Стоит ли идти разговаривать с Путиным либеральным писателям из числа «Лиги избирателей»? Ответ на этот вопрос дал сам Путин вместе с редактором видеоролика для бедных, который оборвал открытую часть разговора нацлидера с главредами на эффектной ноте из суровой отповеди Путина Венедиктову: «А я не шучу». Бессмысленно пытаться обыграть шулера, играя его же крапленой колодой. Это пока удалось только музыканту Юре Шевчуку, и то потому, что его бескомпромиссные вопросы оказались для Путина неожиданными и вышли очень короткими и концентрированными. Попытка разговаривать с Путиным вальяжно под кагэбэшную камеру, которая показывает то, что хочет хозяин, и ровно столько, сколько ему это выгодно, обречена на провал.
Или надо трендеть непрерывно что-то вроде «Вы – сурковская пропаганда», или «Как кто убил? Вы, сударь, и убили-с». Либо, будьте уверены, из длинной беседы настригут ровно столько ваших ляпов, сколько вы допустите (а без ляпов живого разговора не бывает). Все остальное ваше умничанье окажется за кадром.
Что общего между сервильным Фадеевым, трусливым Кулистиковым, осторожным Ремчуковым или неповоротливым Венедиктовым? Они не смогли сохранить лицо, задавая свои вопросы опытному резонеру В.В. Путину. Понятно, что у каждого была своя задача: у Фадеева и Кулистикова – лизнуть Путина так, чтобы это было не очень заметно окружающим и сошло бы за уважительное вопрошание. У Ремчукова – обычная для него осторожность, желание сказать дозированную правду, но в такой обтекаемой упакованной форме, что эта правда – либо оказывается несущественной, либо не вполне понятной аудитории. То есть тем, кто Ремчукова знает, ясен его вопрос о справедливом российском суде – когда, мол, наконец? Но без уточнения, что вы-то, батенька, с вашими присными, и есть главное препятствие на пути становления независимого правосудия, вопрос позволил Путину тут же, обыграв оппонента, очутиться вместе с ним на одной стороне. Мол, и Ремчуков за честный суд, и Путин туда же. А вот то, что именно нечестный суд, прежде всего, и позволяет оставаться у власти жуликам и ворам из путинской команды, это ушло в песок. Снова в минусе Ремчуков.
Но обиднее всего провал Венедиктова. Или Мукусьев не научил его беречь эфирное время (зачем эти вальяжные и пустые рассуждения про вопросы образования – с человеком, укравшим у страны свободу, можно обсудить и что-то более существенное, если только не хотеть легитимировать автократа, специально говоря с ним на нейтральные темы). Или у него приступ ремчуковской болезни – желания усидеть на двух стульях: честного рассудительного человека, при этом удивительно комфортного для любой власти, по причине того, что готов всегда и о чем угодно рассуждать, только не о веревке в доме повешенного.
Увы, Путин вместе с редакторами ролика переиграли всех, кто оказался под рукой. Понятно, что переиграют всегда, пока ножницы цензора у них в кармане – потому и зовут на протокольные мероприятия, чтобы использовать любого, стреноженного протоколом, в целях пропаганды широты взглядов нацлидера. Потому и обращаются к вежливым литераторам, справедливо надеясь, что те не будут с места в карьер лепить правду-матку в лицо, а окружат свои оппозиционные интеллектуальные речи вежливыми церемониальными узорами, которые-то и пойдут в дело.
И это при том, что Путин, отвечая на вопросы главредов, несколько раз подставился очень неосторожно, в том числе, когда рассуждал о том, что народ наш российский не верит лживой приватизации, которая была осуществлена путем обмена места у власти на так называемую общенародную собственность. Путин исполнил арию в духе держи вора. Мол, они использовали свое близкое к власти положение, из чего следует, что я – не они. Ведь если я говорю о них так нелицеприятно, значит, я другой. Они – воры, я – честный Робин Гуд, справедливый экспроприатор. Но в том-то и дело, что ты первый среди прочих. Дело даже не в том, сколько на самом деле у тебя запрятанных подпол разными Гунворами миллиардов, а в том, что ты получил власть ровно в соответствии с той же формулой, с какой бывшие кагэбэшники и комсомольцы конвертировали административную властью в финансовую. Ты точно так же использовал свое положение близкого к телу царя постельничего, чтобы получить то, что должен был получить только благодаря честным выборам. А их не было, поэтому первое, что ты начал делать, захватив власть как незаконный преемник, — это зачищать информационное поле, уничтожать свободу СМИ, делать суды еще более гибкими и покорными, дабы правда больше не резала никому глаза, благо пресловутые ножницы цензора всегда были именно у тебя в руках.
Иначе говоря, разговор небожителя с вежливыми, покладистыми и усталыми от жизни главредами доказал, что Путин на протяжении всей своей политической карьеры делает одно и то же: усмиряет диких мустангов, вместо которых ему подбирают давно объезженных, сытых и немолодых лощадей. Никакого Путина 2.0 не будет и быть не может, а человеку с серьезной репутацией не гоже выступать в виде дурака в польском преферансе – играть-то все равно не дадут. Да и большой ли толк с ворами обсуждать Уголовный кодекс?

Ежедневный журнал

Можно, конечно говорить, что митинг на Поклонной — фальшивый. Что без привозных и заказных, без тех, кто пришел из-под палки или за маленькую денежку, по численности это было не намного больше, чем у несчастного обиженного Борового с Новодворской. Что на сцене даже в двадцатиградусный мороз от психопатических личностей было тесно и душно, как будто напихали в одну мансарду пятнадцать Раскольниковых и двадцать два человека из подполья. Что даже сквозь телевизионную трансляцию от этого сборища с его квасной ксенофобией и горячечно-болезненным патриотизмом так шибало потным совком, словно опять судили Солженицына или Синявского с Даниэлем, и все, кто не читал, но знает и скажет, были там. Короче, сто раз можно повторить, что это было сборище быдла или анчоусов, митинг рабов против митинга свободных людей на Болотной, но не узнать этих людей и не признать в них помноженного на обстоятельства путинской России вечного российско-советского обывателя, главного субъекта российской истории, невозможно.
Именно этот субъект медленно запрягает и быстро и глупо ездит. Именно он долготерпелив до кровавых мозолей души. Именно ему мы обязаны тем, что называется последствиями татаро-монгольского ига и всеми многовековыми ошибками дома Романовых, потому что никогда ничего не требовал, а только ждал. Именно этот субъект затоптал солдатскими сапожищами февральскую революцию и совершил октябрьскую. Он с обеих сторон Гражданской войны резал и вешал политических оппонентов. Он рукоплескал Сталину, разоблачавшему и уничтожавшему врагов народа. Да и с удовольствием работал надзирателем, следователем и палачом. Он, он без оглядки бежал от наступающих гитлеровских войск в сорок первом и брал Берлин в сорок пятом. Он был вечным одобрямсом при брежневском застое. И первый испугался социальной конкуренции при Ельцине и попер в обратную сторону, к родным красно-коричневым. Ему на миру и смерть красна, а оставшись перед миром один на один — он трус и конформист, каких свет не видывал. Короче, это и есть наш замечательней, описанный в стихах, былинах и романах простой русский народ, который за века так мало поменялся, что его формула не выдавливаемого ни по капле, ни как иначе раба всем, в том числе ему, хорошо известна.
Но что делать-то? Можно не договариваться с Путиным, хоть он плоть от плоти и кровь от крови человек душной русской толпы. Можно бороться с «партией жуликов и воров», можно корить русское чиновничье семя, испоганившее собой всю русскую историю. Можно не соглашаться со всеми кривыми последствиями существования этого вечного социального аутсайдера, боящегося социальной конкуренции как войны на истребление, но отменить тот факт, что этот аутсайдер есть непременное большинство и оно практически не меняется в своих фундаментальных характеристиках, невозможно.
Митинг на Болотной в очередной раз показал, что число тех, кому мало хлеба и хочется на сытый желудок свободы, выросло до критического состояния. Но митинг на Поклонной не менее отчетливо демонстрирует пределы этой свободы, определяемые количеством людей, для которых патернализм является синонимом справедливости. Да, пришли туда ради галочки, да, бежали обратно, как только стало возможно, да, представляют собой слабую бюджетную и лукавую мелкочиновную Россию с ее бесправными учителями и прочим интеллигентским плебсом. Плюс парочка крикливо-хамоватых слесарей, тоскующих по временам псевдопролетарской гегемонии. Да, эти люди ненавидят успех и боятся всех, кто его достиг. Но без согласия этой толпы на то, что социальная конкуренция — это норма, никакого будущего у Болотной не будет.
Поклонная неожиданно показала, что митинги на Болотной — это раскаты очередной буржуазной революции, которая несколько раз занималась на просторах России, но каждый раз гасла, как костер под дождем в мокром лесу. Увы, пролетарская отрыжка все еще сильнее интеллигентской отчетливости. Не хочет слабая, лукавая, беспомощная Россия буржуазного строя. А рабоче-крестьянская закваска нашего общества — такое болото, что оно способно утянуть на дно тысячу воздушных и прекраснодушных Болотных. Не на Путина идет волна и жажда свободы и социально-политической нормы, а на субъекта русской истории, российского обывателя, которому свобода выборов до лампочки, а патернализм мил и пригож, так как освобождает его от необходимости меняться. И этот обыватель — та скала, о которую разбились многие прекраснодушные порывы на протяжении многих веков нашего совместного существования.
Мы живем в одной стране, но у нас два народа. И между ними пропасть из страха, самого сильного и опасного страха, и социального недоверия. Пролетарская, провинциальная, бюджетная Россия ненавидит и не доверяет российской городской интеллигенции и в гробу видит всех этих умников в очках с непонятной речью и противно-трусливой вежливостью. Она ненавидит их и боится как заокеанских пиндосов, как шакалов у заморских посольств, как главных врагов всей своей жизни. Это страх конкуренции, которая изначально проиграна, потому что разным был первоначальный социальный капитал, потому что вся эта противная интеллигентность передается, понятное дело, по наследству, а наследство у всех нас разное.
И те, кто должен стартовать с низкого социального старта, не могут полюбить тех, за кого стартовали предки, получавшие образование еще в дореволюционных гимназиях, и потом только умножали и умножали социальный капитал от поколения к поколению. Этот страх реален и даже оправдан, он, на самом деле, только усиливается обстоятельствами жизни в путинской России, потому что социальные лифты открыты либо подлецам, либо тем, кто уже имеет за душой то, что имеют одни и никогда не приснится другим. Но когда бюджетной России надо выбирать между чиновнической вороватой сворой пропутинского начальства и теми, кто сделал себя сам с помощью дедушек и бабушек, она выбирает погрязшее в коррупции начальство. Потому что начальство с ними готово делиться наворованным, а интеллигенция, креативный класс, рассерженные горожане — самодостаточны, и ничем не могут помочь социальным аутсайдерам.
Понятно, что это не совсем так. Что равные правила для всех рано или поздно способны повысить уровень социального аутсайдерства до приемлемого уровня, но затушевать, уменьшить социальное неравенство неспособны. Поэтому практически все системные партии — левые, поэтому ленивой бюджетной России хочется все отнять и поделить и начать песню сначала.
То, что обрадовало пришедших в первый раз на Болотную — обилие хороших интеллигентных лиц — есть в некотором смысле приговор. Революция на Болотной социально маркирована, и без поддержки Поклонной она невозможна. Это как мышцы без скелета, или кожа без тела.
И мне вспомнилось давнее, 1978 года, прогностическое стихотворение Вити Кривулина:
когда придет пора менять названья
центральных площадей
и воздуха единственное знамя
живыми складками пойдет –
какие люди явятся тогда?
какое облако людей?
какой народ?
когда оно придет – какое выраженье
отпечатлеется на всех
спешащих кашляющих кутающих шею
опаздывающих ко звонку?
подъем воды? переворот правленья?
но общий неподъемный грех
как новоспущенный корабль
скрежещет днищем по песку.
Угадал Витя, угадал…

Ежедневный журнал

Я и раньше писал о Лимонове и Ерофееве. И то, что они особым образом отметились на прошедшей неделе, меня не удивило. При разнице общественных позиций, они во многом похожи. Оба – самовлюбленные нарциссы: говорить (вспомним Розанова) готовы обо всем, но с истинным сокрушительным наслаждением только о себе. При этом оба – настоящие писатели, вписавшие себя в историю русской литературы XX века. И похожим образом. Оба играли с мерзостью, прогностически осознав ее основным элементом поэтики постмодерна. Причем эту мерзость не дистанцировали от себя, а включали в авторскую позицию, заставляя читателя ощущать мерзким не только героя, но и его автора.
После октябрьского путча 1993-го, когда Лимонов предлагал «кинуть лимонку в интеллигенцию», я написал о нем: «Есть в Лимонове своеобразный талант — всегда быть антифлюгером. Или флюгером наоборот — флюгером, указывающим на меньшинство. Все — по ветру, он — против шерсти. Когда все за коммунистов, то он — диссидент; все вокруг богатые — он, не скрывая зависти, — за бедных; русский писатель традиционно благороден — он уверяет, что готов подставить задницу любому негру, только заплати; русская литература «самая духовная» — вот вам моя мерзкая плоть. А если все за демократов, то он, конечно, за гэкачепистов. Потому что всегда точно находил правило, чтобы стать из него исключением».
В этом смысле Лимонов не изменился. Он остался антифлюгером, и это — общественно важная позиция. Более того, самая последняя эпоха – Путина-Медведева – оказалась и самой плодотворной. Последние три года Лимонов работал Прометеем – сберегал огонь общественного протеста, и дождался, когда пламя разгорелось до состояния маленького костра, что без сомнения его заслуга. А то, что он не вписался в мейнстрим протеста, вроде бы неожиданно оказался на обочине и страшно на этой обиделся, — лишь продолжение его миссии антифлюгера. Ничего не поделаешь, как только возникает мощное течение, Лимонов начинает плыть против. Именно поэтому он назвал участников протеста на Болотной и Сахарова буржуазной гопотой, ликующей буржуазной ордой вождей, заносчивыми социальными расистами. И только на первый взгляд кажется, что писателя подвел язык, и он не нашел точное слово, став на минуточку Кургиняном с пеной у рта. Действительно, буржуазным можно назвать (да и то, как бы на вырост) только часть принимающих участие в протестных акциях, потому что в соседних колоннах идут вполне даже лимоновские на вид ребята, и близкие к ним левые, да и не менее близкие к идеологии национал-большевизма националисты. Но и их гопотой можно назвать, только если ты долго готовил праздник свободы, а на само празднование тебя позвать забыли, и ты так обиделся, что забыл русский язык.
Так, оно и есть. Ихлов справедливо отмечает, что для имперца и государственника Лимонова сегодня ближе Поклонная, которой вот только никакой свободы, в том числе свободы выборов, не надо. А те, кому нужна свобода, с брезгливостью указывают на стилистическое и логическое несообразие – буржуазная гопота, и готовы забыть то, чем протестное движение обязано вчерашнему Лимонову в первую очередь. Но у антифлюгера своя судьба – и больше всего эта судьба похожа на неминуемое поражение. По крайней мере, если он будет честен с собой.
Немного другая история с Витей Ерофеевым. О его сборнике «Цветы зла» я писал: «Перефразируя известные слова Набокова о русской литературе, можно сказать, что вы ничего не поймете в проекте Ерофеева, если не будете иметь в виду, что инструмент, которым он пользуется, имеет прицел не «по центру», а «под яблочко», то есть у его орудий кривые дула и они стреляют совсем не по тем объектам, которые выставлены в качестве мишеней». И еще: «…герои Ерофеева — иронические версии “маленького человека” и “человека из подполья”, но и сам автор выступает в роли “маленького человека”, под которого стилизует свою роль повествователь, почти неотличимый от своих героев. Автор столь же монструозен, как и его персонажи, потому что не желает делиться властью даже со своими героями».
Ерофеев – очень амбициозный человек. Но при этом, в соответствии с возрастом и общественным положением, занимает вполне охранительную позицию (только бы не было революции), которую и транслирует в своем интервью в газете «Не Дай Бог». Можно ли сказать, что это интервью мерзкое? Не совсем. Оно мерзкое от контекста, от соседства с мерзким Мамонтовым (власть не должна путаться, потакать то дешевым снобам, то густопсовым популистам, не имеет права, задрав штаны, следовать модным поветриям), с сервильным Шевченко (Люди не дураки, их не обманешь. Они, может, не лезут в политику, не бегут на площадь, как жирные караси, прикормленные вокруг бюрократии, силовиков и олигархов. Но если эти караси разрушат страну, разрушат власть, люди поднимутся и вышвырнут их из страны), с трусливым Радзиховским (митинги — шоу, а организаторы — полный отстой. Такой же, как думаки. Но ходить все равно прикольно — модно, безопасно, приятно). Понимал ли Витя, что ставит свою репутацию под удар? Прекрасно понимал. Но немного обиделся, что ему не дали выступить на Болотной, и решил напомнить о себе – мол, не боитесь потерять такого бойца? Амбиции – самый острый крючок (помимо денег), на который власть сможет ловить несогласных.
Лимонов и Ерофеев – антагонисты. Радикал и консерватор, бедный и богатый, левый и правый, оголтело антибуржуазный и кропотливо буржуазный, они только при советской власти сблизились, представляя собой спорное стилистическое единство эстетического протеста. Но их поляризация есть опосредованное свидетельство усложнения российского социального пространства. Сложность в данном смысле – синоним богатства. Я не готов пропеть осанну появлению реального центра, потому что не знаю, чем всем кончится. Дело не в героизме, дело в стойкости. Сегодня власть будет стараться купить всех, кого можно (грубо говоря, Ерофеева, Радзиховского и иже с ними), в надежде, что либеральный протест облетит как старая новогодняя елка, и на месте останется груда пожелтевших иголок с поседевшим Лимоновым во главе. Лимонову, как стойкому оловянному солдатику, деваться некуда, его не подвинуть обстоятельствам, куда будет дрейфовать обобщенный Ерофеев – это вопрос. Конформизм – самая страшная русская болезнь. Покупки уже начались. Кто останется в деле, мы увидим в самом скором времени.