У возбуждения офисом генпрокурора Украины уголовного дела в отношении руководителя политических проектов ФБК Леонида Волкова по обвинению в оправдании вооруженной агрессии РФ есть показательная и симптоматическая сторона. Показательно здесь то, что украинская сторона обвиняет не просто того же, кого российская сторона уже обвинила как террориста и экстремиста (впрочем, как и сам ФБК признала экстремистской организации за критику СВО), но за одно и тоже.
Здесь я позволю себе рассказать одну историю. В самом начале перестройки журналом «Звезда» были опубликованы следственные документы по обыску и изъятию материалов, признанных криминальными, в числе которых было и ряд моих произведений (естественно рукописей), изъятых в 1984 году при одном обыске в Ленинграде. Я оказался в хорошей компании с Бродским и Мандельштамом, Цветаевой и Введенским, потому что здесь (цитирую) «машинописные копии романов М. Берга — «Вечный жид» и «Между строк, или читая мемории, а может просто Василий Васильевич», эссе «Веревочная лестница», «Послесловие» А. Степанова к сборнику Берга, вышедшему в качестве приложения к журналу «Обводный канал» в 1983 году.
Через месяц в КГБ из цензуры поступает ответ, который в оригинале занимает почти десять страниц. Под номерами 29 и 30 следуют цензурные оценки «Веревочной лестницы» и романа «Вечный жид» (очевидно, сброшюрованных вместе) и романа «Между строк…», под номером 28 им предшествует цензурный отзыв на послесловие А. Степанова. И окончательный вывод: «Большинство перечисленных изданий и машинописных текстов имеет антисоветский, антикоммунистический характер, порочит советскую действительность, пропагандирует реакционные религиозные воззрения, являются морально и идейно ущербными».
Каждое из моих произведений удостоены разбора с оргвыводом (о нем ниже). Но я все это вспомнил ради цензурной характеристики романа «Вечный жид», который (еще раз цитирую) «написан в стиле литературы абсурда и является смесью религиозной пропаганды, сионизма и непристойностей. Герои, находящиеся в сумасшедшем доме, охвачены антисемитизмом, монархизмом и прочими маниями. В большом числе встречаются антисоветские намеки и иносказания». И конечно, «тексты М. Берга распространению на территории СССР не подлежат».
Что меня больше всего порадовало и заставило вспомнить в связи с делом Волкова, это удивительное обвинения меня в сионизме (это было трудно, я всегда был страшно далек от всего еврейского народа), но и в антисемитизме. Казалось бы, одно другому должно противостоять, но Леонид Волков, которого за одного и тоже обвинили в дискредитации войны против Украины и в поддержке ее (как указал офис генпрокурора Украины), демонстрирует особый вид бюрократической логики. Которая, с точки зрения здравого смысла, логикой не является, но с точки зрения бюрократических инстанций это никак не мешает обвинять за одно и тоже, только с разным знаком.
Почему обвинение Волкова в поддержке агрессии против Украины показательно?
Потому что его обвиняют за критику в частном письме по поводу видных деятелей и чиновников Украины, одного назвал нациком и не очень по-человечески умно порадовался его смерти, правда, оговорился, так как деятельность его враждебна интересам Украины, а второго назвал деревенским политтехнологом, за что и должен париться одновременно на русских и украинских нарах. Почему это показательно: потому что критика начальства приравнивается к государственной измене. И если по поводу России у нас, собственно говоря, и раньше никаких сомнений не было, прокуратура или Росфинмониторинг просто расправляется с любым, кто решается на вполне понятную критику, то тоже самое с украинской стороны ставит украинскую прокуратуру в один ряд с путинской. Оказывается, чиновник, как и видный деятель, не может критиковаться даже в частной переписке. Это похоже на то, как сегодня на российской таможне или при задержании в российской полиции задержанных заставляют показывать телефоны с аккаунтами соцсетей и карают за сам факт подписки на неугодные аккаунты.
Сегодня украинская прокуратура доказала, что яблоко от яблони недалеко ушло, в желании заткнуть рот любым критикам украинская власть идет проторенной дорожкой, и мы примерно знаем пункт назначения. Если образ чиновника сакрален, то это возможно только в случае, если сакральна идеология. А идеология сакральна там, где нет демократии или есть только для тех, кто за, но критиканам нет места ни в раю, ни в чистилище, их место прописки – скучный ад.
А закончу я опять отсылкой в далекой 1984 год, когда цензура (Главлит) вместе с КГБ решали судьбу арестованных при обыске произведений: процитирую последний лист официального документа.
«Настоящий акт составлен в том, что сего числа комиссия в составе старших следователей: майора Гордеева, майора Кармацкого и старшего лейтенанта Жеглова уничтожила путем сожжения как не подлежащие ввозу и распространению на территории СССР следующие печатные произведения, изъятые у обвиняемого и свидетелей в процессе предварительного следствия по уголовному делу № 44:
«Конец прекрасной эпохи» И. Бродского.
***
Машинописный документ «Послесловие».
Сочинение «Веревочная лестница».
Сочинение «Между строк или читая мемории, а может, просто Василий Васильевич».
***
«Полное собрание сочинений» А. Введенского, т. 1.
После сожжения упомянутых в п. п. 1 — 34 печатных произведений и составлен настоящий акт.
Старший следователь по ОВД Следственного отдела УКГБ ЛО майор В. Гордеев.
Старший следователь Следственного отдела УКГБ ЛО майор А. Кармацкий.
Старший следователь Следственного отделения УКГБ по Новгородской области старший лейтенант Жеглов. 29 октября 1984 года».
Для любителей абсурда и неожиданных сопоставлений невозможно не заметить фамилию Жеглова. Высоцкого среди сжигаемых авторов нет, но Жеглов присутствует как бы за двоих. И это, конечно, пророческая черта.
Если задаться вопросом, кого напоминает Трамп? То все сравнения с известными диктаторами прошлого оказываются в пролете. Он не Гитлер, не Сталин, не Пол Пот, и не потому, что еще не пролил столько крови, а потому что это были такие серьезные суровые мужчины, а если и шутили, то жестоко и с риском для жизни для объекта шутки.
Нет, Трамп почему-то видится мне таким секретарем обкома Кемеровской области, таким Аманом Тулеевым или на худой случай Юрием Лужковым, местным сумасбродным царьком, который уверен в своей непогрешимости и непотопляемости. Почему царьком, а не царем, потому что опять же человек несерьезный, не то, чтобы шутейный, но как бы охуевший от власти и при этом калибром не всесоюзного масштаба, а районного или областного.
Диссертацию ему написали доцент кафедры чёрной металлургии местного Сельскохозяйственного института и его помощник из студенческого научного общества за бартер, а помощника за освобождение от поездок на картошку. Справку из психдиспансера имени Сербского выдали за взятку, впрочем, вполне по божеским ценам, хотя старенький профессор Кизеватор, ее подписавший, недоверчиво крутил головой и шептал, если это не шизофрения, то я не психиатр, а кукольник.
Но несерьезность масштаба не есть индульгенция от будущих зверств, просто это не его словарь, он ведь везде видит бартер, ты ему скидку по налогам, он тебе место в парламенте еще не завоеванной Колумбии. И по причине не законченного курса, ему все кажется не только возможным, но почти реальным — и поход в Индию за слонами и народными поговорками и превращение Северного полюса в Южный и клубничную поляну навсегда, и продление жизни до мечтаний Мафусаила.
Кому-то кажется, что он чем-то похож на русского императора Павла Первого, неудержимостью и живостью мыслей и отсутствием для них пределов и оснований. Но все-таки он больше Аман Гуримович и районный рационализатор, которого поставили на место выше обкомовского, а он продолжает дурить и изображать из себя тибетского мудреца.
Люди, ушибленные литературой скажут: постойте, это же смесь Ноздрева и Манилова, но опять же — нет, или — да, но если резко повысить ранжир, и посадить Ноздрева в Госплан, а Манилова на кормление в заместители руководителя генеральной реконструкцией Кремля и Грановитой палаты. Но это от неверия в его силы и уверенности, что он наломает таких дров, что отец, слышишь, рубит, а я отвожу.
Потом, когда будут рассказывать о всей эпопее превращения механизатора в директора колхоза Свет Ильича, никто, конечно, не будет верить, что это было все взаправду, и сельского изобретателя вечной сноповязалки сделали рекордсменом по надою молока в передовом совхозе Кировской области, вместо вышедшего по амнистии Никиты Белых. В этом и есть самое удивительное, что никто этим россказням не поверит, потому что так не бывает, чтобы с тремя классами и двумя коридорами продвигали так высоко, пусть и на областном уровне. Это была шутка такая, ты себе можешь представить Подгорного главой школы альпинистов-ленинцев, готовящих восхождение на Джомолунгу в честь сорокашестилетия Ильича Рамиреса Санчеса.
Вот и мы не можем, потому что не сравнивай — живущий несравним с каким-то ласковым испугом. Хотя ему еще Илон Маск предлагал разбить яблоневые сады на Марсе по рецепту Мичурина и Жуковского, а он не верил, его все север пленял, собачьи упряжки, иней на бровях, флейтист хвастлив, Бог неистов, Скотт и Отс и записка от Амундсена в палатке — какое-нибудь Бологое на исторических путях.
Но когда потом рассказывали об этом времени на биваках вблизи Бородина, один из нас сказал: как же, помню Трампа, заводной такой парень, ходил с гармошкой всегда бухой и с присказкой: кого ебет чужое горе. Хороший такой паренек, только шубутной маленько, все историей интересовался и говорил, что еще покажет. И я считаю — показал, а как же иначе, иначе бы о нем никто не помнил, кроме его квартирной хозяйки Ады Львовны, что чинила ему носки и качая головой слушала его рассказы о былом, красивые были сказки, волшебные.
Можно было не сомневаться, что осуждение Леонида Волкова и угроза лишить его вида на жительство в Литве, позволившего себе в частном письме покритиковать высокопоставленных украинских чиновников, вызовет позитивную реакцию у правоверных российских оппозиционеров-эмигрантов, всегда держащих нос по ветру. Осудили Волкова Ходорковский, Пастухов, Милов и другие (я говорю только о тех, чьи реакции отследил); единственный вполне взвешенный комментарий дал Венедиктов, далеко не герой моего романа. Он, однако, указал, что угроза репрессиями и лишения вида на жительства со стороны главы государства до какого-либо расследования, а именно так поступила премьер-министр Литвы Инга Ругинене, это нарушение большого числа принципов независимости суда и давления на него, потому что после оценки премьер-министра, подконтрольные ей службы не посмеют ей противоречить. Не такого сорта демократия в Литве. Где национализм других оправдывается по причине собственного неприкрытого и многолетнего национализма.
Также Венедиктов отметил, что преследование и угрозы Волкова — это то, что ставит под сомнение саму свободу слова. Критиковать кого угодно и выражать какое-угодно мнение – право человека, а решать, насколько его высказывания нарушают те или иные законы (если нарушают) — дело судебных или контролирующих органов.
Мне не понравилось заявление-письмо Марии Певчих инициатору скандала, представителю РДК, которому Волков и отправил частное письмо. В своем заявлении, понятное дело, вынужденном и нацеленном на спасение ФБК, по крайней мере на территории Литвы, она называет высказывания Волкова «ужасным — грубым, неэтичным и некорректным». Певчих не уточняет о какой части высказывания Волкова она говорит – о той, где он одобряет смерть главы РДК и известного русского нациста, лишенного в 2019 права посещения ЕС? Или там, где он критикует Ермака, Подоляка и Буданова, определяя их как пропагандистское лицемерное ворьё, а отдельно Буданова как деревенского политтехнолога.
На мой вкус, пожелание смерти или радость по поводу смерти любого человека, безвкусное, слишком полемическое и некорректное, хотя мы видим как ровно в тех же выражениях пожелал сдохнуть Путину президент Украины в своем публичном послании по случаю католического Рождества. Это тоже было некорректно, и идущей войной и агрессией России не оправдывается. В рамках гуманистической культуры публичное желание смерти оппоненту или даже врагу — нарушение этих самых гуманитарных принципов.
Что же касается критической оценки Волковым деятельности Ермака, Подолюка и компании, которые ответственны за интерпретацию войны между путинским режимом и Украиной (за что Волков многократно осуждал Путина, но это масло масляное надо, получается, повторять как молитву), — это вполне кондиционная критика. Те, кто навязывал украинскому обществу и мировому общественному мнению идею коллективной вины всех русских за войну, говорил о генетической неполноценности русских, — заслуживают за это критики в том числе в сильных выражениях. Потому что не только объединял в одно облако париев и поддерживающих войну, и ее критикующих, но еще подставлял под удар своих русскоязычных граждан, заставляя их оправдываться или жить с ощущением пятна на репутации.
Те доброхоты-конформисты, которые утверждают, что во время войны, начатой путинской Россией против Украины, русские не имеют права критиковать украинцев или давать им советы, — конечно, грубая манипуляция. Античеловеческая идеология этнического национализма, насаждавшаяся Ермаком и Подоляком (роль Буданова мне просто неизвестна, но, думаю, Волков просто больше в теме) оправдана; и идущая война никак не отнимает права на такую критику. Потому что утробный этнический национализм точно также нарушает права человека, как война, и все эти россказни о коллективной вине русских или их генетической неполноценности – точно такое же преступление, как война, потому что к войне призывает и войны начинает. Гражданские, в том числе.
В любом случае критика – это базовая часть общепринятых прав человека (как бы слаба и ненадежна была эта траченная молью материя сегодня при брутальном наступлении на нее крайне правых во всем мире). И то, что высокопоставленные конформисты из числа статусных либералов-эмигрантов хотят выслужиться и быть правовернее папы римского, красноречиво говорит о них и тех принципах, которые они исповедуют. Но ведь не в первый раз и, конечно, не в последний. Конформизм как нейтронная бомба распространяется тихо, незаметно и убийственно для любого общества.
Сегодня, неделю спустя, как я попытался устроить что-то вроде самопального мемориала на месте, где я без малого год назад развеял прах моей Таньки, я опять поехал на это место и нашел его разоренным. Кто-то выдрал цветы из вазы, вмерзшей в лед: саму вазу не тронули, кому она нужна, а цветы забрали. Те, что я разбросал по земле и заснеженному льду, остались и погибли сами, а букет из вазы вынули.
Мне трудно представить, чтобы кто-то просто решил позаимствовать и, типа, подарить чужой букет своей жене или подружке. Замерзшие и уже мертвые трупы цветов, кому они нужны. Я платил за каждый букет чуть более 10 баксов, такие вещи в Америке не воруют.
Возможно, их забрал служитель этой лесопарковой зоны, здесь очень строгие экологические правила, например, нельзя собирать грибы, что Танька очень любила, и порой собирала немало. У неё вообще была эта тяга к природе, она собирала грибы летом в детстве, которое часто проводила у тети Мани в деревне Удино.
У неё вообще было немало таких совершено природных и архаических проявлений, она могла разговаривать с форточкой или каким-то предметом, нагружая его антропологическими свойствами, вочеловечивая и говоря, будто предмет понимает ее упреки или замечания.
Мне на самом деле это нравилось. Но когда она ленилась, а у неё в полной противоположности со мной очень часто не хватало энергии, я над ней подшучивал, зная, что это ее страшно злит. Но я ведь беспощадный шутник. Говорил, например, что женился на простой деревенской девушке, которая работает без устали, и я, мол, на это рассчитывал.
Она злилась страшно: хотя она любила тетю Маню и Удино, но к деревенским относилась неприязненно, потому что ее в детстве жестоко третировали, постоянно улюлюкая: городская вошь, ползи под кровать говно лизать. И вместе с почти повальным деревенским пьянством сформировали у неё комплекс неприятия деревенской жизни и ее обитателей.
Но мне всю жизнь действительно нравились именно русские девушки, и евреев или евреек в моем окружении до знакомства с ленинградским андеграундом просто не было. Да и какие это были евреи, практически все крещенные и православные, как тот же Витя Кривулин или Лена Шварц. А христианство очень плодотворно вылечивает именно еврейское высокомерие, выметает из души националистические позывы, а к национализму я всегда относился настороженно.
Те несколько моих друзей, которые читали по моей просьбе те или иные тетради Танькиных дневников и видели, что между Танькой и моей мамой (а потом и поддерживающим ее папой) были напряженные отношения, спрашивали меня, а родители не возражали, когда вы решили жениться на русской? Не возражали, я даже представить себе не могу, чтобы мама или тем более папа сказали, что еврейская жена, возможно, была бы лучше. Даже когда увидели прискорбную Танькину тягу к алкоголю, ни разу. Все-таки какой-то, но уровень интеллигентности. Да и потом уже мои бабушки и дедушка со стороны отца до революции кончали гимназии и университеты, практически полностью обрусели и в синагогу ходили (или посылали кого-то) за мацой на Пасху. Более никаких проявлений еврейства не было, если не считать конформизм, который я — возможно, слишком категорично, интерпретировал как проявление именно еврейства, наблюдая его у знакомых и приятелей моих родителей и у них самих. Возможно, моя непримиримость и была такой реакцией на эту удивлявшую меня слабость.
И то, что моя мама постоянно как бы враждовала с моей Нюшей, на это были другие причины (я все время говорю: Танька, Танька, но я так ее звал при посторонних, а так — Нюша, Нюшка: как сокращение от Танюши и намек на фамилию Юшкова. Кстати, в обиходе звал ее и Юшковка тоже). Так вот главным противоречием была разница в темпераментах, мама была эмоциональной, экспрессивной, пользовалась словарем преувеличений, а Танька была — сдержанной, холодной, скупой на ласку; я не помню, чтобы она, проходя мимо, обняла меня или погладила по волосам (пока они были) или поцеловала. Она и стеснялась проявления чувств, и была приверженицей эмоционального и прочего минимализма.
И это, конечно, раздражало мою маму, которая требовала какого-то особенного уважения и почитания, чего в Таньке отсутствовало полностью, а лицемерить ей было неприятно. Но все равно она долгое время относилась к моим родителям теплее, чем они к ней, если не считать маминой выспренности в руладах преувеличенной любви, которую могла обрушить на любого, но ответной реакции от Таньки она не могла дождаться.
Но я во всех этих столкновениях или упреках всегда был на стороне Таньки, родители тоже находились в зоне моей ответственности, но моя Нюша была в приоритете, тем более я видел, что она куда честнее и прямее моей мамы, постоянно переходящей от повышенной клавиатуры эмоций любви к не менее эмоциональным упрекам.
Но что я замечаю сегодня? Без Таньки, без родителей, прежде всего, папы я оказался совершенно незащищенным. Я этому не придавал значения, но тот же папа практически всегда стоял на защите моих интересов, и только сейчас я понимаю, что многие в том числе родственники, с удовольствием решившие посчитаться со мной, обнаружив мою слабость, вынуждены были считаться с этим, потому что никакой обиды мне папа бы никому не спустил. Танька не могла ни с кем ссориться, она тщательно избегала любых конфликтов (поэтому и завела дневник, чтобы ему рассказывать о своих обидах и разочарованиях), но и она как бы была свидетелем нашей жизни, и с ней, как я теперь понимаю, приходилось считаться тоже.
В некотором смысле я совершенно потерялся. Я совсем не понимаю, как и зачем мне жить в том тотальном одиночестве, в котором я очутился. Дело даже не в том, что время, прошедший год не принесли никакого облегчения. Ибо это не только боль от ушедшей навсегда моей Нюшки, моей Юшковки, это еще абсолютная космическая пустота полной невесомости. Я пытаюсь как-то заполнить эту пустоту писанием, и не только о Таньке, но и как бы на злобу политического дня. Но это отвлекает, пока я пишу или снимаю ролики по тексту (опять же для того, чтобы занять себя чем-то и растратить душащее меня бремя пустоты). Но поставив точку, я мгновенно оказываюсь там, где я есть, в сплошном, как черная южная ночная темнота, одиночестве, которое таким энергичным натурам как у меня, дается, скажем так, с огромным трудом.
Вся моя активность вне дома — это три раза в неделю бассейн, магазины и поездки на место, где я развеял прах своей Таньки; вот и сегодня я с раннего утра поехал к нашей скамейке на берегу Чарльз Ривер; мы много сидели на ней вместе, разглядывали речку, противоположный берег, белые фигурки овцы и собачки, наверное, гипсовые (издалека не разглядишь) и просто дышали вместе. А теперь я дышу один, и каждый вздох как упрек, как напоминание, что моя жизнь кончилась и не имеет ни одного шанса возродиться.
Поэтому я пришел сегодня к этой скамейке, увидел разоренный мемориал моей Нюши, на торчавшие из вазы остатки обломанных стеблей, и побрел обратно. Собственно, в никуда.
Ситуация с одним из руководителей ФБК Леонидом Волковым, прежде всего, симптоматична. Она показывает, какой именно вариант демократии установился в Литве, и не только в ней. Это — этнонационалистический режим, демократия для своих, где, несмотря на многолетнее давление ЕС, есть титульная нация, а все остальные в разной степени, но подвергаются дискриминации. Это дискриминация, как и любой национальный уклон в стране, недавно освободившейся от имперской зависимости, одновременно, понятна и прискорбна. Потому что повторяет худшие черты той самой империи, из жестких объятия которой республике по случаю удалось вырваться.
И как все националистические режимы, такая страна естественным образом поддерживает националистические стремления других, в том числе Украины, ставшей жертвой путинской агрессии.
Что же такого натворил Волков, который, в отличие от сотен тысяч других политических эмигрантов, демонстрировал реальную и долговременную политическую оппозицию путинскому режиму на протяжении всего срока существования ФБК Навального. Он в частном письме в экспрессивных, но вполне корректных выражениях, выразил неодобрение деятельности руководителя шутовского (такие полки были у юного Петра Первого) РДК и осудил его националистические пристрастия. А также назвал бывшего главу администрации Зеленского — Ермака, руководителя пресс-службы Подоляка и Буданова, заменившего Ермака, сельскими пропагандистами и предрек им неприятности из-за коррупции, в которой, как это принято, обвиняет только того, кто не у власти или под кем кресло зашаталось.
Но именно Ермак и Подоляк, прежде всего, ответственны за ту ошибочную интерпретации войны Путина против Украины, которую они нарочито интерпретировали как войну русских против украинцев, стараясь перенести ответственность за агрессию и войну на всех русских, не как гражданскую нацию, а как этнос. И неоднократно тот же Подоляк (без сомнения, с согласия Ермака) говорил о генетической неполноценности русских. Говорил на таком как бы оппозиционном канале как «Дождь» и ни разу не получал в ответ опровержения, из-за системной трусости и хронического малодушия, из-за которого здесь и далее везде поддерживаются только сильные и доминирующие позиции, а Украину, типа, нельзя критиковать, даже когда не критиковать ее, казалось бы, невозможно.
И за эти мнения, выраженные в частном, не публичном письме (да хотя бы и в публичном, там нет ничего, чего нельзя было бы подтвердить убедительными доводами), Волкова хотят лишить вида на жительство в Литве и обвиняют в сотрудничестве или игре за Путина.
Я надеюсь, что Волков, которого буквально в прошлом году, лживый и мстительный Невзлин хотел выдать на расправу именно Путину, намереваясь осуществить похищение и тайный вывоз Волкова через границу: я надеюсь, что Волков получит право жить в другой, а не этнонационалистической стране. Он, в отличие от многих, — настоящий и действенный оппонент путинскому режиму, а не играет всегда на стороне сильного, как большинство статусных российских либералов-эмигрантов.
