И до поездки по Средиземного морю мы много куда ездили, в том числе и на круизных кораблях. Чаще всего на Карибы, Бермуды, Багамы, в Мексику, Пуэрто-Рико. И хотя Карибы живописны, пожалуй, более всего нам понравилось в Пуэрто-Рико, понятно, что отель на берегу, но без этих всех излишеств по типу «все включено». Нет, ели и сами платили за себя в ресторанах, общались с местным населением, что было очень интересно, ездили вместе с ними на автобусах, где часто поют боевые тетки, я много снимал бездомных. Потом мы взяли в аренду машину и проехались по острову, в том числе во влажный тропический лес. И хотя это была территория с промежуточным американским статусом, бедность все равно соседствовала с достоинством. В отличие, например, от Мексики, где курортный комплекс был таким концентрационным лагерем мехом вовнутрь. То есть все строения и пляжи были обнесены колючей проволокой, чтобы не дай бог никто снаружи не мог туда проникнуть ни крокодил, ни человек. И конечно, было это ощущение неравенства, когда местный обслуживающий персонал был одной расы, а постояльцы – другой. До вчерашнего рабства один шаг, быть в роли привилегированного американца неуютно.
В Европу мы специально не ездили, мы много в ней бывали, пока жили в России, а потом только проездом, во время пересадок, пока до 2014 летали в Россию. То есть мы были в какой-то мере опытные путешественники, примерно знали, что нам понадобится, а что нет. Понятно, что я вез с собой фотоаппаратуру, дрон, разные мелочи, плюс две с половиной пачки памперсов. Обычно я менял два-три памперса за день, но иногда чаще. В какой-то мере за четыре года ко многому привык, а в мае как раз исполнилось четыре года моему диагнозу, но многое было болезненно. Примерно раз в неделю я просыпался в луже мочи, она появлялась, если я переворачивался во сне на живот, или боком надавливал на памперс, из него все вытекало как из губки. Днем я ходил почти всегда влажный, не потому, что памперсы были дороги, просто памперс становился мокрым, если только чихнешь, кашлянешь или во время утренних упражнений на пресс или просто при резком наклоне или повороте. Замучаешься менять. У меня была специальная мазь на цинке, как для новорожденных, которой я мазал всю мошонку несколько раз в день. Когда вспоминал, делал упражнения для мышц малого таза, сжимая анус на счет 10, но чаще забывал, да и все равно улучшений не было.
Моя сексуальность в какой-то мере была похожа на сексуальность Джейка Барнса, героя Хемингуэя, мое либидо было в порядке, женщины меня все также привлекали, но для эрекции я должен был либо делать себе укол, либо принимать что-то вроде виагры, но и это давало ограниченный эффект. Как это ни смешно звучит, я стеснялся, но весьма умеренно, своей влажной рыбки, которая требовала такого ухода, что было немного неловко. Танька ходила со мной на приемы к моему новому онкологу-урологу, очень симпатичной женщине, такой конь с яйцами. Она несколько раз, глядя на Таньку, говорила, что у них есть специальные курсы для жен таких бравых молодцов как я, объясняющие основы секса с пациентами после операции по удалению простаты. Но Танька пропускала это мимо ушей, для нее эта ситуация была более болезненна, чем для меня. Когда я говорил что-то о своей сексуальности, она каменела и делала вид, что не слышит и не понимает моих шуток, потому что я и это, конечно, вышучивал. Ей казалось, что для меня как мачо — это такая ужасная травма, что я корчусь от внутренней боли, но я не корчился, я продолжал испытывать влечение и желание, но осуществлять их можно было только опосредованно. Скорее всего, хирург по неосторожности перерезал нерв с одной из сторон, в другой он удалил нерв сознательно, так как к нему близко подступали раковые образования, но это лишь мои догадки. И все — оставил лошадь без поводка и узды. Да, и еще из меня ничего не выливалось, для деторождения я был точно непригоден. Ни о чем таком хирург меня не предупреждал даже близко. В противном случае я точно выбрал бы радиацию.
Но меня это не погрузило в депрессию или отчаянье, их я стал испытать вместе с Танькиной болезнью, потому что она обнаружила мою беспомощность. А так я оставался совершенно таким же, сомневаюсь, что за эти годы хоть кому-то пришло в голову, что со мной что-то происходит. Я был таким же агрессивным, острым на язык и вообще непримиримым. К ужасу Таньки, я мог рассказать о своих проблемах любому встречному, ей, очевидно, казалась, что я должен это скрывать, как постыдную тайну, а я вышучивал, высмеивал. Я был как лиса и виноград. Мне все также Танька нравилась как женщина, я ее целовал, обнимал, тискал, она по привычке тянулась к моему ключу зажигания, который включал только часть двигателя. Но и это не стало причиной моего изменения, так, отчасти неприятная, отчасти забавная подробность жизни.
И рассказываю об этом сейчас, потому что попытаюсь показать, что случившееся с моей Нюшей – не случайность, а система, проявляющаяся непрерывно, только в моем случае она оканчивается вот так, как я рассказал, а в ее – трагически.
А еще я вспоминал один мой образ из романа Вечный жид, очень нравившийся Вите Кривулину: там герой воспевает женщину моей предстательной железы. Вот так это иногда возвращается.
Мы улетали во второй половине мая на две с небольшим недели, авиакомпания была испанской и далекой от идеального сервиса. К частности было банально холодно, потому что мы летели на юг и теплых вещей не взяли, а в самолете был колотун. Барселона нам страшно понравилась, мы решили не экономить и сняли отель в самом центре города, на бульваре Рамбла (Rambles), рядом с площадью Каталонии и Готическим кварталом. Здесь мы гуляли по вечерам, выбирая ресторан, в котором будем ужинать. А днем ездили смотреть разные достопримечательности вроде домов и собора Гауди, Триумфальную арку и прочее, добираясь на метро или такси, которое в Барселоне невероятно дешевое и, даже если едешь на короткое расстояние, нареканий от водителя не будет.
Танька все эти прогулки выдерживала прилично, уставая, она больше сутулилась, если была возможность, садилась отдохнуть, но все, что мы наметили, посетила и была очень оживлена. По утрам мы завтракали на балконе гостиничного ресторана, глазея на густой поток людей на бульваре. Поздно вечером выходили на свой балкон, смотреть на ночную толпу. Мы с удовольствием ели испанскую еду и пили испанское вино, и я, вспоминая, не помню ни одной Танькиной жалобы на какие-то желудочные или кишечные проблемы. Она ела все тоже, что и я, без ограничений. Зная о ее терпении, можно, конечно, предположить, что она могла о чем-то умалчивать, но таких эпизодов, которые имели место уже не корабле, в Барселоне я не помню.
И вообще все было так мирно и спокойно, как не было давно, мы попали в правильное место, нам нравилась эта страна и физически, и психологически, испанцы совсем не походили на американцев и были нам, конечно, ближе. Вообще Европа была ближе, была похожа и не похожа на место, где мы родились, потому что Ленинград-Петербург похож на многое, ибо скроен по чужим и именно европейским выкройкам, только там это было заемным, а здесь домашним. Мы подружились с одной официанткой из ресторана на бульваре Рамбла, прямо перед дверями нашей гостиницы, она нас видела издалека, стройная, гибкая, черноволосая, она с нами обнималась, целовалась, для протестантов это было бы дикостью или странностью. А нам было спокойно, как дома.
Мое лечение проходило с переменным успехом. На время процедур рак пропадал или просто подавлялся, а потом возникал опять. После сеанса радиотерапии первые тесты показывали отсутствие раковых клеток, но прошло еще какое-то время, рак вернулся метастазами в бедренных костях и суставах. Мой хирург-онколог, официально оставаясь одним из моих лечащих врачей, видя развитие сценария, далекое от плана, постарался устраниться, не назначал визитов, ему явно не хотелось со мной встречаться. И мы с ним больше не виделись. В какой-то момент я сам написал ему через официальный больничный сайт и попросил о разговоре хотя бы по телефону; разговор состоялся, на вопрос, что же теперь мне делать, ведь прошло почти три года, а все только ухудшается, он сказал, что теперь ждать улучшений уже не стоит. То есть моя мочеполовая система никогда не вернется в норму? Да, вы правы, единственное, что остается, это сдерживать и замедлять ухудшения. Я совсем не хотел ловить его за язык, но больше для понимания ситуации спросил, а как же его предыдущие прогнозы, что все восстановится через пару недель, месяцев, самое позднее через полтора года, хирург ответил, что он меня предупреждал, что у меня очень тяжелый и запущенный случай. Я таких предупреждений не помнил, помнил, напротив, очень оптимистические прогнозы, но не буду же я ловить врача на слове: моему состоянию это бы не помогло.
Так как метастазы пока были небольшие, было решено вырезать их с помощью такого инструмента как CyberKnife (звучит это как сайбер найф, почти как сибирский нож), а по-русски это было известно как кибер-нож, и, как я потом узнал от своей российской приятельницы, его применяли и в России, хотя сама технология была очень новой.
Процедура (а это было несколько сеансов облучения таким тонким лучом с очень высокой концентрацией радиации) была назначена на конец февраля, а в начале января к нам из Филадельфии приехал сын Алеша. Он чаще всего и приезжал раз в год до Нового года или после, он был загружен работой в своем университете, времени почти не оставалось.
Его визиты были и приятны, и немного тревожны. Первый день всегда проходил очень радостно или, по крайней мере, спокойно, Танька готовила, мы сидели за столом, оживленно общались, пока был папа, присоединялся и он, но теперь папы уже не было, мы остались втроем. Однако на второй день настроение у Алеши часто портилось, возможно, ему не удавалось нормально выспаться, у нас в living—room, гостиной было два дивана, один раздвижной, но Алешка жаловался, что спать не очень удобно. Он явно не находил себе места, ему как будто было душно в нашем доме. Он отказывался завтракать, отказывался даже выпить кофе из нашей кофе-машины, бегал в ближайший Dunkin‘ Donuts за их бурдой, а потом почти сразу уезжал в какое-нибудь кафе работать на целый день. Мы, конечно, предлагали ему сидеть в гостиной, обещая не беспокоить, но он стремился уйти, был мрачным, недовольным, усталым и уезжал на день, возвращаясь только поздно вечером.
Так было и в этот раз, ушел, сказал, что сообщит, когда вернется. Танька естественно целый день готовила праздничный ужин, я работал у себя; уже стемнело. Танька накрывала на стол и хотела бы понять, к какому моменту должно подоспеть горячее. Ты не позвонишь Алеше, скажи, что я уже накрываю, когда его ждать? Я позвонил, он не ответил; у него вообще была такая практика, что во время работы он частенько отключал телефон, чтобы не беспокоили.
Прошло еще время, Танька начинала нервничать, ей надо было ставить мясо в духовку, и она опять попросила меня позвонить или написать, я написал Алешке с вопросом, когда он собирается, ибо мама уже приготовила ужин, накрыла на стол и предложил заехать за ним: он часто ходил в Starbucks около метро Waban: на машине это было минут пять, пешком минут сорок. Тем временем пошел сильный снег, и идти по нему было еще сложнее. Алеша не отвечал, Танька сердилась, и тогда я сказал: у него, наверное, выключен телефон, если хочешь, давай доедем до Старбакса и заберём его, если он там? Давай.
Мы доехали до Старбакса, Алеши там не было, и когда уже возвращались, буквально на нашей парковке приходит от Алеши месседж, что приезжать за ним не надо, он сам скоро вернется. Это «скоро» все равно заняло больше часа, Танька сердилась, и когда Алеша приехал, начала ему пенять, неужели нельзя отвечать на звонки и месседжи, ведь он знает, что мы готовим ужин и ждем его, даже ездили в Старбакс, но безрезультатно? Как ездили, я же попросил не приезжать? Понимаешь, твой текст пришел, уже когда мы вернулись, но Алеша как с цепи сорвался. Начался разговор на повышенных тонах, он упрекал меня, что я хочу его контролировать, что всю жизнь пытаюсь управлять его жизнью, и ему это надоело.
Спорить с сыном – последнее дело. Танька вообще была куда более строгой матерью, я же был не в состоянии на него сердиться и за что-то упрекать. И это было с самого детства; он в три года начал заикаться, когда мы первый раз после его рождения поехали с Танькой на юг. И потом много лет ходили к логопеду-невропатологу его лечить, но я ощущал свою вину, что все это случилось, пока он был без нас и на попечении бабушек. Потом, когда он уже учился в гимназии Лурье на Петроградке, летом его сбил наш сумасшедший пес Нильс, Алеша упал, ударился головой о корень дерева, получил сотрясение мозга, которое имело последствия, опять же связанные с его речью. И я панически боялся за него, пытаясь оградить его от любых волнений.
У меня вообще был специфический способ воспитания, который долгое время казался правильным, пока не обернулся другой стороной. Я вообще никогда Алешку не ругал, ни разу в жизни не произнес слов «ты должен» или «ты обязан», «ты не пойдёшь», «я запрещаю»; ни разу в жизни не наказал, не повышал голос. С трех лет стал обращаться к нему по имени-отчеству: это было забавно, маленький светленький очаровательный мальчик по имени Алексей Михайлович. Или Михайлинька. Таньке не нравился мой метод воспитания, но я не разрешал ни ругать его, ни наказывать, что Таньке представлялось неверным. Но я боялся за него, боялся срыва, я помнил, как после сотрясения мозга он вообще – пусть и на короткий период — почти потерял дар речи, открывал рот, глотал им воздух и не мог произнести ни слова. Это был такой ужас, что моя родительская стратегия состояла в том, чтобы оградить его от волнений и перенапряжений. Если ему задавали какое-то сочинение в школе, я тут же ехал в библиотеку и брал нужные книги, вообще предупреждал любые его действия, и, как я понимаю сейчас, это было неправильно. Я лишал таким образом его инициативы, а она необходима для развития характера. Плюс я постоянно волновался, если он был вне дома и долго не звонил, я тогда просил Таньку позвонить в тот дом, где он находится, ведь мобильных еще не было, что Таньке очень не нравилось, и она была права.
Но, конечно, никакого контроля ради сладости управления не было и в помине, напротив, мне хотелось, чтобы он был самым свободным и никем не униженным, так что Алешины упреки я принимал со смирением, но согласиться не мог. Таньку же больше всего поразило, что Алеша потребовал больше не называть его Алешей, Алешенькой, Алексеем Михайловичем, а либо Алексей, либо Леша. Это так поразило Таньку, что она теперь не может называть сына именем, которое она выбрала, что просто задохнулась от возмущения и удивления.
Так или иначе, мы сели за стол, нельзя назвать это наше застолье слишком радостным, но у Алеши, возможно, были и другие причины для того, чтобы нервничать, он давно уже не был с нами откровенным.
На следующий день он уехал, вроде нормально попрощались, но он, очевидно, продолжал думать о произошедшем и решил меня наказать. Или просто воспользовался поводом, я не знаю. Он престал со мной разговорить, Таньке стал звонить намного более редко, а на ее попытки нас помирить, ничего не отвечал. На пару моих звонков он не отвечал тоже. Я написал ему два письма, в которых проговорил то, что обычно отвечал Таньке, если она выражала недовольство Алешей. Она-то твердила одно и тоже, что у него с детства отсутствует эмпатия, что он не умеет сопереживать другому человеку. И обычно ссылалась на два примера, о которых, по ее словам, стала думать еще в детстве Алеши: Звездный мальчик (уже не помню, ссылалась ли она на Оскара Уайльда или на одноименный фильм); и еще на книгу одного болгарского писателя, который на современном материале описал умного красивого мальчика, который стесняется своей не очень образованной и плохо одетой матери. На что я отвечал, что ты же — мать, ты должна понимать, что ему самому, скорее всего, плохо, что ему, возможно, так больно, что по сравнению с болью, им переживаемой, боль, которую он причиняет другим, ему представляется несущественной, но это не от бездушия, а просто как результат его состояния.
Алеша мне не ответил и не разговаривал со мной 7 месяцев, он вступил в контакт, когда Танька заболела, и не контактировать со мной было уже нельзя. Я не сердился на него. Он был единственным, кому я все прощал. Знающие меня знают и о моей беспощадности, о стремлении выговаривать все до конца вне зависимости от боли, которую могут причинить мои слова. Но это не касалось Алеши. Я просто не мог иначе. У всех есть своя Ахиллесова пята. Да и потом тот суд над родителями или отцом, который вершит сын – не всегда самый справедливый, но у него нет апелляционной инстанции. Не к кому обратиться, сын судит отца так, как считает нужным, и я это принимал. Про себя я думал еще о том, что своей бесконечной помощью поставил его в очень трудное положение: формально он оказывался под грузом благодеяний, о которых не просил. И экономика благодеяний требовала отдачи, не я требовал благодарности, ни на словах, ни в мыслях, но он сам был погребен под этим спудом, и не нашел ничего лучше, чем переиначить мою мотивацию. Он потому может быть неблагодарным, потому что мои благодеяниями были скрытым или тщательно срываемым желанием контроля и подчинения. Разве такого не бывает? Бывает. Я-то знал, что это не так, а он не знал и мог думать именно так, потому что в противном случае ему нужно было испытать благодарность, а он ее не испытывал и не хотел.
Но сердиться и осуждать его я не умел, да и поздно начинать. Если мой метод воспитания оказался порочным, значит, я и понесу за него наказание. Другим, кого я обижал в жизни, до меня не добраться, за них всех отомстит мне сын.
Тем временем в конце февраля прошли сеансы моей радиотерапии CyberKnife, через некоторое время сделали тест на PSA, и он впервые за долгое время показал почти нулевой фон, чего они и добивались. И мы стали думать о поездке в Европу. Обычно американцы планируют такие поездки сильно заранее, так как, чем раньше покупаешь билеты, тем они дешевле. Но Танька была суеверной, нет, покупать билеты нельзя, неизвестно, как будет со здоровьем. Я постоянно думал, что она имеет ввиду мой рак, метастазы и прочее, но, когда мне все удачно провели, она продолжала говорить, что была бы рада поехать, если только здоровье позволит. У тебя что-то болит, спрашивал я, да, порой очень болит спина, разве ты не видишь, как я хожу? Спина болит у всех, у меня тоже одно время сильно болела спина, я начал ходить на физиотерапию, меня научили паре упражнений на растяжку позвонков и мышц, и теперь при любой боли, я начинал делать эти упражнения, и боль проходила. А потом просто включил эти упражнения в свою утреннюю зарядку, а я делал такую зарядку на протяжении всей жизни, пропуская по самочувствию не более раза в месяц, и проблема с lowbackpain была решена.
Но Танька была упрямой и ходить на физиотерапию не хотела, делать упражнения тоже. Но в конце концов, от болей в спине не умирают. Теперь я постоянно думаю, а не были ли у нее симптомы того, что потом обернется раком пищевода? И не могу ответить. Могли быть симптомы, но она на них не обращала внимания или скрывала, потому что боялась обвинений, типа: вот, допилась до ручки. Я действительно отчасти в шутку, отчасти нет, очень часто комментировал смерть или болезнь наших друзей фразой: допился или допилась, так как почти все наши друзья пили намного больше, чем нужно. Это была и богемная привычка, и следствие долгого пребывания в подполье и вообще поколенческая черта, последствия поражения той революции конца 60-х, которая сказалась на многом, в том числе на нас.
Так что исключать, что Танька что-то скрывала из-за страха моих обвинений, нельзя, но на поверхности все равно были боли в спине. Она с трудом ходила на относительно большие расстояния, но я не придавал этому большого значения. Не помню, как и когда мы решились, кажется, за месяца полтора до поездки Танька сказала: давай попробуем. И мы заказали сложный тур: сначала четыре дня в Барселоне, а потом десять дней на круизном лайнере по Средиземному морю – побережью практически всех средиземноморских стран и нескольких островов. Деньги позволяли, мы взяли хорошую каюту с балконом, чтобы Танька могла курить, а не бегать каждый раз в специальный бар на верхней палубе. А также право не любой алкоголь без ограничений, чего Танька очень хотела.
Теперь, когда я думаю о нашей поездке, я пытаюсь успокоить себя пустыми словами, типа, слава богу, что она успела все это посмотреть, то, о чем мы всю жизнь мечтали, а потом сразу хватаю себя за невидимую руку или беру за призрачный ворот, трясу и говорю, и что, что с того, что она смогла это увидеть и получить напоследок удовольствие, это ее спасло, это ей хотя немного помогло? И не знаю ответа.
Мой папа хотел всех пережить. Зачем? Такой вид спорта. Казалось, он был почти у финишной черты. Но так жизнь устроена, что кто-то всегда оказывается впереди. Он прекрасно понимал, что слабеет. Более того, у него был недуг, смысл которого он и все остальные, а кто остальные, мы с Танькой, не понимали. Мой папа иногда терял сознание. Первый раз это случилось, когда я вывез своих родителей на озеро Walden Pond, где двести лет назад стояла хижина Генри Торо, восхищавшего Толстого, потому что он обогнал свое время и требовал права протестовать против любого правительства и любой власти с оружием в руках.
Короче, приезжаем мы на двух машинах на Walden Pond в очень жаркий день, выходим из машин, и мой папа, сделав пару шагов, падает, как подкошенный, только чудом не стукаясь головой о бампер или крыло машины. Танька была ближе всего к нему, попыталась поддержать, не получилось, но немного демпфировала падение. Глаза у папы закатились, приготовился умирать, но не тут-то было. Полежал секунды три, мы уже успели от ужаса с ним попрощаться, как он опять встает и, как ни в чем не бывало, ведёт себя так, будто ничего и не было.
Папа, давай-ка домой, да нет, все в порядке, поехали купаться. Те, кто бывали на Walden Pond, помнят, что от парковки к пляжу ведет довольно крутая дорога вниз, мы, устав уговаривать папу, погрузили маму на коляску на колесиках и поехали. Причём поехали означало только одно — держать изо всех сил кресло с мамой, чтобы она оно не улетело само вниз по инерции. Я спустил маму вниз, доехали до пляжа, папа прислоняется к поребрику, так, небрежно, будто в ожидании других, и начинается второй раунд потери сознания. Глаза у него закатываются, и он медленно сползает на землю, я успеваю его поддержать, но все равно папа падает ниц, и все — он в отключке.
Два раза за пять-десять минут — это серьезно. Кто-то без нашего участия вызывает emergency, скорая почти мгновенно приезжает, папа приходит в себя, мне говорят: он на грани, если не хотите потерять отца, надо ехать в госпиталь. Что говорит мой папа: либо купаться, либо домой. В госпиталь не поеду. С трудом уговорили. Кстати, он прожил после этого случая более десяти лет.
Причину его потери сознания мы так и не определили, но самое вероятное — обезвоживание. От которого тело стремится принять горизонтальное положение, чтобы выровнять уровень воды в мозгу.
Это было еще при маме, когда он остался один, проблемы умножились. Самым страшным стало пребывание в больнице. Если делали операцию с наркозом, папа на несколько дней просто выходил из ума наружу; не до конца, меня узнавал, но при этом что-то такое нес про подводную лодку, в которой его пытались увезти инопланетяне или участники всемирного заговора. Короче, какую-то конспирологическую лабуду озвучивал, с элементами очень узнаваемых деталей, но все равно далекую от реальности. Но даже если его пребывание в госпитале обходилось без наркоза, он все равно постепенно терял рассудок.
При этом он оставался все таким же оптимистичным, светлым, радостным, что любые помутнения разума казались лишь случайными эпизодами,
В его 96-летие мы поехали в ресторан Молдова. Не то, чтобы это был лучший ресторан в округе, безусловно нет, но нам хотелось, чтобы папа поел пищи ему знакомой и не из Танькиных рук, а с той долей отчуждения от привычного, которая и именуется праздником.
Не помню, что мы заказали, точно была одна бутылка вина, я, не желая обижать, налил папе на донышко, а в другой бокал воды, но его это не устроило. Он одним глотком осушил стакан и потребовал, чтобы ему наливали наравне с другими. Я его уговаривал, что может закружиться голова, нет, он был азартен, как десятилетний мальчишка, который прицеплял свои санки к ломовику, спускавшемуся вниз по Газетному в его родном Ростове-на-Дону, и ехал вниз с ветерком.
Как в таких случаях говорят, хорошо посидели, посмеялись, что-то повспоминали, папа был очень доволен, пришла пора расплачиваться и идти домой. Я беру папу под руку, помогаю встать, мы делаем вместе пару шагов, папино тело начинает обмякать, я его подхватываю, кричу: стул, стул, плиз, кто-то подставляет под папу стул; он садится, выпивает пару глотков воды, глаза опять светлые, веселые: чего я это расселся, поехали домой, играть в Rummikub. Ситуация повторяется как припев, я беру папу под руку, делаем несколько шагов, он теряет сознание, обмякает, Танька идущая следом со стулом, подставляет его под него. Короткий отдых, проснувшиеся веселые глаза, но уже с поволокой усталости, и мы такими перебежками добираемся до машины, которая стояла в метрах 5-7 от дверей ресторана.
После этого Танька объявила ему сухой закон, специально для него покупалось безалкогольное пиво, которое папа пил с огромным удовольствием, а о спиртном пришлось забыть. Однако пробелы в сознании стали случаться все чаще. Вот я везу его домой, а мы жили в соседних районах Ньютона, он выглядит очень довольным, как всегда оптимистичным, и поглядев в окошко машины, небрежно говорит, слушай, а чего нам не заехать на вторую квартиру, где мы вещи храним. Какую квартиру, папа, говорю я помедлив, у нас две квартиры, где мы живем и где ты живешь. Ну как же, неужели ты не помнишь, Суворовский, потом надо свернуть направо, пара переулков и наша квартира. Суворовский, папа? У Америке есть Суворовский, ты не перепутал это с Россией и Ленинградом? Ну да, конечно, Ленинград, только мост надо переехать, и там уже рукой подать. Между Америкой и Россией, папа, пока мост не построили. Так, с шуточками, мы едем дальше, и я понимаю, что у папы произошла такая контаминация двух стран и совершенно разных эпох, что все это как бы слиплось и не разлепляется. Но я его намеренно не пугаю, с улыбкой объясняю, как выплыть из фантазии на берег, и папа тоже с шутками, все это принимает. Но сама фантазия никуда не девается, она теперь находится почти рядом, за заневской, протяни руку, и вот она во всей красе.
Более всего я стал бояться, что папа упадет, когда находится один, и не сможет встать. Я ездил к нему каждый день, но все равно он оставался один. Я, с подачи Алеши, нашел в интернете специальную видеокамеру с круговым обзором и возможностью следить за объектом круглосуточно, передавая информацию мне на телефон или любое другое устройство с экраном. Объяснил папе, вот папа – твой сторож, захочешь мне что-то сказать, говори в него, я тебе сразу отвечу, потому что действительно, возможность говорить через камеру в оба конца присутствовала. Мне было неудобно перед папой, что я теперь следил за ним буквально 24 часа в день, как вуайерист, но он забывал о камере, хотя она поворачивалась с небольшим почти беззвучным посвистыванием-поскрипыванием. Я установил ее на краю высокого секретера, чтобы папа ее ненароком не сбил и не сбросил на пол. И так мы жили.
То есть я превратился в такого видеооператора, почти постоянно следящего за своим папой, и однажды ночью, вижу, как мой папа, ворочаясь в постели, ненароком скатывается вниз на пол, пытается подняться, у него не получается, я ему кричу: папа, папа, не волнуйся, все в порядке, я через десять минут приеду. Бросаюсь полуодетый вниз к машине и вижу, что мой папа, убедившись, что встать сам не может, стаскивает с кровати подушку, одеяло, какой-то плед и устраивается с уютом спать на полу. Вот что значит природный оптимизм, не в какой ситуации не терять позитивного отношения к жизни.
Когда приехал к нему и открыл дверь, он встретил меня словами: ну ты – волшебник, как ты узнал, что твоя помощь не помешает? Папа, у тебя же видеокамера, она за тобой следит, я тебе кричал, чтобы ты не волновался, ты, наверное, опять о ней забыл. Забыл, забыл, но ты все равно волшебник. Как же, как же, волшебник кислых щей.
Так мы продолжали жить, по воскресеньям я привозил папу к нам, вы бы видели, как он ест. Он ел со скоростью черепахи и неторопливостью удава, он никогда не торопился, мы уже давно опустошили свои тарелки, а он ел, подкладывал себе еще и невозмутимо продолжал жевать, я не мог понять, куда в него столько вмещается, но это вопрос риторический.
Так получилось, что на мой день рождения в последний папин год мы поехали в Нью-Йорк, в русское консульство, продлевать папин паспорт. Можно было заказать на 5 лет и на 10, папа захотел на 10, ему шел уже 97-й, прием в консульстве был на следующее утро после моего дня рождения, которое мы справили в каком-то турецком ресторане с нашими нью-йоркскими родственниками, а на следующий день поехали в консульство. Проблема оказалась в том, что за пару кварталов дорога была перекрыта, а ближайший публичный паркинг-гараж был еще в трех кварталах, искать парковку на улице было бессмысленно. Я оставил Таньку с папой на улице, сказав, чтобы, не торопясь, двигались в сторону консульства, а сам помчался искать парковку, что заняло у меня минут двадцать, если не больше, за которые несчастная Танька практически на руках дотащила папу до консульства и только тут посадила на диван, потому что скамейки в Нью-Йорке и вообще в Америке на улицах отсутствуют как класс, только в парках или на автобусных остановках.
Так или иначе доходит наша очередь, мы с папой подходим к окошку операциониста и начинаем неспешный разговор, даем необходимые документы, я несколько раз ответил за папу, как вдруг молодой человек-операционист говорит: я можно послушать самого Юрия Овсеевича, а то вы все отвечаете за него, а он молчит. Папа, говорю я, этот молодой человек сомневается, что ты еще умеешь разговаривать? Конечно, и я бы на его месте сомневался, привели какого-то Мафусаила, который выглядит так, будто его долго держали в нафталине, и поверить, что он еще умеет говорить, проблематично. У операциониста глаза на лоб полезли. Он стал высовывать плечи, голову и руки в окошко, жать руку моему папе и плести что-то несусветное, что к нему сюда приводят семидесятилетних и даже шестидесятилетних, которые мычат как недоенная корова и не могут сказать ни слова. Я в восхищении, научите, как прожить такую долгую жизнь и остаться в своем уме? Папа только посмеялся, а я сказал первое, что пришло банальное в голову: оптимистично смотреть на жизнь и никуда не торопиться. Конечно, если бы я подумал, я бы добавил и об искреннем интересе к новому. Ведь мой папа не просто ходил в Клуб-81 в самую застойную советскую эпоху слушать Пригова, Кривулина, Курехина, Чекасина, Гребенщикова и Цоя, но искренне наслаждался ими, разговаривал, хотя это было более 45 лет назад, хотя ни образование, ни знания вроде бы не способствовали такой открытости, но она была, хотя я забыл о ней упомянуть операционисту из консульства.
Увы, папа мог быть остроумным и точным, но при этом буквально рядом были те промежутки в сознании, которые он с такой же легкостью заполнял фантазиями. Я не помню, по какой причине он попал последний раз в госпиталь, тот самый, проклятый Newton-Wellesley госпиталь, который станет последним пристанищем и для моей Таньки. Что-то было с анализами, с функцией почек, его забрали по скорой, я ехал с ним, тем более, что тот госпиталь был буквально в 3-5 минутах от нашего дома.
Это пребывание в госпитале оказалось мучительным. Пока я находился с ним, все было более-менее в порядке, но, когда я уходил, фантазии брали его сознание в оборот, и он уже не мог остановиться. Ему казалось, что он не в госпитале, а в поезде, как он говорил — в поезде-подкидыше, его подобрали, чтобы подбросить до дома, но поехали не туда, и он требует отвезти его домой. Он одевался, искал ботинки, пытался уйти, его держали в четыре руки, звонили мне днем и ночью, я тут же приезжал, папа успокаивался, я вел его к окну, не окну в палате, оттуда не было видно то, что я хотел показать. А окну в комнате ожидания, которое выходило на ту часть Washington street и выезд с хайвея 95, и говорил: папа, какой поезд, вот, смотри, когда я везу тебя к нам домой, мы сворачиваем здесь, выезжаем на Washington street и проезжаем мимо этой больницы, а потом сворачиваем направо, и мы почти дома.
Да, конечно, узнаю, я так и думал. Так какой поезд-подкидыш, госпиталь стоит на месте, и никуда не едет. Потерпи, а если забеспокоишься, звони мне, я же рядом, в трех минутах езды. Да, конечно, я просто перепутал. Бывало, что за ночь я приезжал пару раз, днем ему было чуть легче. Беда была в том, что его показатели были так плохи, что его не могли выписать из больницы, полагая, что его здоровье может не выдержать. Они продержали его сверх всякой меры, почти десять дней, затем выписали, но с напоминанием, только станет хуже, тут же звонить в emergency.
Я перебрался к нему жить в мамину комнату. В их квартире полгода назад провели полный ремонт, который в России бы назвали европейским и даже суперевропейским, все блистало хромом, белые стены, белая мебель, но папа и замечал это, и не замечал. Не грело. И вообще этот ремонт и переезд на период ремонта во временную квартиру не добавили ему здоровья. Я проводил с ним время с вечера до утра, потом приходили помощники, и уже они следили и ухаживали за папой, а вечером опять приезжал я.
Уже в первую или вторую ночь, я проснулся от страшного грохота, рванулся к двери, распахнул ее и обалдел. Комната выглядела как после погрома, большая часть вещей и посуды лежала на полу, вокруг стояли сумки, мешки, мешочки, отчасти набитые каким-то барахлом, отчасти полупустые. Папа, что такое? Ты знаешь, я тут обнаружил, что квартира, в который мы временно остановились, полна нашими старыми вещами, в том числе такими интересными, что я решил забрать их с собой. Какими вещами, какая временная квартира, ты живешь в этой квартире почти 25 лет, ее только отремонтировали, она выглядит по-новому, но это квартира, в которой ты жил с мамой, а теперь живешь один. Куда ты собираешься везти свои же вещи, это твоя квартира, она одна, у тебя квартира, у нас квартира, куда ты ездишь в гости на воскресенье, ты это помнишь? Конечно, помню, но понимаешь…
С большим трудом я уговорил его, что надо поспать, что сейчас 3 часа ночи, нескоро заснул, разбудила нас папина помощница, пришедшая утром. Когда я рассказал о происшествии Таньке, она затянула свою песню: не надейся, ничего подобного наш сын нам не продемонстрирует, будешь куковать один или в рехабе. Ну и что – у каждого свои представления о долге, это ничего не меняет.
Я прожил в таком режиме дней десять, папа спал очень беспокойно, иногда мне приходилось ему помогать, потом я, посчитав, что он окреп, перешел на режим, когда я оставался у него на ночь не каждый день, а через день, чтобы прийти в себя.
Папа умер как раз после того дня, который я пропустил. Мы с ним разговаривали на ночь по телефону. Ничего не предвещало, а рано утром мне позвонили их того же проклятого госпиталя Newton-Wellesley, и сказали, что папе стало плохо, его привезли в госпиталь, где он и умер. Все было не совсем так, он рано утром, только начало светать, почти ночь еще, постучался в одних трусах в дверь к соседке, а когда она открыла, упал у нее на пороге и умер.
Операция оказалась тяжелой. Так как это был мой первый хирургический опыт (не считая грыжи в амбулаторных условиях), мы почему-то представляли, что все будет как у Таньки десять лет назад – изысканные интерьеры, палата на одного, меню в дорогом переплете. Ничего подобного. Хотя госпитали были примерно одного и высокого ранга. Когда я увидел палаты перед операцией, где меня переодели в этот сиротский халатик с завязками спереди, в моем мозгу возникло слово «абортарий». Я никогда не был в абортарии, но что-то вроде торопливого конвейера я представлял и именно его увидел, когда меня завели внутрь. Огромный, узкий как бы коридор казарменного типа, слева как минимум 25-30 палат, отделенных от коридора и друг от друга ситцевыми занавесками. Формально приватность соблюдена, но, если в двадцати палатах от тебя кто-то чихнет или охнет, у тебя будет ощущение, что охнули у тебя под ухом.
Точно также в режиме конвейера начались операции. Я не знаю, проводил ли операции только мой хирург или их было несколько, например, его ассистенты, тренирующиеся на кошках. Но очередь несчастных, разного возраста, комплекции и уровня интеллигентности, если скорость перемен тел в пространстве позволяла эти признаки разглядеть, двигалась живо, как очередь за рыбой в советском магазине у нас на углу Новочеркасского и Помяловского.
Я не знаю, что случилось со мной. То ли опять, как 15 лет назад ошиблись с дозировкой наркоза, перебрав на всякий случай, то ли сам наркоз вызывал во мне аллергическую реакцию. Но меня почти два дня тошнило и рвало, я не мог пошевелиться; когда увидел рядом Танькино лицо, кажется, на второй после операции день, попытался улыбнуться. Все это время я, конечно, жаловался на тошноту, странное вздутие живота, который тоже протестовал против вида и количества наркоза. И что делал обслуживающий персонал? Он предлагал мене немного поесть, подкрепиться, разбавить наркоз в крови и проносил либо фруктовое мороженное, похожее на то, что у нас продавалось за 7 копеек, либо цветное желе в стаканчиках, от которых процесс газообразования шел только веселее и энергичнее. Я уже сетовал на отсутствия идеи диеты в американской медицине, но не до такой же степени. Никакого меню в кожаном переплете, как у Таньки в ее BrighamAnd Women‘sHospital, абортарий для мужиков, хотя в табели о рангах мой госпиталь был не на много ниже.
Еще одной странной особенностью были непрерывные и странные проверки, раз в три часа, не взирая на то день сейчас или ночь, тебя тормошили, включали свет и задавали дурацкие вопросы: имя, фамилия, день рождения. То есть будили несчастного больного среди ночи, даже если он только-только задремал, и спрашивали одно и тоже. Понятно, это была проверка на вменяемость, не впал ли в кому, не слетела ли окончательно крыша, то есть действия по протоколу, но это было мучительно и утомительно, ни о каком сне речи и быть не могло.
За пару часов пребывания Таньки я немного очухался, и, хотя вокруг все выписывались и уходили, когда мой хирург, поздравивший меня с удачной операцией, сказал, что вообще-то они на второй день обычно выписывают, но, если я хочу, он может меня оставить еще, я попытался засмеяться и сказал: нет, надо уносить ноги, пока жив, день рождения в три часа ночи – это круто. Да, я понимаю, дома и стены помогают.
Ко мне был прицеплен катетер, теперь его немного переоборудовали, объяснили не столько мне, сколько Нюше, как его очищать, мыть, прикреплять, если выходишь на улицу. Это было оборудование как у космонавта, я дрожащими руками оделся с помощью Таньки и сестрички, лег на каталку, и мы поехали к выходу. Перед эти я то ли подписал бумагу, скорее, что-то сказал на словах или просто услышал рекомендацию, что не должен водить машину в течение 24 или 48 часов. Нас повезли к выходу, где мы якобы должны были ждать вызванный транспорт, а на самом деле заехали в лобби (вестибюль), заплатили за два дня простоя нашей машины, на которой я и приехал, и поковыляли в гараж. Я, конечно, ожидал, что буду в лучшем состоянии, но мой опыт говорил о том, что я могу водить машину в любой кондиции. Какая-то нервная энергия, моя друг и враг, приводила меня в чувство, и я ехал, допуская ошибок не больше, чем всегда. Каждый раз, когда я ехал отвозить папу, я перед эти выпивал, потом делал перерыв часа на два и ехал, свежий как огурчик.
После операции мне было сложнее, но я, кряхтя сел за руль, поехал по бесконечным этажам подземного гаража, сунул в пасть автомату с шлагбаумом оплаченный билет на парковку, и вырвался на свободное пространство. Танька, естественно, беспокоилась, предлагала ненужные варианты: оставить машину еще на пару дней, а потом вернуться за ней на Uber’е, но я чувствовал, что все будет в порядке, и мы добрались до дома без происшествий.
Вообще-то я ездил очень быстро, намного превышая порой скорость, но не имел ни одной аварии, и вообще ни одного штрафа за 20 лет, чем пользовался. Если меня останавливал за какое-нибудь небольшое нарушение полицейский, то он тут же запрашивал мое досье, а когда узнавал, что оно чистое, как младенец после ванночки, брал под козырек и мягко советовал быть аккуратнее. Репутация была броней. Однажды очень холодным днем я ехал к папе на своем еще Кросфайере, натянул такую огромную теплую куртку, что с трудом поместился в своем купе. На дороге к папе меня догоняет полицейский со всей богатырской симфонией звуковых и световых сигналов, требует остановится, берет права, видит, что они чисты, и начинает, типа, извиняться. Ограничение скорости было, кажется, 30 миль в час, я ехал 41 или 42, а по негласному правилу превышать на 10 лимит ограничений разрешается. Тут немного больше, но полицейский мне неожиданно говорит, что остановил меня не за скоростной режим, а ему показалось, что кто-то огромного роста украл дорогое авто и с трудом в него поместился, потому что оно чужое. Мы пошутили по поводу того, что большому парню в маленьком салоне тесно, и он, как всегда, отпустил меня с устной просьбой ездить аккуратнее. С бенефитами улыбок.
Самое забавное, что на следующий день у папы был визит в госпиталь в другом районе города, поначалу я думал поговорить с ним и перенести визит, но так как он сам этого не предложил, я промолчал. На утро я уже чувствовал себя лучше, бульон с курой, вместо мороженного и желе благотворно сказались на брюхе, вот только пристроить всю эту амуницию с катетером оказалось непросто. Дело в том, что катетер соединялся с объемной гибкой канистрой-мочеприемником, там была система трубок, но самое неприятное было то, что трубка обязательно должна проходить сначала внутри брючины, а потом поверх нее. Никакой возможности спрятать эту уродливую конструкцию под одеждой не было, толстая трубка почти в палец толщиной, выходила внизу из-за штанины, шла рядом с ней и ныряла под одежду в районе пояса. Это нужно было для соблюдения закона о сообщающихся сосудах. Шифман, привет.
Даже не помню, спросил ли папа о моем самочувствии, думаю спросил мельком (старость — это концентрация на себе), но я точно, как всегда, вел его под руку до машины и потом до госпиталя, с небольшим перерывом на парковку, когда я ставил его возле какого-нибудь столба или изгороди, чтобы было за что держаться, пока сам парковался. Мне кажется, папа даже не заметил, что на мне водружена сложная конструкция с циркуляцией, я все-также непрерывно шутил, все прошло нормально.
Я должен был использовать катетер почти десять дней, но уже на следующее утро, проснувшись очень рано, я сходил за раскладной лестницей на первый этаж, и пока Танька спала, начал вешать на стены картины, о чем мечтал все эти дни. Катетер и вся эта медицинская портупея мешали мало, мое возбуждение преодолевало остатки плохого самочувствия, и когда Танька проснулась, то обнаружила меня наверху лестницы, развешивающим картины порой на высоте 2-3 метров. Ты, конечно, сумасшедший, — сказала Танька, — но не до такой же степени. До такой, у меня были ландшафтные фотки нашего любимого Алика Сидорова, реплики картин крестного моего сына Юры Дышленко, много чего еще. Я когда впервые увидел эту гостиную, эти пространные и длинные коридоры, то сразу представил, как здесь будут выглядеть моя галерея.
О том, что операция прошло неудачно, что рак вернется уже через полгода (если он вообще уходил, а не делал вид, что, кто не спрятался, тот не виноват), что мне в результате каких-то действий или ошибок разрушили почти полностью мочеполовую систему, я узнаю постепенно, но в любой случае этот фарш уже не провернуть назад. Работа по благоустройству нашего нового дома действовала на меня благотворно, я был энергичен, иногда только поправляя на себе эту громоздкую конструкцию с катетером и мочеприемником, но он меня почти не стеснял.
Не помню, как мне сняли катетер и дали первый подгузник, нужно было начать разбираться в сортах и свойствах этих эрзац-трусов. Я был настроен оптимистично, я помнил слова моего хирурга, что у некоторых эпоха подгузников проходит через неделю-другую, меня научили упражнениям, как на счет десять напрягать и расслаблять анус, чтобы тренировать мышцы малого таза. Я был послушный пациент, и все делал исправно.
По замыслу хирурга первый раз новый тест на PSA, то есть на раковые клетки, надо было делать, кажется, месяцев через 10, но в Америке одна голова не знает, что делает другая. Естественно, мне были назначены какие-то визиты, в том числе не связанные с урологией; все любят тесты крови, мне сделали и по оплошности включили в него тест на PSA, и он показал высокий уровень раковых клеток, хотя должен был демонстрировать устойчивый ноль.
Мой хирург был очень расстроен и рассержен, что мне так рано сделали этот тест, но ничего вернуть было нельзя, сделали повторный тест, показавший тот же результат. Мне назначали встречу с радиологом и сеансы радиотерапии, к счастью, в отделении больницы в Нидаме, что было близко от дома и еще ближе от папы, к которому все равно я ездил непрерывно. Танька, памятуя, что однажды ее ангел-хранитель выпустил меня из области своего внимания, не оставляла меня не на минуту, и хотя я уже понимал, что что-то с моей операцией пошло не так, не представлял, до какого предела «это не так» распространяется.
Но то, что меня в любой очереди к врачу или в ожидании сеанса радиотерапии сопровождала моя Нюша, мне было приятно и легче на душе. Мачо, конечно, сам все решает, но без своей девочки он вообще никто, так, дешевый позер, которому публика нужна даже в процессе казни.
В апреле 2018 я сделал одну из самых удачных Танькиных фотографий. Была ранняя весна, вот как сейчас (моя первая весна без Нюши), все только начинало распускаться, обещая скоро зацвести. Это очень короткий миг, потому что в Новой Англии весны почти нет, она медленно начинается и почти сразу превращается в лето. Но тут была еще весна, мы почему-то оказались в центре Ньютона, и я сфотографировал свою девочку. Это был вообще один из первых снимков моей новой камеры, так как я буквально на днях не просто поменял камеру, а поменял систему. Продал свою зеркальную Canon 5d с объективами и аксессуарами и купил недавно вышедшую SonyA7 II, несколько объективов, в частности Zeiss 55 1.8, и на него и снял Нюшку. Мне фотография сразу понравилась, хотя я никогда не выстраиваю модель, не обременяю советами, только шутками, типа, рожу сделай поумней, улыбнись, красавица. Но это по моему опыту не имеет большого значения, потому что я снимаю большими сериями, в рамках которых лицо меняется непрерывно от улыбки до ее исчезновения, потому что человек не считает честным застывать в какой-то позе и интуитивно старается лицом разговаривать и даже спорить с фотографом. То есть я снял несколько десятков фоток Таньки в этой примерно позе, но сразу нашел и выбрал эту фотографию, как лучшую.
Дело было не в том, что она была на этой фотке миловидна, а моей красавице было уже 67-лет с гаком, и когда я повесил эту и единственную ее фотографию на стене в доме, она, как я уже упоминал, недовольно сказала: показываешь всему свету бабушку. Потому что она видела следы лет на лице, и была этим огорчена. Я это тоже видел, но меня это ни мало не смущало, я любил читать истории на лице, я же не рекламный фотограф, мне не нужно продать модель, как объект желания, а если это женщина, то лучше продается молодость.
Однако меня привлекало другое: на этой фотографии отчетливо проступала девочка, та девочка, одноклассница, Таня Юшкова, с которой я познакомился, получается, более 50 лет назад, и эта девочка была видна, и именно это грело мне душу и делало фотку ценной. Да, девочка была одета в несколько слоев разных ватных лет и периодов жизни, но все равно не исчезала, как косточка в сливе. Более того, я смотрел на нее как в зеркало, я совершенно не мог сам, посмотрев на себя, увидеть в себе мальчика-школьника, какой-то обрюзгший дядька, молодящийся и ведущий себя без приличествующей степенности. Только через год я сяду не диету Дюкана, сброшу 37 фунтов, и вернусь в приличное состояние. Более того, к моей диете Танька относилась скептически, потому что сама была гурманка, она всегда исповедовала правило, пусть мало, но только то, что хочется. А хотелось исключительно закуски, такой еды, которую надо запивать спиртным, она далеко не всегда запивала, но фарватеру закуски не изменяла. Так вот моя диета с месяцами или годами изменила и ее, из дома пропал хлеб, а как она любила итальянский хлеб, картошка, про сладкое я не говорю вообще, все калорийное пропало. И она дополнительно похудела, подчас хорошела, хотя больше превращалась в такую ухоженную даму в возрасте с обязательной прической и укладкой, и я уже не мог сделать такую ее фотку, как в апреле 2018. Но делал другие, которые покажу.
И однако эти месяцы до коронавируса, которым мы не заболели (вернее, заболели уже в самом конце), но который нас погубил, были вполне кондиционными. Каждое воскресенье или субботу я привозил папу к нам ужинать, ему нравилась как Танька готовит. То, что он буквально вчера обвинял ее в воровстве, а главное демонстрировал ненависть или сильную неприязнь, естественно не извинившись за это, как будто пропало, исчезло и растворилось. Я ездил к нему регулярно, по нескольку раз в день мы говорили по телефону, он был или казался вполне нормальным и только иногда проявлялись какие-то глюки, но совсем не страшные, на первое впечатление. Кстати, я еще раз скажу, что приступы неприязни моих родителей к Таньке не были связаны с тем, что она русская. Конечно, я не могу знать, о чем и как они обсуждали свою невестку между собой, но я просто не представляю, чтобы даже после очередного момента, когда Танька перебирала со спиртным, кто-нибудь из них сказал: выбрал бы еврейку, этой проблемы бы не было. Не представляю, вообще никогда, это при моей постоянной и порой настырной критике всего национального, в том числе еврейского. Потому что культурно мы с Танькой были православными и неверующими. Так бывает.
С папой мы ужинали, иногда смотрели кино, у нас была многолетняя подписка на kino.pub, где были почти все фильмы, а также играли в игру Rummikub. Когда-то мы играли в преферанс, но с течением лет папе стало сложно считать и держать в уме расклады, а проигрывать никому не нравится. В Rummikub папа играл тоже не очень ровно, но он сидел между мной и Танькой, и мы ему помогали, стараясь это делать незаметно, но когда папа выигрывал, Танька радовалась больше, чем когда выигрывала она. А выигрывать она очень любила. Она хорошо относилась к папе, она вообще ценила мужчин, тем более умных, каким папа был почти всю жизнь, ну а старость приходит почти ко всем.
Как-то так получилось, что папа резко сдал почти одновременно с объявлением карантина по поводу ковида. Мы еще успели с ним попасть к его терапевту и урологу, буквально накануне того, когда почти все офисы закрылись. Но мы еще успели обсудить с его PCP его жалобы на слабость, вдруг увеличившуюся, и на боли в ноге, по крайней мере, его осмотрели, даже сделали рентген и дальше уже лечили по телефону. Но он буквально за пару недель стал резко хуже ходить, будто тумблер какой-то переключили, и стал не то, чтобы беспомощным, он до последнего момента ходил, мог за собой ухаживать, совершая море ошибок, но выходить из дома один уже не решался.
Мне ковид обошелся еще дороже. Формально все службы работали, на экране компьютера или телефона появлялись врачи, обсуждавшие с тобой твои проблемы, но анализы по телефону не сдашь, и это сыграло свою роль. Одним из врачей, с кем я периодически беседовал был уролог, уролог из хорошего госпиталя, внимательно тебя выслушивал давал советы, выписывал рецепты. Но все обрушилось в тот первый момент, когда эпидемия пошла на спад, и я смог поехать к врачу на прием. У меня взяли кровь на PSA, который на следующий же день показал запущенный рак простаты. Так как ничего не предвещало, я поехал получать результаты один, хотя чаще мы всегда ездили вместе. И выйдя из госпиталя, вдруг испугался, как Танька все это воспримет? А может, просто сам испугался? Ведь вся жизнь разрушается. Я, стоя в очередь за вином в Trader Joe’s, как-то все соединив с шуткой, сказал ей о диагнозе. Понятно, что Танька была само спокойствие, она и была более всего предназначена для правильного отношения к сильным и болезненным ударам, которые как бы не замечала, продолжая быть такой как всегда. Помню, что я ей также полушутливо попенял, вот, отправила меня одного, меня твой ангел-хранитель и не уберег. Танька посмотрела на меня испытующе, и больше я один никуда не ездил.
Нам назначали консультацию с хирургом и радиологом, на которой оба изумили меня тем, что отказались давать рекомендацию лечения – ложиться на операционный стол или предпочесть радиацию – решать я должен был сам, но откуда я-то должен быть знать? Посоветовались с мужем Таниной одногруппницы, я о нем уже рассказывал, он был главным патологоанатомом Новгорода и сам полгода назад пережил такую же операцию с похожими результатами анализов. Я помню, что мне говорили, что мои опухоли разняться в основном от 3 до 4 по какой-то нумерации, но в одном месте близки к 5, это было уже плохо. Но наш знакомый рассказал, что у него тоже было между 3 и 4, операцию он перенес легко, а последствий практически никаких не было. Дали на всякий случай поносить памперс, поносил неделю, а потом убрал и забыл. Это немного напоминало спор между Паниковским и Шурой Балагановым: грабеж или кража. Похоже грабеж (то есть хирургия) одерживал вверх.
И тут мне нашли русскоговорящего восходящего светилу, его очень хвалили в русском комьюнити, и я поддался на уговоры. Формально это было второе мнение, на которое я имел право, на самом деле мне хотелось точнее понять, что же более правильно в моей ситуации, и почему они сами не хотят мне ничего рекомендовать? Хирург оказался из Петербурга, около сорока, приехал в Америку в пять лет, по-русски говорил бегло, но с чудовищным какие-то провинциально-южным акцентом. Он мне попытался объяснить, что при любом решении — операция или радиация — полное выздоровление занимает полтора года. Хотя очень часто намного меньше, у некоторых необходимость в памперсах исчезает через пару недель, максимум пару месяцев. Мне врач, скорее, понравился, чем нет, он казался откровенным, на вопрос о количестве проведенных операций, а это главный критерий профессионализма, он посмотрел на меня и сказал, что я могу сам это посмотреть на его странице в интернете, что есть врачи с бОльшим числом операцией, но это пожилые хирурги, что он давно делает эти операции, и имеет впечатляющие результаты. Я не посмотрел на Таньку, мачо не нуждается в советах, он все решает сам, но краем глаза увидел, что она кивнула, мы согласились.
Когда мы выезжали с парковки госпиталя произошел один инцидент, довольной странный. Мы выехали из госпитального гаража, я перестроился в крайне правый ряд, чтобы поворачивать на перекрестке направо на Лонгвуд авеню. Остановился на светофоре. С левой стороны к мне подъехал мотоциклист в шлеме, полностью закрывающем лицо, зачем-то оглянулся, посмотрел на меня, а потом привстал и со всей силы ударил рокерским тяжелым ботинком по моей водительской двери каблуком. Кажется, хотел ударить еще раз, но я уже открывал дверь. Он резко взял вправо, не обращая внимания на сигналы светофора, и вильнув, перед машиной на встречной, уехал налево, показав, что номера на его мотоцикле вообще отсутствовали. Я не то, что не мог его догнать, я не мог тронуться с места. Мелькнула мысль бросить машину и попытаться догнать его бегом, но он уже скрывался из виду, а бегом догнать мотоцикл – проблематично.
Что это было? Я его не подрезал, чтобы спровоцировать такую месть, я его никогда раньше не видел; но я все равно был в ярости, хотя и в недоумении; остановился за перекрёстком, посмотрел на дверь: несмотря на сильнейшей удар, железо моей трехлетней Тойоты Авалон выдержало, легкие вмятины были, но по сравнению с тем, что могло быть, ерунда. Пара сотен, не больше тысячи.
Мы надеялись, что операция будет назначена скоро. Проблема оказалась, однако, в той же эпидемии, диагноз был поставлен в мае, операция состоялась только в конце ноября. Такой большой срок был вызван тем, что из-за ковида накопилась огромная очередь, плюс до сих пор не все службы работали на полную мощность, короче – пришлось ждать полгода. Запомните эту цифру, она еще всплывает. И повторится почти буквально в случае моей Нюши.
Короче, мы продолжали жить, как раньше, папе я сначала вообще ничего не говорил, а когда сказал, он все принял спокойно, хотя по молодости был таким как бы эмоциональным, вскидывающимся, удивляющимся, но эмоции возраст потратил. Буквально за пару недель до операции менеджмент дома предложил нам, если мы хотим, переехать в большую квартиру. В полтора раза дороже, но она стоила того. Мы жили – по-русски, в двухкомнатной квартире, то есть квартире с большой гостиной и одной спальней с кладовкой, куда поместился бы Запорожец, а тут умерла милая соседка, с которой мы немного, но дружили. Она была какая-то невезучая, то падала с гамака во дворе, то спотыкалась и ломала ногу. Но очень симпатичная, аристократичная, мы не знали, что она так переносила рак; я пару раз помогал принести ей покупки из машины, пока она ковыляла следом, хотя была лет на 10-15 моложе нас. И еще тогда, года три назад, когда заносил сумки в просторную кухню, отметил, что ее квартира какая-то огромная, шикарная, сверкающая, сложно организованная. И никогда не подумал бы, что нам предстоит в ней жить. В одной только спальне было три огромных стрельчатых окна с аркой вверху, каждое окно метра два с половиной высотой.
Когда мы посмотрели ее с Танькой перед ремонтом (а здесь квартиру всегда полностью ремонтируют при смене владельца), то она была так впечатлена, что уже потом, спустя три года в больнице признается мне, что у нее шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие: ей казалось, мы не заслуживаем такую квартиру, а то, что получали ее после смерти нашей знакомой, вносило еще дополнительную ноту смуты в душе. Но она мне ничего тогда не сказала, и мы стали ждать конца ремонта. Он завершился за полторы недели до моей операции. Мы успели перевести и перенести вещи с помощью менеджмента, кое-что распаковали, разложили, но все, конечно, не успели.
Накануне операции Танька мне сказала, мельком взглянув в лицо, типа, не хочешь секса напоследок, как там и когда все вернется? Я нервничал и сказал, спасибо, нет, извини, сегодня мне трудно. Знал бы я о последствиях.
