Илларионов в выборе своей позиции и темы действует как поэт, ищущий неожиданное сравнение, образ, способный изумить и ошеломить наблюдателя.

Скажем, утверждение Илларионовым об искусственном происхождении коронавируса, что позволяет ему построить логическую схему объяснения коварного замысла или преступного упущения из лаборатории, но сама идея уже понятна: точно определять движение ветра от наиболее уверенных общественных движений, и поставить свой парус поперек. Как перпендикуляр. Идти против течения, куда бы это течение, казалось бы, не влекло.

И в этой парадоксальности, в этом инфернальном выборе Илларионов странным образом сближается с Белковским, который точно так же находит вдохновение в рифме, ранее невозможной, и в поиске сближения между вещами, никогда не совпадающими и не совпадавшими. То есть оба эдакие анфан террибль, но каждый на свой лад.

Илларионов, предсказуемо выбирающий самый невероятный парадокс в качестве демонстрации своей уникальности, долгое время был одиноким маяком, всегда показывающим кораблю направление на скалы, где легче всего потерпеть крушение. Пока неожиданно для многих не оказался русской рифмой американского парадоксалиста Трампа.

Здесь нет и мысли о заимствовании или повторении, Трамп не знает и никогда не узнает о существовании Илларионова, Илларионов выбирает парадоксы, позволяющие ему плыть против течения на виду всего пляжа, безо всякой оглядки на американского президента, но эти совпадения неслучайны. Если бы Трамп читал по-русски или среди его советников был соответствующий толмач, то можно было предположить, что Трамп заимствует у Илларионова и пытается быть учеником, превосходящим учителя. Он точно так же отрицает глобальное потепление, ненавидит либеральную экономику по выкройке гарвардских профессоров, уверен в искусственном происхождении коронавируса, вышедшего из лаборатории коварных китайцев. Потому что он сам с усами, по которым мед-пиво текло.

Конечно, Илларионов – не паяц, он такой Штольц в своих тщательных и педантичных многостраничных доказательствах несуществования существующего. Но в принципе выбора парадокса, на котором, как принцесса на горошине, будет водружена перина последовательных утверждений, он прихотлив и поэтичен как Белковский.

Конечно, траектория последнего – бег против ветра. Ветра истории, так сказать, в которую Белковский войдет эпизодом с трактатом против Ходорковского. В принципе, не столь и важно, что это доподлинно было. Сумасшедший поезд кремлевского машиниста, нацеленный для повышения авторитета сбить какую-нибудь знаковую фигуру, переходящую пути в неположенном месте, набирая скорость, летел по рельсам, не зная, куда свернуть, пока на мгновение перед ним не мелькнула фигура политолога Белковского, осветившего короткий путь конусом. И уже в следующее мгновение поезд с треском и грохотом слетел с рельсов и пошел давить всех стоявших перед ним на перроне, пока не уткнулся, потеряв энергию заблуждения, в столб в степи под названием «Байкалфинансгруп».

Имеет ли значение, послал ли Белковского с желтым фонарем сам верховный машинист, его стрелочки или проводники, или сам Белковский в безумном озарении увидел, как мчится поезд в русской ночи, набирая ненужную скорость в поисках возможности сорваться с рельсов, и показал ему, где наиболее выгоднее слететь с полотна и сохранить последнее равновесие. Не имеет значения, история запомнит только одно: маленького пузатого человечка с болтающимся фонарем в руке, за ним поезд, сбивающий все и всех на своему пути, как начало финала, который был указан, предсказан, совпал случайно: неважно.