Оригинал текста

Ситуация с увольнением главного редактора «Медузы» после обвинений в харассменте, поведение руководства издания и реакция на него российского общества симптоматичны. Недоброжелательная критика (вроде главреда RT Маргариты Симонян, да и других, не скрывающих злорадства от того, что издание, позиционирующееся как оппозиционное, попало впросак) делает акцент на «двойных стандартах»: пока в харассменте обвиняют идеологически чужих, в голосе звучит медь осуждения, когда дело доходит до своих, в игру вступают соображения целесообразности (жалко терять ценного сотрудника) и продвинутое понимание. С кем не бывает. Первый раз не пидорас.

Что здесь сказать: двойные стандарты в той или иной степени свойственны всем, хотя бы потому, что себя или своих мы лучше понимаем, и легко присоединяем контекст, объясняющий любой (в том числе предосудительный) поступок. С чужим и чуждым это сделать, безусловно, труднее.

Но куда показательней реакция либерального сообщества. Тут две группы голосов: одна находится в области западного толкования харассмента, как проявления мужского доминирования, с которым – в рамках женской эмансипации – западное общество пытается бороться. В том время как другая (подчеркну еще раз: вполне себе либеральная, по крайней мере, по отношению к путинскому режиму) транслирует скепсис по поводу попыток перенести практику противостояния харассменту (и вообще к политике толерантности) в наши палестины. Как, впрочем, и к самой толерантности, которую сравнивают либо с борьбой комсомола в позднем совке за нравственность советской молодежи. Либо, соглашаясь, что вообще-то борьба за женское равноправие (как и вообще равноправие различных меньшинств) как бы осмысленна, но явно приобрела характер кампанейщины и является инструментом, позволяющим сводить счеты с оппонентами.

Хотя отрицать то, что любые веянья, обретшие популярность, несомненно, могут использоваться как козырь в карьерной игре, глупо, сама ситуация, когда российские либералы, ориентирующиеся на западные ценности, устанавливают буйки на границе: до буйка – скажем, пока западные СМИ или правозащитные организации осуждают Путина и его присных – мне это вполне понятно и приятно, но дальше, где это вступает в противоречие с моими собственными жизненными стратегиями и ориентирами, я резервирую за собой право на особое мнение и несогласие.

Конечно, это возможно. Но стоит задаться вопросом: а какой области принадлежит сама тенденция борьбы за права меньшинств, где одной из струек (а может, центральным потоком, даже локомотивом) стала борьба за женское равноправие в одежде толерантности и противостояния харассменту? Те из российских либералов, а их внушительная часть, кто демонстрирует по разным соображениям скепсис в интерпретации этой тенденции, часто говорят о лицемерии. То есть переносят толерантность как тренд в область групповой морали. Мол, та или иная группа присвоила себе право определять, что, собственного говоря, морально, а что нет, и таким образом продвигает свои интересы.

Кстати, вопрос морали очень часто выступает в качестве объясняющего мотива, когда те или иные наблюдатели сравнивают путинскую Россию и неоновый Запад. Скажем, вполне в других случаях внятный Алексашенко объясняет, почему в Америке или Финляндии уровень коррупции заметно ниже, чем у Путина, и упоминает мораль. Красть стыдно. Тем более, если заходит разговор о том, что жены обеспеченных россиян стремятся уехать на сносях в Штаты в рамках родильного туризма. И, помимо естественного желания получить для своего ребенка американское гражданство, отнять которое пытается Трамп, звучит и такой аргумент: это еще и намного более комфортно, американский медицинский персонал лучше и доброжелательнее ухаживает за пациентами. А почему, подает мяч журналист на ногу эксперту, прекрасно зная, что он ответит, — потому что мораль у них другая.

Казалось бы, очень удобно в очередной раз уколоть путинский режим, который в рамках своих патриотических и имперских игр обрушил общественную мораль, да и что здесь, собственно говоря, можно возразить.

В общем-то, ничего, кроме того, что измерять уровень нравственности проблематично. Только по последствиям, но как мотивировочный механизм – это система в достаточной степени образная: метафорическая шкала. Не сама нравственность (тоже, на самом деле имеющая исторические и групповые измерения), а ее количественная, оценочная фиксация.

Кажется простым делом обвинить оппонента в аморальности, но он с головокружительной легкостью подставит свою ракетку, и мяч с теми же обвинениями вернется на ваше поле. Одни упрекают в безнравственности уличенных в харассменте, другие упрекают примерено в том же тех, кто упрекает, добавляя сомнения в искренности (ждала, видите ли, 30 лет, чтобы рассказать о домогательствах пьяного школьника к бухой соученице). И нельзя не отметить, что нравственная подоплека очень удобна, так как позволяет играть вот такими бесформенными снежными глыбами, которые разлетаются на мелкие комки при любом соприкосновении.

Однако если вынести нравственную оценка за скобки, то внутри останется куда более простая и отчетливая модель социальных правил. Что такое идея борьбы за права меньшинств, в том числе с помощью приемов толерантности и противостояния мужскому шовинизму, — это набор правил. У американского либерального сообщества есть продвигаемая им система норм и правил, которые перпендикулярны набору социальных норм и правил консерваторов, в том числе президента Трампа. Мы сразу уходим от обвинений Трампа в безнравственности (хотя и очень хочется), а сухо говорим, что его нормы и правила контрастны нормам и правилам прогрессивных либералов. Не лучше или хуже, эти оценки мы тоже готовы вынести за скобки, а просто другие. И тогда политическая борьба (в которой, конечно, есть и личные карьерные, и меркантильные интересы) есть борьба за доминирование одних социальных правил над другими. 

А если так, то появляется возможность иначе взглянуть на позиционирование тех критиков идеи харассмента из числа российских либералов, которые упрекают сторонников политики толерантности в лицемерии и повторении практик ленинского комсомола в период застоя. Оставаясь вполне себе либералами на российской сцене, пока они критикуют Кремль, в рамках дистанцирования от политики толерантности американских либералов они оказываются (в условиях американской дихотомии либералы-консерваторы) именно консерваторами.

Те, кто имеет опыт работы в американских университетах, прекрасно знают этот феномен: приезжает, скажем, по гранту российский либерал, начинает нащупывать контуры совпадения и различия интересов, и подчас с неприятным изумлением понимает, что его, такого современного и образованного, чаще всего идентифицируют именно как консерватора, ретрограда, шовиниста, типа: все вы русские — медведи. В лицо не обязательно скажут, но дадут возможность осознать.

И это хорошо еще по гранту, в роли гостя из Нигерии в снегах, можно и перетерпеть, а вот если подольше, то выяснится, что групповые нормы — куда более строгие, чем, скажем, те же нравственные или политические. Это в России либеральность – что-то аморфное и слабое, типа потворство нарушениям устава караульной службы. Современный либерализм отстаивает свое понимание свободы и прав меньшинств с жесткостью и непреклонностью, трудно с чем-либо сравнимой. И нет никаких скидок, не знаю, на экзотику, на художественность натуры, на страсть к рискованным шуткам, эпатажу и троллингу, столь распространенным среди российской интеллигенции. И нет нелиберальных частных университетов, и нет в них места для консерваторов. А предупредительность тех же медиков и всеобщая вежливость – не столько проявление морали, сколько боязнь нарушить правила, которые пусть и не всегда писанные, но обязательные к исполнению.

А как же свобода слова и мнений, завопит тот, кто, как выяснилось, либерал только для внутреннего употребления, а консерватор снаружи? Так свобода мнений она в политическом пространстве, хочешь, иди голосовать за Обаму или Берни Сандерса, хочешь — за Трампа. А вот люфт в групповом пространстве совсем небольшой. Это в России – все, кто против Путина, либералы. А тут проще, один раз сказал о засилье геев, глупых бабах или не желающих работать черных на букву «н», и больше не позовут, а придешь сам, найдешь дверь закрытой на вечный замок. А вы говорите правила, социальные нормы. Медуза Горгона.

Оригинал текста

Так ли уж мы отличаемся от наших оппонентов (и даже врагов, если предположить, что они у нас есть)? Возможно ли взять тех, кого мы более других не любим, не принимаем, осуждаем, и найти невидимое с первого взгляда сходство с нами?

А оно есть. Вот ненавистные для многих российские олигархи, выросшие из анекдотического образа нового русского и старого комсомола, но уже с респектабельным макияжем, который придают им их миллионы. Что, кроме поддержки Путина и его режима, нам в них не нравится? Помимо зависти, само собой. А то, что они рабы, которые никак не могут насытиться. Засовывают в свой жадный скользкий рот яхты и футбольные команды, дворцы и падких на блестящее сорок с ногами от шеи. Ведут себя так, как будто только вчера разбогатели, а завтра — неминуемая экспроприация, и надо успеть порадоваться жизни, что вот-вот кончится.

Кто ещё нам отвратителен, как руки брадобрея? Возможно, республиканцы-консерваторы, отстаивающие свои вполне мракобесные ценности легального национализма и в том числе право без разумных ограничений покупать оружейные арсеналы, как будто завтра к их домам потянутся мобильные группы вооруженных «калашниковыми» Петровых и Бошировых под руководством повара Путина, и от этого ЧВК Вагнера они будут отстреливаться словно Ворошилов, защищавший жену-еврейку. А наша душа – и есть жена-еврейка.

Мне один приятель рассказывал, что в автосалонах Среднего Запада при покупке машины предлагают на выбор бонус: скидку, скажем, какую-нибудь фичу, типа подогрева зеркал, или очередной кольт или полуавтоматическую винтовку (правда, уже с доплатой). И большинство берет не подогрев зеркал или жопы, а ещё один пистолет или винтовку, хотя и того, что есть, достаточно, чтобы штурмовать Зимний снежной ночью сурового ноября.

Казалось бы, такие же ненасытные кретины, как и их русские оппоненты-коллеги, только насытиться они не могут разным, а сама природа — прорва — похожа.

Я могу ещё много по этому поводу разводить турусы, но пришла пора вывести на чистую воду себя. Я в определённом смысле похож на этих смешных и нелепых субъектов, причём сам столь же нелеп. Только в другом.

Мой голод я бы назвал страх страха. Дальше пойдут оправдания, но не давайте сбить себя с толку. Так получилось, что мое дворовое детство было трудным, так как жил я в ленинградских новостройках на Малой Охте, а мои легкомысленные родители не посчитали нужным устроить меня в приличную школу, каковых в двух трамвайных остановках, у Смольного, было несколько. И ходил я в гопницкую школу во дворе, где меня, как маленького еврейского мальчика из интеллигентной семьи, били и унижали, вернее, сначала унижали, а потом били, особенно, когда я стал входить в подростковый возраст.

Я сегодня почитаю это продолжительное испытание за, возможно, главную жизненную удачу. Пригов мне говорил, что его главная удача, что он родился в Москве, а моя главная удача, что я детство провел в полубандитском микрорайоне Малой Охты. И никто защитить меня не мог. Именно это противостояние дворовому большинству закалило (если это можно так назвать) мой характер и выковало из меня вполне отчаянного молодца, которому и чужая голова – полушка, и своя — копейка. Более того — дворовые испытания заставили меня с подросткового возраста заниматься различными видами единоборств, после восьмого класса я, правда, вырос на 18 сантиметров, маленький еврейский мальчик остался в прошлом, а скоро превратился в бугая, который под вполне интеллигентной внешностью (если только она кажется кому-то интеллигентной) скрывал неожиданные для этой внешности возможности. Бывает.

Но я о сопутствующем этому обстоятельству эффекте. Я занимался гимнастикой, самбо, боксом, долгие годы культуризмом, потом запрещённым в совке каратэ и не жалел тратить на тренировки в потном спортзале часы жизни. И мысль остановиться не приходила мне в голову. По большому счету я готовился к тем сражениям, которые были проиграны мной в прошлом. Но ведь это было когда-то, я же годы спустя продолжал примиряться к смертельному бою, хотя с восемнадцатилетнего возраста уже никому не приходило в голову проверять меня на слабо, но страх страха сильнее. 

Это совсем не означает, что я акцентированно брутален (или был таковым) и веду себя как жлоб. Я кропотливо вежлив, и, как мне кажется, никогда не использовал свои физические преимущества в виде козыря. Напротив, насколько возможно скрывал их. Тем более что усвоил два главных правила перехода качества в количество, то есть противостояния в его физическую фазу. Первое бесконечно повторял мой первый тренер по кекусинкаю: до последнего избегайте драки, но если уже ввязались, то никогда не бейте вполсилы. Поэтому я, как самой очевидной пошлости избегал тени аргумента, мол, поговори у меня еще, трепло семиструнное, и я тебе глаз на жопу натяну. Тем более что появилось другое измерение прежнего страха: убить ненароком человека, просто один раз его ударив; и этот страх возрастал вместе с потерей той тонкой настройки удара, которая естественным образом теряется быстрее, чем сила при отсутствии регулярных тренировок.

И здесь надо упомянуть о втором виде страха, который подтолкнул меня к занятию суровыми единоборствами: я всю жизнь готовился к аресту и посадке. Я ненавидел советскую власть тем больше, чем меньше встречал это в окружении своих родителей, людей осторожных и вполне по-интеллигентски советских. Я не помню никакого прозрения, я сухо (с влажными прожилками) ненавидел совок с того же подросткового возраста, когда был записан во все библиотеки, мне доступные, и с юношеским максимализмом презирал всех сотрудничающих с совком. И не скрывал этого, точнее, если и скрывал, то только под манерами обыкновенного вежливого вьюноши, которому правила поведения запрещают самоутверждаться за счет собеседника, и максимально скрывать потребность этого самоутверждения.

Но окружающим нетрудно было обнаружить мои убеждения, и я не сомневался, что рано или поздно попаду в лагерь. А раз так, то готовился к этому. То есть мои занятия в спортзале были, как двуликий Янус, обращены к прошлому и будущему: я готовился к тем дворовым дракам, где меня, маленького интеллигентного мальчика с гонором, не подкрепленным физическими кондициями, пиздили полублатные из окрестных домов. И, одновременно, к тем не радужным перспективам, которые открывались на фоне практически сплошного конформизма моего окружения.
Кстати, совершенно необязательно, что физическая сила помогает выжить в замкнутом мужском пространстве. Советская тюрьма легко ломала и куда более брутальных мачо. Духовная стойкость всегда и почти везде весомее. Плюс та координированная к социуму уместность, которая вполне могла меня подвести. Сеня Рогинский рассказывал мне, как буквально в первые недели пребывания в лагере стал свидетелем того, как на верхних нарах опускали парнишку, ребенка, фактически, и правила поведения диктовали невозмутимость, вмешательство бы было жестоко наказано. И я, как и все мы, тут же перелицевал эту ситуацию на себя, и поежился – хватило бы у меня выдержки, или страх страха сыграл бы со мной дурную шутку?

Не знаю, по идее, такие как я, должны погибать раньше, я и не настраивался на долгую жизнь, я приготовился умереть в седьмом классе, но показали мне дверь в цугундер в самый последний момент: на второй день съезда, на котором Горбачев объявил перестройку, мне зачитали предупреждение, дополненное словами, что моя деятельность рассматривается как антисоветская (и поверьте, у нас вполне достаточно материалов для того чтобы убедить в этом суд). Но я отказался подписывать это предупреждение не потому, что знал, как все будет дальше, что мои следователи будут помощниками у Собчака и прорабами перестройки, а потому что читал книжку «Как быть свидетелем» Альбрехта, да и слушал его советы несколько раз во время встреч в Питере. Да и западло бояться, ага? Но более всего мне было жалко того дополнительного измерения самообмана, в котором я с кайфом пребывал всю жизнь и который позволял задешево смотреть на всех сверху вниз. 

Именно это тщательно лелеемое в себе высокомерие (плюс преувеличенное представление о своей защищенности) заставляло меня вписываться в непрекращающееся число скандалов. Типа, тушить сигареты хулиганам, закуривающим в метро. Думаю, не раз я проходил мимо своей судьбы, успевая разминуться буквально в дверях. Помню, в 1992 уезжаем мы из Усть-Нарвы, и уже в Ивангороде на заправке попадаем на бандитскую разборку, которую я увидел первый раз не на экране. Какие-то братки на хороших машинах ворвались на бензоколонку и начали битами крушить оборудование и попавший под руку персонал. Я, естественно, вышел и попер прямо в гущу, так как у меня в груди клокотало, а жене и в голову никогда не приходило меня останавливать. Иду я к самому большому амбалу, тот оборачивается к разыгрывающему партию шпунтику в бейсболке и спрашивает: а этот что за хер с горы? Нет, это фрайер глупый, он не при делах, поехали. А ведь мог и подумать, в машине жена, малолетний сын и собака.

Понятно, что в Америке сила как аргумент – это привилегия социальных низов. Хотя бы потому, что просто так в Америке подраться проблематично: почти наверняка будет вызвана полиция, а возможно, дело дойдет до суда, что означает: прощай, карьера навсегда. Драки в баре остались только в Голливуде или в гетто, где свои законы. Один мой знакомый, раздосадованный на свою американскую жизнь, вышел как-то на проезжую часть и пошел против движения. Все машины остановились, никто не вышел, никто не сказал ни слова. Никто не покрутил у виска, не сделал замечания. Агрессивность (тем более с физическим уклоном) – это то, что давно вытеснено в сферу маргинального. Боксом и прочей борьбой занимаются, в основном, дети из пролетарских семей в черных или латиноамериканских кварталах. Да, и пистолет, который всегда может быть вынут из широких штанин, — веский довод, чтобы фильтровать базар.

Так что Америке все мои навыки нанесений ущерба руками излишни. И моя русская готовность к бою днем и ночью быстро покрылась паутиной в углу, в котором складируются ненужные в Новом свете российские преимущества. Huge guy, с остаточным уважением говорят мне медсестры, делая укол перед колоноскопией.

Однако именно потому, что в реальной жизни (офлайн) никому давно не приходило в голову разговаривать со мной невежливо, мне доставляет определенное удовольствие, когда мне сегодня хамят в интернете на удаленном безопасном доступе. Точнее испытываю сложные, но не лишенные ощущения новизны чувства. И никогда не скажу (хотя иногда тянет), а ведь глядя в глаза ты бы такое не повторил, правда?

Тем более что прекрасно помню о втором правиле лагерного опыта (а этот лагерный опыт у нас второй Пушкин), который стал для меня непререкаемым: никогда не угрожай, делай. Тем более через океан.

Я не помню, когда у меня прошел страх тюрьмы, думаю, не прошел, каждый раз, когда приезжаю в Россию, в голове включается контрольная лампочка: возможно все. Будь готов – всегда готов. Да и когда уезжаю, лампочка не гаснет. По меньшей мере, мигает, подмигивает, напоминая о себе.

Но я ведь, собственно говоря, о том, как мы похожи на тех, кого ненавидим и презираем. Я-то уж точно. Так что особо задирать нос нет резона. 

Один за самых жестоких и впечатляющих фильмов про Рождество — The Proposition (Предложение) 2005 года по сценарию Ника Кейва. Русскому зрителю этот фильм может быть интересен ещё тем, что в нем обилие реминисценций из отечественной культуры. В центре истории три брата — один малохольный как Алеша Карамазов, средний — относительно рассудительный и человечный (точнее, с проблесками человечности), а старший — просто исчадье ада, словно заключивший контракт с дьяволом на демонстративное экспрессивное зло. Но этого мало: этот старший брат обожает наблюдать косые желтые лучи заходящего солнца (даром, что дело происходит в австралийской пустыне аккурат во времена позднего Достоевского), вообще обожает природу и находит в ней умиротворение, проникновенно (и отнюдь не банально) говорит о любви и семейных ценностях. Не чужд интеллектуальных треволнений, его пещера обставлена стеллажами с книгами и вообще он вполне вчуже (пока не убивает) обаятельный и убедительный.
То, что Достоевский мне не привиделся, косвенно подтверждает биография сценариста и композитора, одна из музыкальных групп которого называлась The Birthday Party с отсылкой к сцене из «Преступления и наказания». А в работе художника присутствуют цитаты из Тарковского и его «Рублева», та же беспощадность и цветовая монотонность. Всепроникающая желтая пыль как синоним русской тоски и безысходности. Я, кажется, забыл сказать, что братья — бандиты, члены банды, терроризирующей местное население, а действие происходит накануне Рождества и в само Рождество. Фильм показывает Рождество, не высмеивая и даже не настаивая на его эфемерности. Так, хрупкая изящная игрушка, за которую держатся по инерции, но, конечно, оно никого не спасает и не меняет. В фильме, конечно.