Это был странный период, диагноза еще не было, можно было рассчитывать, что все обойдется, но тревога возрастала с каждым днем.
Мы не то, чтобы совершенно сразу забыли о своем путешествии, я по инерции еще разбирал фотографии и видео, но необходимость заниматься Танькиным здоровьем очень быстро обнулила, обесценила все остальное. Будто перекись пролилась в нашу жизнь и не столько обесцветила ее, сколько сделала другой.
Моменты со спазмами при еде стали случаться все чаще, Нюшка не меняла своего рациона, когда я говорил, что, возможно, надо попробовать более мягкую пищу, она возражала, что пережёвывает все так мелко, что любая пища становится мягкой. Она как бы противилась любым изменениям, которые бы объявили ее больной. Она не хотела поддаваться спешке и панике, я просил позвонить врачу на следующий же по приезду день, она позвонила через пару дней и, наверное, все объяснила по поводу симптомов, потому что ей назначили визит почти сразу, но, к сожалению, ни к самой PCP, а к ее помощнице.
Мы с Танькой немного спорили, так как я просил ее взять меня с собой, что ей очень не нравилось, она отчаянно защищала зоны не приватности даже, а вот именно исключительно ее контроля. Но так как эпизоды со спазмами в горле (хотя она указывала на другую область, ближе к солнечному сплетению, где у нее была диафрагменная грыжа) продолжались и учащались, я просто хотел присутствовать при ее разговоре как свидетель. Мне становилось все тревожнее и тревожнее, хотя я и соглашался с ней, что и боли в спине надо срочно исследовать.
И тут при визите к терапевту выяснилось то, что и поставило Таньку с ее недугом на вполне определенные рельсы. При попытке назначить ей эндоскопию, ближайшей датой оказался конец декабря. Да за эти восемь месяцев коньки можно откинуть, пошутила Нюша, но шутка, увы, оказалась несмешной и близкой к тому, что произошло.
Специалиста по боли терапевт нашла легче, уже через несколько недель. Боли продолжали быть мучительными, и я боялся, что причина их может быть пострашнее радикулита. Меня, конечно, более беспокоило, что Нюшка порой не может разогнуться, что ходит со спиной круглой как колесо, но еще более беспокоили странные спазмы во время еды, что, понятное дело, требовало максимально быстрого исследования, но не получалось.
Были даны рекомендации обратиться к гастроэнтерологу, но последний раз гастроэнтеролог делал ей то ли эндоскопию, то ли колоноскопию лет пять или семь назад, и она потеряла с ним связь. Тормозила и сама Танька, уверенная, что это всего лишь проблема с грыжей, ну а то, что скоро уже был визит к доктору по боли как бы создавало иллюзию движения. Но эндоскопия на конец декабря, назначаемая в первых числах июня, выглядела издевательски.
Я по этому поводу вспомнил, как лет через пять после отъезда, приехал в Петербург и оказался в папиной квартире, он был еще жив-здоров, как и мама. Раздался звонок телефона, попросили Юрия Овсеевича, я сказал, что его сейчас нет: передайте ему, что подошла его очередь на УЗИ. Папа жил в Америке более 10 лет, выписался, сменил несколько квартир в Америке. Я тогда еще шутил, вот какая у нас родина: легче умереть, чем дождаться очереди на УЗИ. Но сейчас все повторялось в Америке.
Мне некоторые мои российские приятели пеняли, почему я не обратился в платную медицину и не сделал Таньке эндоскопию за деньги? Да потому что это невозможно. Если у вас нет страховки или страховка не покрывает процедуру или лекарство, то вы можете заплатить сами, но никакой другой очереди не будет, очередь одна. Даже Стив Джобс при своем огромном состоянии и известности должен был ждать очереди на пересадку печени. Ему немного ускорили в самый последний момент, найдя для этого основания, но все равно не успели. А процедуру здесь не обойти.
Танька не спеша искала гастроэнтеролога, поговорила со своей PCP, с которой у нее были хорошие отношения, в результате удалось немного передвинуть дату эндоскопии, кажется, на конец сентября, то есть через 4 месяца. А тем временем наступил день визита к специалисту по боли, я опять упросил Таньку взять меня с собой, но здесь все было по-деловому; ей моментально назначили рентген и еще одно исследование, которые показали, что стерты межпозвоночные диски, амортизации позвоночника в некоторым разделах практически нет. И если не ложиться на операционный стол, чтобы что-то добавлять внешнее, надо заниматься физиотерапией, развивать мышцы, которые будут амортизировать уже сами.
Тем временем спазмы в области солнечного сплетения учащались, становился привычным такой эпизод: она начинала есть, потом останавливалась, замирала, к чему-то прислушивалась, затем выходила из-за стола, шла немного полежать. Потом возвращалась и доедала. Смотреть на это было страшно, я не верил, что это грыжа, я боялся чего-то более серьезного и, так как Танька не хотела спешить и паниковать (как она оценивала мое поведение), я позвонил своему гастроэнтерологу, который много лет назад избавил меня от кома в горле и попытался записать Таньку к нему на прием.
Но хотя она была членом семьи его пациента, это тоже нельзя было сделать быстро, опять звучали даты через два-три месяца, но здесь уже Танька поняла, что я не отступлюсь и добьюсь своего, то есть потащу ее на прием к незнакомому врачу, нашла-таки сначала фамилию, а потом телефон своего гастроэнтеролога, смогла дозвониться и назначить визит. Не скоро, не через неделю, но ведь тем временем шел уже не июнь, а конец июля, а назначение на начало сентября не выглядело совершенным издевательством. Раньше все равно ничего не получалось.
В свое время, рассказывая, как именно похожее ожидание катастрофически ухудшило мое состояние после диагноза рака простаты, я просил запомнить этот эпизод, потому что он дословно повторится в ситуации с моей Нюшей. Угрожающие и вообще-то ужасные симптомы, и только на четвёртый месяц удается попасть на прием к гастроэнтерологу, а через него сделать столь необходимую эндоскопию. Это вот такой принципиальный сбой американской медицины, которая представляет собой конвейер, двигающийся со своей скоростью и по своим правилам.
Да, я забыл рассказать, что во время очередного спазма при глотании, который даже ее напугал, мы поехали с Танькой в Emergency Room Newton Wellesley Hospital, в надежде, что там смогут сделать хотя бы рентген, и – чем черт не шутит – эндоскопию, но ничего не получилось. Врачи сочувственно кивали головой, слушая о симптомах, проверяли записи, сравнивали побочные эффекты лекарств, способных давать подобные реакции. Но ни сделать исследование сами, ни ускорить процесс, не могли.
У меня был один очень характерный инцидент, показывающий силу и слабость американской медицины, которая работает только с тестами: есть тест – есть процедура реагирования на него, нет теста – нет ничего.
Это было давно, даже не очень помню, когда, мы тогда жила на River street, значит, лет десять назад, под вечер начал болеть живот, не в области апендицита, а в области печени, которая якобы не болит. Боль так быстро нарастала, что мы решили, что у меня камни в печени или где-то еще. Причем за несколько часов боль настолько усилилась, что ехать сам я уже не мог, взывали ambulance и поехали в госпиталь. Помню, что, когда машина скорой помощи подскакивала на ямах, я закусывал от боли губу, чтобы не орать. Боль была уже невыносима.
Привезли, сразу на рентген, делают довольно быстро, острых болей в животе они боятся, а вот расшифровывают результаты куда как долго. Так или иначе приходит с какой-то бумажкой в руке мой врач и радостно заявляет, все в порядке, мы ничего не нашли. Я смотрю на него как на идиота, что значит — не нашли: у меня сильнейшая боль; обычно они просят соотнести ее силу с порядковым номером от 0 до 10, и я сказал – 8-9, но только потому что постеснялся сказать 10. Врач озадаченно на меня посмотрел, подумал и сказал, что они сделают еще один тест, но уже с контрастом. Опять несколько часов ожиданий, и опять поздравления, что ничего не нашли. И они просто даже не понимают, в чем может быть дело, вкололи мне лошадиную дозу морфина и отправили домой.
Через пару дней я попал к своей врачихе, которая, как и мой папа, была родом из Ростова-на-Дону, в Америке получившая лицензию, что означает еще раз учиться с нуля. Она начинает выслушивать мои жалобы и говорит, снимайте футболку, я снимаю, она смотрит на живот, ни спину и говорит, у вас тут три красных маленьких пятнышка, давайте, проверим их на опоясывающий лишай, он может давать ощущение очень сильной боли. Попьете лекарство, если через пару дней не пройдет, будем думать дальше. Прошло. Почти мгновенно прошло. И без дорогостоящих тестов, а на основе диагностического опыта, врач поставила диагноз, потому что ей так подсказывали ее знания и интуиция, чего американские врачи позволить себе не могут. Все должно иметь материальное подтверждение, иначе получить лечение невозможно. Ибо они более всего боятся, что их засудят за неподкреплённое тестом лечение.
Понятно на эти очереди на исследования повлиял ковид (хотя эпидемия прошла года три назад) и увеличение нагрузки из-за распространения медицинской страховки на миллионы тех, кто вообще жил в Америке без врача (или своего врача, часто без лицензии, но в своем комьюнити). Важно, что с Танькой в смысле ужасной и катастрофической по последствиям задержки диагноз был поставлен с опозданием на четыре месяца, за которые ее состояние значительно ухудшилось. И все двигалось ровно по тем же рельсам, что и у меня, когда ожидание обернулось катастрофой, а никакой диагностики, основанной на опыте и интуиции, чем всегда так славились российские врачи, не имевшие столь технически изощренных способов все измерить, а нужно было думать и сопоставлять.
Но в случае Нюши никого, кто мог бы подумать и сопоставить, не нашлось. И это сыграло свою печальную и роковую роль.
И еще несколько слов о фотографиях. Их практически больше не будет. Последняя или предпоследняя хорошая фотка была использована мной в прошлой главке, я выставил ее на обложку ролика и текста на сайте, и в некотором смысле это все. Я еще раз сниму Таньку, когда она за пару недель до эндоскопии, перевернувшей нашу жизнь, поехала к парикмахерше. Она уже выглядела не блестяще, есть нормально практически не могла, но, когда она вышла из парикмахерской и села со мной рядом отдохнуть и покурить, я снял ее пару раз на телефон. Вы эти фотки видите. С укладкой она выглядела старше и какой-то дамой, а мне, как бывшему хипарю, нравилось все естественное. Снимать ее камерой я тоже не хотел, на чертах лица уже лежала тень страдания, и я не хотел ее расстраивать, хотя возможно – зря. Я уже рассказывал, как не записал последнее чтение Вити Кривулина в Музее сновидений Фрейда на Петроградке незадолго до его смерти, а потом жалел. Не записал именно потому, что это выглядело так, будто я знаю, что он умирает и хочу записать его в последний раз. Вот эта ситуация последнего раза и останавливала своей неуместностью, каким-то журнализмом, что ли. Не ездил я больше и в центр Бостона снимать бездомных, Танька, моя девочка заболела, и я не хотел больше ничего, пусть только выздоровеет. Пусть вернется такой, какой была.
Если у кого-то создалось впечатление, что наше путешествие было окрашено исключительно в мрачные тона и состояло из ужасных предчувствий, что это было сплошное мучение и невыносимые страдания, то это потому, что я подсвечиваю свои воспоминания тем знанием будущего, которого у человека нет, и слава богу. Более того Танька никогда не была минорным человеком; пессимизм и хандра, а тем более отчаянье ей было совершенно не свойственны. И даже когда ситуация с ее здоровьем станет угрожающей, а я действительно буду не находить себе места от беспокойства, она никогда, ни разу не продемонстрирует слабость или поведет себя так, чтобы на нее нельзя будет без слез смотреть.
Ничего подобного, она со всех сторон от медперсонала будет слышать слова о том, какая она молодец, подчас – и вполне заслуженно – герой, уж точно стоик, вообще не показывающий своих чувств, а тем более таких, что позволяли бы сделать вывод о ее трагическом положении. Ее последние слова, сказанные мне в конце дня 31 декабря, а больше я от своей девочки уже ничего не услышу и увижу только спящей: «Все болеют, все поправляются». И это были не слова утешения или подбадривания меня, а то, что она думала и чувствовала. А она, за исключением нескольких эпизодов, о которых речь впереди, не была не расстроена, не убита, не подавлена. И своими чувствами делилась в таком, я бы сказал, рационально-рассудочном ключе, что я, боюсь, только и исключительно женщины (хотел сказать: русские бабы, но я других и не знаю) способны.
Тем более в путешествии по Средиземному морю, которое ей очень нравилось, несмотря на сильнейшие боли в спине, которые сгибали ее порой как старуху или инвалида, но ни разу не согнули ее волю и характер, не приспособленный к унынию. Я пишу это, и у меня все дрожит внутри от жалости, обиды и беспомощности, что я не сумел ей помочь и спасти. Но сама Танька была воплощением духа – хотел сказать, победы над любыми испытаниями, — но какая здесь победа, это просто неумение сдаваться и унывать, опускать руки и плакать от бессилия. И так было всегда, в том числе, пока мы годами жили в нищете и подполье без каких-либо видов на будущее, особенно при моем характере (мы не сомневались, что бессмысленная и жестокая советская система рано или поздно рухнет, но чтобы так, разом, за три дня – нет). И всю вторую часть путешествия, а это был Неаполь, Кальяри, Пальма-де-Мальорка, Ибица и еще один целый день в Барселоне, — это было то, от чего она получала удовольствие, не отменяемое ничем, в том числе болями в спине. Разве что в минимальном аспекте, как нечто, от чего не избавиться, значит, не о чем говорить. А на два случая тревожных проблем с глотанием она вообще не обратила внимания, или вела себя так, что у меня не было причин думать, что она живет, стиснув зубы и подавляя стоны.
Я еще проанализирую это свойство стоического оптимизма, когда он будет еще более удивительным, но это то, что ей было свойственно, наравне с мягкостью и неконфликтностью, она была такой с моих первых впечатлений от нее в почти детском возрасте, а мы были знакомы с 15 лет, до последних полутора месяцев, для меня ставших одним кромешным ужасом, но не для нее.
И от путешествия Танька получала огромное удовольствие, в том числе от Неаполя, который, помимо исторического слоя, был одним из самых больших итальянских городов и уж точно самый большой в Южной Италии. А большой и сложный — означает разнообразие. Мы взяли такси сразу, только сошли с корабля, водитель обещал свозить нас в Помпеи, от которых остались одни невразумительные раскопки, показать Везувий, похожий на обыкновенную гору, а также наиболее интересные в туристическом смысле места в центре города. В том числе Королевский дворец на площади Плебесцита, Галерею Умберто I, замки Кастель-дель-Ово и Сант-Эльмо, знаменитые базилики и музеи. Он так и сделал, рассказывая о том, что мы видели, и при этом ругаясь на нерадивых водителей фильо ди путана (сукин сын) и бастардо-идиота (что перевода не требовало, но напомнило нашего любимого учителя физики в тридцатке Михаила Львовича Шифмана, который хотя и не жил в Неаполе, особенную глупость отмечал наименованием патологический идиот, не называя никого так конкретно, конечно, а просто обозначая ту ступень невразумительности, приближаться к которой никому не хотелось.
Конечно, Танька устала, так как мы часто останавливались, куда-то шли, смотрели, фотографировали, потом возвращались, и это ей давалось непросто. Хотя большая часть того, что предлагал посмотреть наш чичероне, компактно располагалась в самом центре города, что естественно почти для любого города с историей. Но я рассказываю не столько о путешествии, сколько о нашем восприятии его, таким, каким видела его моя Нюша, а единственное, чем я могу это подтвердить, так сделанными вместе фотографиями; она смотрела и видела то, что я фотографировал, и в приблизительной степени это похоже на то, какими воспоминаниями она сама обрастала.
В одном месте мы увидели церемонию бракосочетания, вернее той части ритуала, который в Ленинграде-Петербурге включал в себя посещение Марсова поле, здесь старинную крепость, какой в этом смысл, я не знаю, но несколько пар молодожёнов мы увидели.
На площади перед портом, чем-то напоминающей московское ВДНХ безраздельным простором, стояло несколько современных скульптур, в том числе сделанных вполне в духе московского концептуализма из мусора. Так Пригов делал инсталляции из советских газет, а Кабаков воспроизводил стилистику обыкновенного туалета по прозвищу скворечник. Да и я сам обожал снимать постсоветские помойки, полагая их идеальным фоном для любого серьезного образа-сообщения. На площади мы с Танькой несколько раз останавливались, сидели, глазели по сторонам, разговаривали.
И как-то, между прочим, Танька вспомнила, что одной из причин, по которым она не сразу согласилась на это путешествие (помимо сомнений о здоровье) был сам его формат. Что можно увидеть за один день, недоумевала она, я бы предпочла поехать в одно-два места на неделю, минимум на дней 5, чтобы почувствовать отличия, людей, нравы, как у нас получилось с Барселоной. Но втянувшись в круизный ритм, когда на один город – один день, она стала считать, что и это осмысленно. Ведь если понравится, вернуться всегда можно, правда ведь? Я кивнул ей головой, да, конечно, хотя это была неправда, она все видела в последний раз, в первый и последний, и никакого завтра уже не будет. Но мы, к счастью, этого не знали.
После Неаполя мы поплыли на острова, — сначала на Сардинию со столицей Кальяри, где ездили не на такси, а на экскурсионном автобусе без стекол, но с крышей. Помню огромные пространства бывших соляных копий, соленые озера с белым дном, и какое-то неловкое, немного стыдное состояние беззаботного туриста, той беззаботности , которая и становится единственным уделом его – если только он не такой идиот, как я, и не снимает сразу на несколько камер фото и видео для какого-то фильма просто по причине, что он трудоголик и неврастеник (если это не одно и тоже). Все было мило, то есть при желании можно было втиснуться в это пространство и попытаться достичь в нем равновесия, но для этого требовалось усилие, хотя бы сила интереса, без которого вообще все превращается в картонные декорации. Формально здесь было все, чтобы возбудить интерес глаза и ума, здесь жили финикийцы, потом пустил корни Карфаген, затем Рим, а вслед за ним вандалы, которых покорила Византия. И эта история проявилась в физическом пространстве, так как архитектура только кажется завитками украшений, это тот же рассказ и суд над историей и нравами, как и все другое. Хотя мне больше нравится притворяться глухим и немым, не умеющим читать, а только видеть, чтобы само зрение, продолжением которого является фотокамера, было острее.
И, однако, говоря это, я не могу разрешить одно важное противоречие. Я рассказываю и показываю виды нашего путешествия, как бы раздваиваюсь, я следую логике того времени, когда мы путешествовали по Средиземному морю и делаю вид, что не знаю, что будет дальше. Но я-то знаю. То есть я могу рассказать, как мы приплыли к следующей нашей остановке в Пальма-де-Мальорка на Балеарских островов, где разнообразия не меньше, а экзотики даже больше, чем на Сардинии. Потому что здесь долгие годы было пристанище пиратов, затем, конечно, Рим, а после него на несколько веков арабы, от которых остались и архитектура (в основном, перестроенная) и дух другой культуры; потом опять пираты, слишком уж удобное место. И тогда, когда мы были здесь с Танькой, я понимал, что мы делаем, зачем мы здесь, как это правильно показать и рассказать. А вот сейчас не знаю, не знаю ничего, ощущаю какую-то фальшь от того, что должен изображать туриста, и даже мысль, что моей Нюше это все нравилось, уже не греет меня.
Поэтому я покажу еще несколько видов с Пальмы, которая нам тогда очень приглянулась, как, впрочем, и Ибица, где мы не на чем не ездили, а плыли на катере, сначала в одно экзотическое место, потом второе. Где-то перекусили и поняли, что устали, а у нас еще был впереди один день в Барселоне, так как корабль приплывал утром, а самолет без пересадки вылетал под вечер, чтобы мы летели против времени и вечером того же дня, но уже американского, могли прилететь в Бостон.
Я куда-то тороплюсь, понимаете? Меня не ждет никакое веселье впереди, один нарастающий ужас, от которого я до сих пор не отошел и не знаю, отойду ли. Но мы перекусили на Ибице, поужинали последний раз на нашем лайнере, собрали вещи, приехали в Барселону, где опять гуляли, ждали, когда откроются рестораны, потому что они не открываются утром, или, по крайней мере, не открывались те рестораны, в которые мы заходили. Мы еще посидели возле собачьей площадки, а нам всегда нравилось смотреть на собак, а потом сели в такси и поехали в аэропорт.
Были все необходимые процедуры с таможней и вещами, было страшно холодно в самом самолете испанской авиакомпании, и одеял – новое веянье – не выдавали, их продавали. Я сначала подумал, что это шутка, но нет, принесли полностью синтетическое и тонкое как искусственный шелк одеяло, за которое надо было заплатить 5 долларов. Не в деньгах дело, не велика сумма, но так противна была эта жадность и крохоборство, что я снял с себя куртку, заставил одеть ее Таньку, а сам сидел в футболке и мерз всю дорогу. И то, что она не протестовала, не пыталась вернуть мне куртку, было свидетельством ее огромной усталости и потери сил.
Уже к концу полета, невнятного и утомительного, стало понятно, что мы, кажется, немного простыли. И только когда приехали домой, сделали тест на ковид, результат отрицательный. Хотя бы так. Вернулись.
Я не помню, появились проблемы с глотанием до Рима или после, но расскажу здесь. В основном мы обедали в самом большом ресторане, кажется, на 11-й палубе, стараясь выбрать место с окном, чтобы смотреть на бескрайнее море, лишь тебе не дано примелькаться; иногда в одном из открытых кафе, что на свежем воздухе, если позволяла погода и было не в лом брести сквозь все рестораны на другой конец корабля. Брали примерно одно и то же, салаты, какие-то закуски, горячее, все можно было выбирать из множества вариантов, но мы примерно знали, что нам нужно. Другое дело, что прилавки с едой постоянно менялись местами, разве что по центру, где были разные супы и вообще самое ходовое, существовало относительное постоянство. К обеду или ужину мы брали по бокалу (редко по два) вина, реже пиво, а после еды, когда Танька шла курить либо к себе на балкон, либо, что чаще, в бар для курильщиков на 12-й палубе, я брал нам по коктейлю Negroni(негрони), состоящий из порции лондонского джина, двух сортов вермута Кампари и Чинзано с цедрой апельсина; назван коктейль был в честь итальянского графа Негрони и пропиской рождения также имеет Италию. Мы к нему пристрастились.
В тот раз мы сидели за столом, что-то уже поели, и вдруг Танька поперхнулась (так это выглядело со стороны); знаете, бывает, пища попала не в то горло, человек начинает перхать, как бы пытается вытолкнуть пищу обратно, и именно так это вроде как происходило у моей Нюши. То есть только что ела совершенно нормально и вдруг остановилась, и начала как бы покашливать, руки положила на стол вдоль тарелки. Это продолжалось не больше минуты (или почти минуту), я успел спросить: что такое, что случилось? Она отмахнулась от меня рукой, мол, отстань, сейчас все пройдет. И действительно, еще пару раз кашлянула, выпила воды, и стала есть опять. Необычным было то, что никогда я раньше такого не помнил, конечно, она ела не так медленно, как мой папа, но все равно никогда не торопилась, она лучше не доест, чем поторопится, как я, будет глотать, спеша, большими кусками, дабы побыстрее кончить. Танька вообще была предельно аккуратной во всем, в любом деле, одна из постоянных причин ее упреков мне состояла в том, что я торопился, делал все в куда более быстром темпе, а она такая старательная отличница, которой некуда спешить. Она говорила это от ее папы, у которого во всем и везде был абсолютный порядок.
Но что-то в этом эпизоде мне не понравилось, то, с каким напряжением она пыталась протолкнуть или наоборот вытолкнуть застрявший кусок еды, как напряглось лицо, немного, совсем чуть-чуть выпучились глаза, и как она вроде как замерла, будто ожидала, пока спазма пройдет.
За десять дней круиза такое произойдёт еще один раз, точно по одной схеме, начинает есть, вдруг останавливается, замирает, опускает руки, пытается то ли продышаться, то ли откашляться. Не было какой-то специальной или перченной еды, не было вообще ничего необычного, вот только такие приемы как попить воды, не помогали. Этот приступ с застрявшей в горле едой длился не более минуты, она терпеливо ждала, когда приступ пройдет, и потом продолжала есть как ни в чем не бывало. Нехорошо, нехорошо, — сказал я, когда это повторилось второй раз, надо будет показаться врачу, Нюшка махнула рукой: это, наверное, моя грыжа, еще Фишзон-Рысс говорил мне, что я должна спать на высокой подушке, не носить тяжести и не затягиваться ремнем.
Фишзон-Рысс – был очень известным в Ленинграде гастроэнтерологом, давним знакомым моей мамы еще по Первому медицинскому институту, и был нашим таким домашним доктором, которого вызывали при проблемах с животом. Чаще ко мне, у меня был хронический колит, иногда с какими-то длительными поносами, так перед рождением Алеши в начале 80-х, у меня диарея более года, и я похудел килограммов на 30. Кстати, это вообще была одна из моих особенностей, которую я обнаружил в себе после использования диеты Дюкана, я очень легко сбрасывал вес. Но ездил Фишзон-Рысс и к Таньке, нашел у нее эту самую грыжу подвздошного отверстия диаграммы, из-за которой у нее случались проблемы, но до таких симптомов, чтобы она начинала давиться едой, никогда не доходило.
Могло ли быть что-то еще, кроме этих двух случаев на корабле? Возможно, но Танька была терпеливой до невозможности, она вообще никогда не жаловалась на здоровье и повторяла пословицу моей мамы: муж любит жену здоровую и сестру богатую. Этот муж был порядочный скобарь, у меня не было сестры и тем более я не зарился бы на ее деньги, вообще не игравшие в нашей жизни большой роли, в противном случае я не провел бы десять лет в кочегарке, не желая приспосабливаться к советской литературе. Да и Танька, ни разу в жизни не упрекнувшая меня за недостаток денег, вряд ли была из породы жлоба-мужа из пословицы.
Но она все равно практически никогда не жаловалась, даже если заболевала, сначала в тайне от меня меряла температуру, смотрела на какие-то симптомы в интернете, делала тест на коронавирус, а если говорила что-то, то только если не могла без меня обойтись: типа, съездить в аптеку. За почти двадцать лет в Америке она так и не получила права, хотя я пару раз ее учил, много раз уговаривал пойти на курсы. Я ведь ни секунды не сомневался, что уйду из жизни первый, и очень беспокоился, как она будет одна. Но Танька отчаянно не хотела получать права, хотя уроки вождения проходили у нее вполне нормально, ей еще в молодости кто-то сказал, что мужчины добиваются получения прав у супруги, чтобы она садилась за руль, когда он переберет лишнего за столом. Этого она точно не хотела, чтобы она должна была не пить и лицезреть, как ее благоверный надирается до положения риз. Чего просто никогда не было и не могло быть, я уже рассказал о единственном случае, когда я крепко перепил на свадьбе нашей Наташки Хоменок.
К чему это я? К тому, что если у нее и раньше возникали какие-то проблемы с едой и глотанием, то она точно нее побежала бы мне об этом сообщать. В том числе и из-за моей присказки: вот,допилась до ручки. Она ужасно боялась такого упрека, и даже если у нее возникали какие-то проблемы со здоровьем, ставила меня в известность в самую последнюю очередь. Но и врать бы не стала: если я спрашивал, у тебя было раньше такое, то она отвечала, как есть. По крайней мере, я на это надеялся.
Тем временем наш круиз шел своим чередом. Так как к самому Риму ближе на большом лайнере была не подобраться, мы остановились в порту с трудно произносимым названием Чивитавеккья, за 70 километров от самого Рима. Добираться до него можно было на каких-то автобусах, кажется, даже на поезде, но я слишком хорошо помнил этот ужас во Флоренции и решил брать такси. И чтобы добраться до Рима, и чтобы в нем максимально ездить и минимум ходить. Мы с еще одной парой взяли такси на четверых, но не с нашего лайнера, а с другого (что будет иметь значение), и поехали в Рим. Точно уже не помню, сколько это стоило, но вполне приемлемо, если иметь ввиду, что водитель обещал подвезти нас к самым известным в городе местам, в том числе в Ватикане.
К сожалению, как и можно было ожидать, к этим затасканным как пословица достопримечательностям подъехать вплотную было невозможно. Наш водитель подвозил нас максимально близко, объяснял, куда идти, обычно, надо было дойти до ближайшего перекрестка и повернуть направо или налево, и где он нас будет ждать (обычно у следующего перекреста) и когда. Номер его телефона у нас был, деньги вперед мы не платили, обмануть нас вряд ли входило в его планы. То есть моей Нюшке надо было идти эти канонические сто метров, и первую половину экскурсионных заданий она выполнила пусть не легко, но выполнила. До Фонтана Треви (буквально: пересечение трех дорог, как у нас Пять углов в Питере) она добрела, поддерживаемая мной. Я даже нашел ей место посидеть, откуда не было видно ровным счетом ничего, кроме верхней части фонтана из-за толпы разнокалиберных и разномастных путешественников. Но она послушно сидела, так как я больше всего боялся ее потерять, ибо телефоны по привычке работали с перебоями даже возле таких достопримечательностей, где звонит каждый второй.
Труднее пришлось около Колизея. Водитель опять подъехал максимально близко, Колизей был виден уже во всей красе, но все-таки до него было не 100, а 200-300 метров, мы с Танькой шли пока она могла, но потом она села на что-то и сказала свое обычное, я же уже вижу его, да ты пойди, не волнуйся, сними все, мне потом покажешь. Я дал себя уговорить, взяв с нее обещание, что она не сдвинется с места, даже если начнется извержение вулкана. Как раз напротив нее, на противоположной стороне два оперных певца, он, необъятных размеров тенор, и она, вполне себе нормальная, кажется, сопрано, пели оперные шлягеры. На фоне Везувия это обеспечивало им дождь гонораров в мелкой монете, пели они вполне кондиционно, и слышно их было намного дальше того места, куда от своей Нюшки отошел я. Я ее почти все время видел, разве что, уже сфотографировав Колизей, решил вернуться немного другой дорогой, как бы взобрался наверх, привлеченный очередными древними развалинами, но тут же вернулся, найдя Таньку там же, где минут 15 назад оставил.
Теперь надо было подойти к Форуму, развалины которого виднелись с противоположной стороны, просвечивая через толпу, как кости грудной клетки на рентгене; я сначала было поволок Таньку, но видя ее мучения, нашел ей место и наказал ждать. Сбегал, реально не шел, а бежал, посмотрел на то, что было Форумом, все, что рядом; по скорости и тривиальности это было как урок нерадивого ученика, а затем побежал назад. И вот ужас, я в этой кишащей толпе забыл место, где ее оставил, потому что все эти места, где какие-то ограждения были перепутаны с достопримечательностями, были похожи как костяшки домино, и я, испытывав еще несколько мгновений ужаса, нашел-таки свою девочку.
Последней остановкой стала Пьяцца Сан Пьетро (Площадь святого Петра) в Ватикане, нам не очень повезло, солнце скрылось, смотрелось буднично, дежурно, но мы все равно побродили чуток, посмотрели на окошко, из которого папа обращается к граду и миру, побрели назад. Я вдруг что-то вспомнил, полез в бумажник: и — о, кошмар, — я, кажется, забыл дома дебитную карточку, не вынул ее из сейфа в каюте; кредитку взял, но с нее деньги не снимешь, разве что с ПИН-кодом, которого я не помнил, и с большими процентами, но я был согласен на все. Потому что после подсчета наличных, о которых мы никогда не парились, нам не хватало долларов 150 для нашего водилы. Было страшно неприятно говорить об этом ему, но он, наверное, разбирался в людях и понял, что его не собираются развести. Подвез к нашему же банку Santander, встретившемуся по пути, но там нам не могли помочь, в том числе потому, что по-английски говорили плохо. В результате водитель нашел вполне себе русский выход, уже почти в конце маршрута, в самом городке Чивитавеккья, он заехал к своим друзьям, владельцам фотомастерской и лавки сувениров при ней, я провел кредиткой, якобы покупая что-то на 150 баксов, и они выдали эту сумму наличными нашему водителю.
Но все это уже происходило внутри какого-то другого облака настроения, вроде ничего не изменилось, но то беспокойство, которое не отпускало меня после Флоренции, настраивало не то, чтобы на катастрофический (еще нет) лад, но на очень тревожный. Смотреть как моя девочка, моя красавица, двигается словно инвалид, с трудом переставляя ноги, было больно. Даже не больно, это было как предвестие какого-то еще большего неблагополучия. Танька пыталась бороться с моим настроением: ты – паникер, ничего страшного, заболела спина, полежу на корабле, и все пройдет. Но я знал, что это не так, что ничего уже не пройдет, что нам не вывернуться из этой передряги малой кровью, я не был, конечно, в непрерывном отчаянье, я умею себя вести так, что никто ничего не поймет и не увидит, кроме моей улыбки и уверенных манер. Но я-то знал, что какая-то беда идет по следу, пусть и без бритвы в руке, но с намереньем причинить нам вред, от которого уже не увернуться.
В Ливорно мы приплыли сразу на несколько дней, потому что, помимо самого Ливорно с его портом, тут были Флоренция, столица Тосканы, и Пиза. От корабля в центр города, откуда и начинались экскурсионные туры, нас довез корабельный автобус, тут же формировались группы до Флоренции и Пизы по отдельности и вместе. Мы поехали сразу вместе, чтобы два раза не вставать.
Так как мы ушиблены литературой, то отделаться от рекогносцировки Мандельштама было затруднительно, тем более что дорога шла вдоль виднеющейся на горизонте гряды бесконечных холмов, которые округлостью куда больше напоминали не молодые холмы в Воронеже, а крымские перспективы. Но я не могу позволить здесь литературоведческие штудии, хотя я ехал и думал над оборотом «яснеющие», над параллелью «печаль моя светла», и снимал, в основном на айфон, виды из окна.
То, что произошло во Флоренции, можно было ожидать: оказалось, что автобусу нельзя заезжать в самый центр, он остановился максимально близко, возможно, метров 500-700, но это расстояние Таньку доконало. Когда мы добрались до начала маршрута, она уже не могла идти, при ее терпеливости, то, как она изгибала, точнее, как боль изгибала ее тело, было просто невыносимо. И никуда не деться, никаких такси, никакого транспорта, только ножками. Она, конечно, гнала меня, обещая догнать, но я не верил, и мы, как партизаны, мелкими перебежками двигались в тылу нашего врага – нарастающей боли.
Как мы добрались до собора Санта-Мария-дель-Фьоре, я уже и не помню, рухнули в кресло кафе на площади, Танька с утра никогда ничего не ела, кроме кофе, тут решила перекусить, взяла какие-то тосты с джемом, какой-то сыр, но, когда принесли, у нее глаза на лоб полезли. Хорошо, не круассаны, но нормальный итальянский хлеб, так ею любимый, и сыр можно найти, нет – хлеб был такой типично американский, из тех, что забудешь в багажнике на год, и он все еще свежий из-за щедрого заряда химии, в него вложенного. А сыр – знаете, такой самый дешевый на свете сыр в пластиковой упаковке, который подают в самолетах и все по такой цене, будто это Данте, в гроб сходя, его благословил. И чем это лучше Маска или Apple, не гнушающихся собирать крохи на своем и так дорогом бизнесе.
Танька меня гнала, говоря, что прекрасно проведет время за компанию с хлебом и сыром из самого дешевого супермаркета, делать было нечего, я решил хотя бы бегом пробежать по городу, о котором всю жизнь мечтал. Ни о какой галереи Иффицы не могло быть и речи, я прошел, пробежал мимо, увидел впереди набережную, рванул туда, хотя это была не ходьба, а ерзанье. И тут в завершение всего пропала связь, я набирал свою Таньку, она не отвечала, но просто не брала трубку, а было банальное отсутствие связи, мобильный интернет работал, связи не было. Я тут же побежал назад – и о, ужас, ее не было в кафе. Ее не было рядом, она, очевидно, дабы не расстраивать меня, решила брести сама по моему следу, и мы потеряли друг друга. Я просто впал в панику, как она доберется, такси нет, автобуса нет, у девочки болит так спина, что она почти не может двигаться и из благородства и самопожертвования не может мне об этом сказать. Все, если найду, не отпущу за пределы видимости. Проклятая связь, я специально узнавал в нашей телефонной компании, будут ли нормально работать телефоны в Европе, да, конечно, какие-то дополнительные деньги за каждый звонок снимали, но связи не было.
Как я ее нашел, сам не знаю. Толпа была базарной или экскурсионной, что почти одно и тоже, густой как сгущенка и такой же липкой и непрозрачной, моя девочка сидела на каком-то приступке возле очередного дома, помнящего божественного Данта, и я встретил ее, как собака, потерявшая хозяина. Все, блядь, ебать-колотить, побрели к автобусу. Мы останавливались столько, сколько ей было нужно, нам некуда была спешить, по времени у нас было еще часа полтора-два до отправления до Пизы. Если не спешить и садиться каждые сорок метров, она не так страдала, и я не так страдал тоже. Пришли, сели где-то в тени, и стали ждать. По впечатлению от вида, где-то возле Боровичей.
Мне с моим характером стало казаться, что у нее разрушены позвонки, и боль идет оттуда. Пару лет (или эпох) назад, наш давний друг Валерка Зеленский с сильной болью в спине поехал из Крыма в Питер, на каждой остановке ложился на землю, на таможне его из-за нежелания давать взятку продержали полтора часа (чья таможня, не помню, до 2014 года лет десять), а когда добрался до больницы, выяснилось, что у него чего-то испарилось из позвонков, и теперь это что-то надо менять на металл. Могло быть и хуже. Мог быть рак позвоночника или что-то подобное. Я начинал подозревать самое худшее, но на предложение – взять такси и валить домой, то есть на корабль, моя девочка возмущенно сказала: вот еще что, глупости какие, а как же Пиза, я хочу посмотреть, почему она все падает и ни может упасть, то же мне – падшая женщина.
Да, воли у таких нежных и железных было не занимать.
Мы дождались остальных, поехали в Пизу, что оказалось почти также далеко как до Флоренции, которую мы, почитай, не видели, а я ехал, держа мою девочку за руку и думал, почему я так испугался, почему запаниковал? Со мной это случалось считанное число раз, когда болели мои собаки, когда мы однажды в толпе на улице Толмачева у Дома кино потеряли на несколько минут нашего маленького Алешку, кажется, все. Какая-то удушливая беспомощность, ощущение, что что-то выпадет из рук, валится куда-то в пропасть то, за что ты отвечаешь, и ничего поделать нельзя.
Мы все также смотрели в окошко на пейзажи Тосканы, но даже цитаты не грели, я думал только обо одном, чтобы автобус подъехал как можно ближе к этой проклятой Пизанской башне, которую мы уже несколько раз видели на горизонте с разных сторон поверх крон деревьев. Идти оказалось ближе, чем во Флоренции, но все равно далеко, если у вас не спина, а колющая боль, но Танька была воплощением воли, которая у мягких людей предстает как что-то умноженное на коэффициент отсутствия ожидания и также ценится. Мы увидели башню Пизы издалека, за сотню метров силы у Таньки кончились окончательно, и она села на ступеньки какой-то, кажется, церквушки или часовни. К ней тут же подсел какой-то коробейник, что-то подаривший, что-то продавший ей в качестве затравки. А меня она послала вперед, как гонцов в плохом стихотворении Тютчева. Я все делал быстро, я по инерции готовился сделать большой ролик про наше путешествие, в результате не сделал и уже не сделаю, но не знал этого и продолжал снимать попеременно фото и видео, не вполне понимая этого экскурсионного ажиотажа, ну, наклонная башня, ну, падает и никак не упадет. Девушки со своими спутниками делали один и тот же снимок, вставали на какие-то тумбы ограды, вытягивали руку, чтобы башня оказывалась как бы на ладони, и так застывали в позе торжества. Что они пытались продать своим зрителям, что они присваивают, апроприируют архитектурную знаменитость, но ведь это в течение минуты повторили четыре-пять девушек? В чем смысл? В минутном обладании, почти публичный дом с работницами с лицами Мерлин Монро.
А может, я опять об ужасе, который обуял меня во Флоренции, когда я потерял свою Таньку, — это было предчувствие того неоспоримого и ужасного, что на нас надвигалось? Но я не Джуна, не Глоба, я не верю в предсказания; однако Флоренция что-то радикально изменила, как бы поделила наше путешествие пополам, придав всему последующему тон напряженного ожидания.
На следующий день мы на таком же корабельном автобусе доехали до центра Ливорно, прошли наши законные 100 метров, заинтересовались прогулкой по каналам и рекам, благо – не надо ходить ногами, купили билеты, но надо было ждать около часа. Посетили рядом стоящую крепость, состоящую из древностей, как калейдоскоп из цветных стекол, а потом отправились глазеть на Ливорно с борта катера, что больше всего напоминало прогулку по рекам и каналам в Петербурге, что отправляется с набережной Фонтанки около коней Клодта. Я держал свою девочку за руку, отпуская только, когда снимал, но я стал хитрить, у меня была дополнительная камера DJIAction 2, которой я пользовался, когда надо было снимать и не светиться. И здесь я просто повесил ее на шею, затем поворачивался каким-нибудь плечом (сено-солома) в ту сторону, которую хотел снять, и все. Получалось много брака, но для фильма, которого все равно не будет, найти более-менее кондиционный материал представало возможным. Мы говорили с Танькой о том, что видели, о том, как все на свете похоже на наш дурацкий Петербург, и все совершенно другое, с иной функциональностью, не для понта (лепоты), а для преодоления трудностей. Я держал ее за ручку, мою девочку, мою живую и такую сильную девочку, и мы глазели по сторонам. Не зная, чтобы мы хотели увидеть?
До круизного лайнера от гостиницы мы доехали на такси, и, оставив вещи в каюте, которая была вполне вместительной, а главное – с балконом, стали ждать на одной из верхних палуб, когда нам принесут наши чемоданы.
Все дальнейшее описание будет иметь внутреннее противоречие, у моей Таньки именно во время круиза проявятся все признаки болезни, и это, без сомнения, мучило и ее, и меня. Но при этом круиз продолжался, во всех местах, куда корабль причаливал и которые были предназначены для лицезрения, мы с моей Нюшей шли или ехали вместе со всеми в город, ходили по нему, видели то, что успевали увидеть; и это было последнее, что моя Нюша увидела, как путешественник, настроенный на туристические восторги или критику. И, может быть, те или иные красоты и городские пейзажи пусть мельком вспоминались ею, когда она будет бороться со своим недугом с тем мужеством, которого нет у меня и которое я в ней не подозревал. И поэтому мой обзор будет сопровождаться моими фотографиями, потому что то, что я снимал, видела она, комментировала, одновременно превозмогая болезнь, прежде всего, боль в спине. Потому что именно здесь, на корабле у нее проявилось два недуга, один, более яркий и болезненный как бы камуфлировал второй, подступавший исподволь, и ему на фоне болей в спине не придавалось значения, которое на самом деле он заслуживал. И эта ситуация, которая будет длиться несколько месяцев, даже когда мы вернемся домой, когда, казалось поначалу, не очень опасные и понятные проблемы с пищеводом оттенялись куда более сильными, но несравнимо менее опасными болями в спине.
Но проблемы с глотанием, назову это так, появились далеко не сразу, а через несколько дней, а вот боли в спине постоянно не давали Таньке быть тем путешественником, которым она хотела быть. Сам корабль был вполне стандартным; мы, много плававшие из Америки, Бостона и Нью-Йорка по Карибским странам, надеялись, что лайнер, отправлявшийся из Барселоны по Средиземному морю, будет немного другим, более европейским, что ли, прежде всего, своим меню. Но – нет, точно такая же американская пища, вернее, акцент на том, что любят американцы, со всеми добавками и европейской, в том числе итальянской, или китайско-корейской едой, но не более того.
Вообще этот корабль был в какой-то степени прообразом фальшивогокоммунизма. Если вы заранее заплатили, как заплатили мы, буквально за все, то вам предоставлялась бесконечная жратва в нескольких десятках ресторанов на разных палубах, почти круглосуточно. То есть я несколько раз среди ночи, не умея заснуть, выходил из каюты и всегда находил, по крайней мере, один работающий ресторан, понятное дело – казино и ряд музыкальных площадок, я не говорю про бары: одни из них открывались и работали почти все ночь, другие закрывались на короткий перерыв, чтобы через час или два открываться заново. У нас здесь было заплачено буквально за все, нужно было только протянуть бармену или официанту свою заветную карточку, чтобы получить доступ к тому, чего хотелось.
Первые часы, пока кораль только собирал пассажиров, мы провели на палубе, недалеко от того бара, где разрешалось курить, и в назначенный час корабль тронулся и поплыл по своему маршруту. Так было продумано, чтобы ночью мы плыли от одно порта к другому, а днем останавливались, выгружались на берег и шли глазеть на красоты Средиземноморья. Утром ухо фиксировало сквозь плотные шторы приближение к порту и звуки швартовки, но мы спали сколько хотели, опоздать было невозможно.
Но в Каннах мы спешили быть на берегу пораньше, потому что еще раньше наметили съездить из Канн в Ниццу, которая была относительно недалеко. Таково устройство Лазурного берега или Французской Ривьеры, что из Канн можно было добраться и до Марселя, и до Ниццы. Но русский контекст, даже цитатный контекст, отдавал предпочтение Ницце над Марселем. Избалованные Барселоной и вообще Испанией с ее очень недорогими такси, мы также намеревались доехать до Ниццы на такси, но получилось иначе.
Мы приплыли в Канны на следующий день после завершения кинофестиваля, все о нем напоминало, в том числе и на набережной Круазет, которая, когда фестиваль кончился, уже не была далеко такой фешенебельной, как в телевизионных репортажах. Везде еще висели постеры с фотографиями актеров, в том числе на временных заграждениях, огораживающих места реконструкций или ремонта, что отчасти походило на русскую практику, именуемую потемкинскими деревнями. Потому что покосившиеся заграждения пытались безуспешно скрыть то, что находилось внутри и было далеко от туристических стандартов. Канны походили на Сочи, еще больше на Батум или Гагры, с пальмами, тропическими растениями, но после закрытия фестиваля уже без избыточного лоска, а как брошенная жена, щеголяющая в былых нарядах и украшениях, но все равно брошенная и покинутая.
Таньке эта прогулка далась тяжело. Она должна были периодически садиться и давать отдых спине, так как скамеек все также не было или было намного меньше, чем нужно, мы как бы двигались от одного кафе к другому, где, дабы просто посидеть, надо было купить чашку кофе или чего-то еще. Все было заметно дороже, чем в Барселоне, а такси мы вообще не увидели ни одного. Более того, те, с кем мы беседовали, говорили, что такси до Ниццы будет стоить баснословно, и надо идти к вокзалу, откуда каждые полчаса-час до Ниццы отправляются поезда. Но сам вокзал располагался на горе, и моей Нюшке было очень непросто туда взобраться, хотя я держал ее под руку и пытался помогать.
На вокзале мы далеко не сразу во всем разобрались, рассматривая расписание, я посчитал, что если мы отправимся в Ниццу в пределах этого часа, то вполне успеем погулять по Ницце, увидеть, о, этот блеск от этой Ниццы, продолжая путешествовать по цитатам, и вернуться в Канны до отплытия. Были некоторые проблемы с покупкой билетов, так как автомат был только на французском (или мы не нашли переключение на английский), и только с помощью симпатичной тетки в служебном кителе мы все это осуществили.
Тут произошел один весьма характерный эпизод, когда мы уже стояли с билетами в руках, и собирались искать нужную платформу, наша помощница на вокзале потянулась ко мне, взялась за мой фотоаппарат, висевший на шее, засунула его мне поглубже подмышку, и стала застегивать пуговицы на куртке, чтобы фотика было не видно. Для Америки с ее культом приватности и невозможностью прикоснуться к другому человеку, это было непривычно. И еще она сказала: будьте очень осторожны, здесь полно грабителей и воров. Я с благодарностью принял ее заботу, но как только мы миновали турникеты, расстегнул куртку и вернул фотоаппарат на место. У меня, конечно, бывают сырые подгузники, но я даже не представляю, чтобы кто-то попытался меня ограбить. Не говорю – прикоснуться к моей Нюшке: мое российское детство в полублатной обстановке конца 50-х, моя внутренняя готовность давать отпор в любой момент никуда не делись. Я очередной раз похудел, был резким и сильным, и я не завидовал бы никому, кто решил бы проверить мою готовность к отпору. Об обиде моей девочки, я не говорю, мои манеры и улыбка до ушей никогда никого не вводили заблуждение, так что дежурная на вокзале перестраховалась, советуя быть осторожным. Но я был тронут ее заботливостью.
Пейзаж за окном поезда был вполне обычный и среднеевропейский, разве что, когда уже при подъезде к Ницце начались морские пейзажи, в нем появилось своеобразие, свойственное портовым городам. Мы вышли из вокзала, встретившего нас стойким запахом высыхающей мочи и рядом лежащих на тротуаре бездомных; спросили дорогу, надо было двигаться по широкой улице, перпендикулярной морю, как нам сказали, 15-20 минут, но все оказалось куда дольше. Более того, моя подружка почти не могла идти, я не сразу догадался, что надо было ехать на трамвае, ходившем посередине улицы как на каком-нибудь Литейном в незапамятные времена или по Лиговке. Но мне хотелось дойти ногами и снять эту Ниццу, прозревая в ней Тютчева, но Танька идти просто не могла. Давай, я посижу немного, а ты иди, времени не так-то много, ты побудешь на набережной, а я тебя догоню. Только дойдя до берега моря я понял, как это далеко, и что Таньке будет трудно. Я позвонил ей, посоветовал ехать на трамвае, она так и сделала, доехала до последней перед морем и пляжем остановки, где я ее встретил, но до набережной идти у нее не было сил.
Это будет той схемой, по которой будет развиваться наше путешествие, пока мы не поймем, что ходить больше ста метров она вообще не может, и стали передвигаться на такси или какому-нибудь туристическом автобусе. Она будет идти, пока хватало сил, потом садилась и просто ждала. Я только потом понял ее замысел, ей изо всех сил не хотелось портить мне путешествие, она старались как могла, а когда силы и боль останавливали ее, просто садилась и говорила: иди, потому расскажешь или покажешь. Она и здесь думала только обо мне, а я думал о ней, не всегда при этом понимая ее состояние, как случится потом, во Флоренции.
Что же касается набережной Ниццы, то, как я не вертел головой, не заметил никакого следа русской поэзии, ничего из того прошлого, которое европейцы умеют сохранять; нет, в угоду туристическому бизнесу, все было новомодно и безлико. Я добросовестно все поснимал, и, чувствуя беспокойство и угрызения совести, побежал искать свою Нюшку. Она была там же, сидела на скамейке, курила, мы сели в трамвай и поехали обратно, все приближаясь и приближаюсь к тому ужасу, что ждал нас за очередными поворотом.
