Оригинал текста

«Ты какой еврей?» — спрашивал в анекдоте Киссинджер Валентина Зорина. «Я – русский» — с испугом и возмущением отвечал международный политобозреватель Зорин, в застое это была контаминация сегодняшнего Познера, Соловьева и Киселева. «А я американский!» — с удовольствием выводя оппонента на чистую воду отвечал Киссинджер.

«Ты какой капитализм?» — спрашивает сегодня коронавирус. «Русский, — со вздохом отвечают ему, — американский, немецкий, шведский».

Коронавирус, как мороз-воевода обходит с дозором свои владения и невозмутимо спрашивает, уточняет: «А у вас тут какое здравоохранение, сколько коек в реанимации, а как со службой эпидемнадзора? Как там у ваших ученых – ушки на макушке, вакцину могут по-быстрому сварганить или только так, для отвода глаз начальства? А как насчет человеколюбия, не слабо, сирых и убогих поддерживаете или сразу в расходный материал отправляете?»

Коронавирус спрашивает как ревизор, но не Хлестаков витиеватый как плющ, а нормальный такой ревизор, которого не подкупишь, не подмажешь, с которым не договоришься в кабинете инспектора охотнадзора за дверью с дерматином и торчащей по подолу серой ватой как от пулевых отверстий, чтобы он закрыл свои широко открытые глаза.

И самое главное, он вопросы задает не риторические, не те, на которые раз ответишь – и отстал, к другим спрашивать потек, ничего подобного, спросил, ему ответили, а он все уточняет и уточняет.

«Ваше государство, которое говорит, что оно народное, причем такое народное, что писать начнет и пар идет, оно вам как помогает, пока я вас проверяю? Вот я только что из вашингтонщины, что на реке Потомак, из оплота бездушного капитализма-империализма, так вот они полтриллиона зеленых перевели просто тем, у кого доход небольшой, вдвое больше малому и среднему бизнесу, чтобы не загнулись, а если загнутся, чтобы были силы разогнуться. У них тоже, конечно, капитализм, но вроде как с человеческим лицом, а не с этой рожей семь-на-восемь, при этом социальное государство по факту, они помогают держаться на поверхности и не утонуть не только жирующим всегда и везде корпорациям, но и всем наиболее уязвимым, так сказать. Мне, кстати говоря, фиолетово, они это от человеколюбия делают или по расчету, чтобы потенциальные покупатели и налогоплательщики не вышли в расход, не потонули среди града и смрада моих вопросов, они помогают реальными бабками, продуктовыми наборами, как вам когда-то к 8 марта и 7 ноября. А вам, богоносцам и великодержавным квасным патриотам, как ваше родное государство помогает? На каникулы неоплачиваемые отправило, пропуска электронные ввело, видеокамеры вокруг повесило, как гирлянды на елку, чтобы вы не заразили друг друга, чтобы не нарушили ваш режим самоизоляции или тюрьму на дому, а на самом деле, дабы привыкали, что учет и контроль будут с вами, как Ленин, который вечно живой».

Коронавирус, безусловно, любит черный юмор, он спросит, но не ждет ответа и спрашивает опять, он как бы такое вопрошание, обнаруживающее режим пустоты, потому что все старые ответы обнулены, как твой срок, мил-человек: коронавирус проходит через пропагандистские заслоны как сквозь воздух, и ему по барабану – чистый ли воздух, с примесями, воняет ли газом или помойкой, он все равно спрашивает и уточняет: а вот здесь у вас как с медициной и профилактикой, а вы будете платить хоть маленькую денежку тем, у кого точно не хватит сил пересидеть меня, потому что уж извините-подвиньтесь, до-ро-гие мои россияне, я пришел к вам всерьез и надолго. И, не знаю, как вы, но я-то вижу, что ваше родное государство, кажется, решило прикинуться шлангом и изображает из себя такого либертарианца с длинными вьющимися волосами и толстым счетом в банке от прошлой жизни. Мол, спасайся как можешь, мой бюджет не резиновый, на всех все равно не хватит, мы лучше национальные проекты, на которых друзья моей спортивной юности стригут купоны, мы лучше их будем холить и лелеять. У нас — капитализм, не хухры-мухры, каждый за себя, спасайся как можешь, хоть с голода подохни, на всех копилки заветной не хватит. Ка-пи-та-лизьм, поняли?

Ничего на это ему коронавирус не сказал, только говорит: — Понял, понял, как не понять, мы тоже не пальцем деланные – настоящий такой русский капитализм в собственном соку, когда богатые, как мальчики, налево, бедные, как девочки, направо. Либертарианство, институт Катона, самой собой, плавали-знаем. Кто не спрятался, тот не виноват. Скажите спасибо, что лечим, если не смогли отвертеться, тем более, что мы этому коронавирусу отвечаем цифрой, цифрой всех победим, цифрой смерть поправ. Вот у ихнего капитализма, который изображает из себя социальное государство, цифра погибших в неравном бою какая? Заоблачная, особенно в городе золотого дьявола. Вот потому что они от дьявола, вот к ним и коронавирус с пристрастием нешуточным. А мы – ангелы, так сказать, птички небесные, нас бог прокормит и черт не съест, и коронавирус не особо чтобы жарил. У нас цифра вообще кот наплакал, так, не больше, чем от гриппа сезонного. А их, в этих Италиях и Испаниях хваленных и благословенных, коронавирус, то есть я, любимый, на гоп-стоп берет, не отвертишься. Но я вам на это скажу – не говори гоп, предводитель богоносцев и гордый внук славян, я ведь вопросы только начал задавать, у меня нет лимита по времени. Я сейчас спрошу, а потом уточню, а потом опять спрошу, и проверю, и это вы своих балбесов стоеросовых можете дурить, меня на мякине не проведешь. Я-то точно узнаю, вы для отвода глаз и для международного соревнования фальшак гоните, своих покойников по разным полкам рассовываете, или всерьез хотите человечку трудовому помочь хоть чуток?

Вы отвечайте, отвечайте, я слушаю и мотаю на ухо, у меня все записано, я все вижу, высоко сижу, далеко гляжу, и какой капитализм у вас, знаю уже распрекрасно; и есть ли вам дело до бедных людей, бедной Лизы и инвалида с синей заплаткой на зеленом мундире, или они вам только как оловянные солдатики на геополитическом поле надобны? Я все вижу, я только начал, это у вас – не горизонт, а кепка, надвинутая на глаза, а я смотрю на вас подстриженными глазами вот с такими диоптриями, но мимо ни мышь не проскочит, ни пропагандист на лихом скакуне не проскачет с пакетом по секретной надобности.

И я вам — не ссудный день, я просто тетя Мотя в черных сатиновых, белесых от стирки на локтях нарукавниках и счетами в руках, как с лирой, которая раз – черная костяшка в одну сторону побежала, белая (точнее, желтая или какая-то затертая, засаленная от предыдущего счета) –  в другую.  Но я не та тетя Мотя, что в экономике ни в зуб ногой и в демографии – погулять вышла, я вам как статистический справочник, учебник по сисько-масисьской философии и полиграф в одном стакане. Я, как детектор государственной лжи, гидросфигмометр для разделения воды и масла пропаганды. Может, и неприятный сосед, моя радиола в любом дворе заводит свою пластинку, но мой кондуит – поважней книги рекордов Гиннеса будет, в нем все, как на духу, и у кого воздух чище и выбросов поменьше, а у кого здоровье, спасибо зарядке, в порядке. Я, кассир-контролер, ведь только начал, мое сказание не последнее, рукопись моя, как лента Мебиуса, не окончена, я к вам пришел совсем не на час, меня к вам поселили, как пидора на передержку, я у вас здесь в соседней комнатке, вот на этой кроватке, сбоку посижу-поживу, вы на меня внимания не обращайте, я же только призрак, меня как бы и нет. И есть в одном лице.

Оригинал текста

Ответ Марата Гельмана на текст Навального с осуждением бывшего владельца «Ведомостей» Демы Кудрявцева за развал газеты очень точный. Гельман верхним чутьем ощутил, что пафос Навального направлен не только против Кудрявцева, ставшего мостом, по которому кремлевские мародеры беспрепятственно и тихой сапой прошли все рвы и заграждения, получив от него ключи от редакции и штурвала управления. И не только против тех, кто продолжает с Кудрявцевым (помню этого мальчика, ходившего с своими наивными стихами за поощрением к Лене Шварц) общаться, что называется, по дружбе (дружба как любовь, зла). А против того конформизма, который во многом ответственен за провал всего движения в сторону, невнятно опознаваемую как свобода или либеральная свобода (не делая даже попыток определить, что это такое).

Потому что сам Марат Гельман – фирменная фигура этого конформизма, пришедшая не из строя либеральной же советской интеллигенции, для которой конформизм, тщательно скрываемый и приукрашенный, хорошо продаваемый как при совке, так и в перестройку, – это изначальная установка. Гельман пришел как бы из радикального крыла андеграундной культуры, присоединившись к ней, конечно, уже на выходе из подполья, когда будущая слава стала пробиваться, как заходящие лучи желтого солнечного света у певца вселенского подполья, но все равно.

Любые разговоры среди художников «московского концептуализма», ныне почивающих на лаврах, рано или поздно сводятся к тому, как опозорил нас всех Марат Гельман, сначала сделавший вид, что просто хочет коммерциализировать радикальную неофициальную культуру, не умеющую в новые времена подать/продать себя как следует. А потом попросту стал тем шлюзом, через который конформизм бурным потоком хлынул в постперестроечную культуру, уже не брезгуя представлять политические интересы Кремля, как политолог, и продолжая торговать бывшим андеграундом, как его зиц-председатель.

Понятно, он был не один, но тот же Павловский был причастен лишь к политической части нонконформизма, его хотя бы сломал арест, ломавший людей и покрепче, а Гельман – обыкновенный мажор с хорошим чутьем, ощутивший перспективность радикального искусства, и ставший его менеджером, чтобы вовремя, как второкультурный Мидас, превратить все, чего касался, в мертвые постсоветские камни с реальной ценой.

В этом месте у текста еще много развилок: возможно, имело бы смысл поговорить об ответственности радикального нонконформистского искусства за то, что оно давно потеряло актуальность, во многом оставшуюся в золотом веке советского промежутка. Но это будет важно лишь очень узкой читательской прослойке, способной понять, чем, не знаю, Сорокин советской эпохи, известный нескольким десяткам знатоков, отличается от Сорокина периода его перехода через Рубикон массовой культуры, и ставшего тем властителем дум, которым он является сегодня. Дело не в том, что русская культура даже после перестройки не выработала механизмов признания радикального искусства, поставив художника перед выбором – в сторону нарастающего культурного одиночества или в сторону признания правил масскультуры, дабы осуществиться в ней.

Но то, что произошло с актуальным искусством во многом является схемой для русской постсоветской культуры вообще. Кроме как массовых критериев, критериев тиражности, в которых мнение экспертов тонет как глас вопиющего, ничего существенного создано не было. Как не было создано института репутаций, из-за чего такие люди, как Кудрявцев или Гельман, не только остаются рукопожатными (плевать, не в этом проблема), а остаются семафорами, определяющими переключение стрелок и движение составов по разным путям.

Отвечая Навальному, Гельман применяет интересный прием, справедливо разделяющий стратегии политика и художника. Мол, художник имеет право на радикальность, потому что это способ обнажения стратегии, голый ствол лучше очерчивает траекторию роста. В то время как политик, по мнению Гельмана, должен подчиняться массовой культуре, он должен быть функцией не части общества, не партии, а общества в целом, никого не отпугивая и всех притягивая, как пылесос.

Не надо быть политологом Гельманом или Павловским, чтобы увидеть здесь обозначение траектории движения партии, претендующей на тотальность. Если партия одна, то ее задача представлять всех, от мало до велика, от Перми до Тавриды (велика Федора да дура). Но если у партии или политического движения нет устремлений к тотальности, то для них точность в определении позиции – есть лучший способ привлечения тех, кто к ней близок, а все те, кто привлечен по ошибке, могут ощутить свободу выбора и уйти в поиск более близкого для себя оазиса в пустыне.

Но в том-то и дело, что формулируя правила для политика, Гельман формулирует правила оправдания конформизма. Этот конформизм, казалось, не был особенно важен в тот момент, когда тот же Гельман и другие стали применять его в постперестроечную эпоху, потому что тогда все смешалось, было непонятно, как отделять позицию от возможности зарабатывать деньги, и можно ли их отделять. Но в результате мы пришли к почти полному провалу всех либеральных стратегий, и русская политика, что не новость, уже давно идет по запасному пути обратно на станцию «совок» (или тоталитаризм, авторитаризм, в любом случае в сторону полюса, обратного тому, который опознается как свобода).

И происходит это во многом благодаря той терпимости к конформизму, которую, как новую веру, прививали к мичуринскому стручку такие естествоиспытатели как Марат Гельман или Павловский. Сейчас Павловский откатывает назад по принципам, понятным многим: оппозиционное движение начинается с кремлевской опалы. Пока Кремль греет, как солнце, конформизм именуется политической вменяемостью; как только свет в парнике выключают, тут же прорезается оппозиционный голос (волос, выпадающий из пробора), и начнется операция отделения вменяемого Путина от невменяемого, правильной позиции в первые годы от неправильной сегодня, и так далее.

Смысл этого текста (если он есть) не в осуждении конформизма, который вечен, а в разборе складок, скрывающих политическое тело. Имеет смысл не копаться в трупе, здесь-то мы все мастаки-патологоанатомы, а видеть неправильные, чреватые последствиями движения младенца, еще не знающего, кем станет, и с кого делать жизнь.

Меры карантина в Массачусетсе исключительно рекомендательные: ни штрафов, ни запретов, ни полицейских патрулей (их вообще нигде нет, полицейские, как и обычно, регулируют движение при дорожных работах). Рестораны (если только не take out) и магазины без жратвы, в основном, закрыты, социальное дистанцирование соблюдается, маски по большей части носят не по приказу, а совету. Скорее всего, потому что нет такого мора от коронавируса, как в соседнем Нью-Йорке, нет таких районов как Боро-Парк, где евреи-хасиды и летом носят меховые шапки и вьющиеся пейсы до плеч, как у Мальвины, и не верят в пословицу про «на бога надейся», а, напротив, уверены, что бог именно их персонально и спасет, а он не спасает.

Все-таки Массачусетс – оплот протестантизма, с его въевшейся в поры рациональностью, и католической бесшабашности здесь кот наплакал, поэтому есть койки в больницах, а то, что тестов не хватает: Трампу надо было меньше понтов кидать-колотить в январе-феврале, полагая коронавирус забавой демократов вроде политических снежков.

Но в городской диспозиции все привычно, в том числе бездомные, которые на своих местах, но похожи на валуны, выступившие из воды, если она отступила. Раньше они чуть-чуть выделялись из праздной толпы, скрашивая ее разнообразие, а теперь толпы нет, туристический поток иссяк, как Арал, и бездомные оказались единственным оседлым населением туристических троп, когда тропы есть, есть архитектурный антураж, нет только людской канализации.

Еще одно избыточное сравнение от этого обмеления и облысения исторического центра города: бездомные в какой-то мере казались обитателями зоопарка, отделенные от остальных ни сеткой-клеткой, ни стеклом, а людским бурлением и оживлением. А теперь оживляж пропал, и обитатели зоопарка, не очень понимая, как быть, оглядываются, ища пропитание, а оно исчезло, как класс, как утренний туман. И таких как я, поменявшихся с ними местами, встречают не то, чтобы с избыточной радостью неофитов на подтверждение их напрасных ожиданий, но иначе. Готовы к контакту, предупредительно принимают позы, согласны на фотосессию, и ведут себя как кинозвезды, хотя они такие и есть. По крайне мере, в моем проекте, где не то, что гламурности, норме и блапристойности места нет, по причине того, что социальность – это налет цивилизованности, обобщающей все как, на чем он проступает как патина.

И только отказ от социальности, вынужденный или намеренный, ведет себя примерно также, как коронавирус, заставляя проступать то, что скрыто за пеленой санитарной дистанции, а так – обыкновенная жизнь, без социальных недомолвок, только в замедленном темпе, будто пластинку на 78 пустили на 33. Время-то притормозило, скованное льдом, что твой Победоносцев.