Как утверждает гр. Путин, пиздить его начали прямо в парадной, после задержания, как только участковый закрыл дверь квартиры. Участковый, который представился как матрос Железняк, бил его башкой о перила, а на крики: я буду жаловаться, вы ещё за это ответите, меланхолично повторял: а ты жалуйся, милчеловек, прямо в суд, в Конституционный, долбодятел, а то, что у тебя ссадины на роже твоей мерзкой, так ты сам упал и бился головой о ступеньки лестницы, ты у нас не припадочный часом будешь?
В автозаке, согласно жалобе, гр. Путина бросили на металический пол, а после крика: требую адвоката, сержант местного ОВД Шойгу придавил ему шею сапогом, а так как гражданин проявлял склонность к эмоциональной агрессии, для вразумления отхуярил его ногами со словами: это тебе не Кисловодск.
В камере гр. Путин стал драться сразу по прибытию, так как на вопрос: а сигаретой не угостите, мужчина, угрюмо и не очень вежливо ответил: не курю, для здоровья вредно, и вам не советую, после чего сокамерники дружно бросились поправлять ему здоровье, отметелили за милую душу до потери гражданского чувства.
Тут как раз гр. Путина позвали на допрос к следователю Луговому А.К., который сначала предложил ему чай, оказавшийся на поверку мочой с чернилами, а после того, как гр. Путин попытался выплеснуть содержимое кружки следователю в лицо при исполнении, его с помощью прибежавших на истошные крики коллег товарища следователя поставили раком, то есть в позу ласточки и, засунув в жопу бутылку из-под шампанского Абрау-Дюрсо, оставшуюся после отмечания вчерашнего дня рождения, выебали его за милую душу, натягивая при этом полиэтиленовый пакет с мятной отдушкой на голову. А когда он очухался, подключили к волосатым яйцам провода динамомашины, пуская ее под звуки песни: по долинам и по взгорьям. Что было вызвано нервным и антиобщественным поведением задержанного, угрожавшего полиционерам судом в Гааге и жалобами Сванидзе с компанией, что спровоцировало неодобрение служителей правопорядка и продолжение разговора с гр. Путиным уже на повышенных тонах.
Как рассказал в своей пояснительной записке следователь Луговой, конечно, гр. Путина никто не бил, на хуй надо, тем более, это запрещено законом, а то, что рожа его за первые тридцать семь минут в отделении полиции превратилась в сочную малиновую отбивную, то это, скорее всего, аллергия: у нас герань на окне стоит, может, у него на герань такая бурная реакция? А то, что яйца у гр. Путина посинели, потом позеленели и отвалились, то пить надо меньше, да и про угрозы судом, который во всем разберется, меньше надо балаболить: русский человек — добр, терпелив и справедлив, ему про Европейский суд по правам человека больно слушать, он только на суд на небесах согласный, да и то — после разговения и дождика в четверг.

Оригинал текста

Многие еще помнят, как в начале перестройки появились кооперативные маршрутки. Маршрутки были и при совке, возили от метро до метро и от аэровокзала до аэропорта, но в перестройку общественный транспорт выкинул белый флаг, о расписании можно было говорить как о количестве яблонь на Марсе. И появление кооперативных маршруток казалось спасением.

 

Помню, приехал в Питер мой приятель из одной западноевропейской страны, я ему что-то объяснял про маршрутки, какую выбрать, как ими пользоваться. И возможно, отметил их появление, как первое – или одно из первых проявлений благотворной частной инициативы, мол, государство расписалось в своей полной несостоятельности, и частная инициатива тут же подстраховала, залатала наиболее вопиющие дыры.

 

Однако мой приятель из страны, где автобусы ходят как часы, не разделил моего энтузиазма, отметив, что поддержание коммуникаций, в том числе транспортных, одна из обязанностей социального государства, и маршрутки не видятся ему таким уж благом, это не тот случай, когда стоит радоваться дезертирству государства.

С тех пор прошло более тридцати лет, но я частенько вспоминаю об этом при столкновении с явлениями, которые можно, наверное, назвать синдромом маршрутки. Возьмем расцветшие при Путине благотворительные организации. Казалось бы, они в разной, конечно, степени, но делают благое дело: помогают лечить больных детей и стариков, оказывают другие услуги, которые в цивилизованном обществе оказывает государство, по крайней мере, в том же европейском обиходе. Но российское государство имеет другие приоритеты, на медицину, как и другие гуманитарные нужды, денег ему жалко, а чтобы люди мучились чуть меньше (и меньше ругали саму власть), плечо подставляют благотворительные организации.

 

Понятно, что и им деньги по большей части дает то же государство, но в обмен на политическую поддержку. И в обществе постоянно возникают споры: равноценный ли обмен совершила доктор Лиза, Чулпан Хаматова или Нюта Федермессер, обменявшие независимость на возможность делать то, что именуется добрыми делами. Казалось бы, зачем государству перекладывать деньги из одного кармана в другой? Почему вместо того, чтобы бы финансировать благотворительные организации, просто строить больницы и реабилитационные центры? Но тут целый букет выигрышей. Понятно, что российское государство неэффективно по преимуществу, и частная инициатива может чуть более рационально тратить деньги. Но не менее (а на самом деле более) существенным является то, что, давая деньги на благотворительность, государство не просто покупает лояльность известных людей с репутаций, но и заставляет их – этих людей – своей репутацией поддерживать режим, на что без этого обмена они бы не согласились почти наверняка.

 

Тут есть еще одно обстоятельство, полученное нами контрабандой из советского времени. Особое отношение в обществе к некоторым профессиям, имеющим гуманитарное измерение: врачам, учителям, библиотекарям, тем, кто не просто делает дело, зарабатывая на нем. А как бы творит миссию в качестве посла добра. Понятно, почему это было в совке. Государство не хотело платить работникам этой сферы, опять же — не солдаты, не менты и не писатели с пером вместо штыка, но потребность в медицинских услугах и учителях сельских школ с их мизерными окладами была. И дабы совсем не оставлять советского богоносца без гуманитарки, в обществе муссировались идеи об особой миссии, которую осуществляют эти люди. Не за деньгами, а за туманом и запахом тайги. Вид нематериального поощрения.

 

Понятно, этот миф не отменила и постсоветская эпоха. Именно поэтому у нас такой специфический и довольно-таки отличающийся от европейского взгляд на ту же медицину и почти все, с ней связанное. Мол, шофер или продавец работает за бабки, а врач или училка за идею. Понятно, это сугубо советское представление об общественных ценностях. В западных странах только советские эмигранты продолжают относиться к хирургу или офтальмологу, как человеку, живущему на облаке. И понятно почему: те же врачи – самая высокооплачиваемая профессия (наряду с профессией юриста), а медицина – это не просто бизнес, а бизнес в десятой степени.

 

Конечно, есть волонтеры, которые точно работают не за деньги, но сказать, что и в их работе западное общество не видит прагматического измерения, тоже нельзя. Для политика или человека, делающего общественную карьеру, волонтерство в бэкграунде – почти обязательная компонента. Понятно, есть благотворительные организации, в которых люди реально рискуют жизнью – скажем, врачи без границ, ездящие по самым опасным местам на земле, и хотя и эта работа оплачивается более чем внушительно, сам риск имеет дополнительное гуманитарное измерение.

 

Понятно, что российское общество имеет другую систему ценностей, но ничто не мешает нам проанализировать ее, увидев в какой степени те или иные акценты позволяют государству покупать себе сторонников, а сторонникам — защищать репутацию, обменивая поддержку режима на деньги и статус чуть ли ни святых.

 

Но интересы общества, как его понимает политическая власть и те, кто с ней сотрудничает, и интересы общества, как их понимают видящие эту власть, как власть корпорации, существование которой деструктивно для общественного развития, принципиально различаются. Власть правящей корпорации заинтересована в консервации режима, но те, кто видит раковую опухоль деструкции, заинтересованы в противостоянии и разрушении этой деструкции. И, следовательно, ценностные ориентиры существенно другие.

 

Понятно, что чистого нет в этой мире общественного притяжения и обмена, и, значит, практически любое действие это некая дробь. Скажем, доктор Лиза помогала детям, а символический капитал от этой помощи вкладывала в пропагандистскую поддержку наиболее агрессивных и деструктивных действий режима. То есть остаточный смысл был и в ее деятельности (хотя, вспомним о синдроме маршрутки, которым покрывается практически вся благотворительная сфера в путинской России), но из этого остаточного смысла вычиталась вся та поддержка деструкции, которую она только увеличивала.

 

Понятно, почему одни представители путинского общества предпочитают преувеличивать остаточный смысл в деятельности канонических путинских благотворителей. Они сами в той или иной степени поддерживают этот режим, и им нужно, чтобы ценностная структура этого режима обладала довольно протяженным светлым сектором. Мол, они (и мы) делают то доброе, что можно делать всегда, и, значит, это имеет смысл. А то, что за это приходится платить пропагандисткой поддержкой режима, весомый остаточный смысл этого стоит.

 

В то время как другие представители этого же общества, иначе проводят эти арифметические операции, и полагают, что деструкция, которую поддерживают и увеличивают статусные благотворители, намного превышает тот остаточный смысл, который, может, и есть, но точно не искупает игру на стороне деструктивных сил.И если есть возможность общественной поддержки той или иной деятельности, то ее заслуживают те, кто деструкции противостоит и эту деструкцию всеми возможными средствами пытаются уничтожить. Создавая пространство для возникновения государства, которое не просит маршрутки работать вместо себя, заклеив их борта пропагандистскими плакатами и стикерами.

Оригинал текста

Нарастающий градус полемики в оппозиционной среде явно свидетельствует о желании уточнить границы. Кто, собственно говоря, человек, противостоящий путинскому режиму? И каковы его мотивы (то есть, зачем он хочется сокрушить этот режим)?

 

И первое, и второе принципиально. Ведь и Кашин, и его критики недовольны построенной политической системой, но отличаются они не столько приемами противостояния режиму, но и, так сказать, перспективами на будущее. А в этом, так или иначе, заинтересованы все мы. Какие именно черты будущего отстаивают критики Путина, кто, прежде всего, выиграет от того, что этот режим рухнет?

 

Не секрет, что современные российские оппозиционеры не очень любят конкретизировать свою программу. И не случайно. Они резонно предполагают, что, как только они начнут уточнять свои ожидания, многие из тех, кто их страстно поддерживает, пока они Путина критикуют и приближают его конец, отвернутся, так как их ожидания могут оказаться другими.

 

Но есть те или иные способы экстраполировать за критиков Путина (если не их политическую программу, она не столь существенна, то) контуры ожидаемого и приближаемого горизонта. Как и главных бенефициаров возможных перемен.

 

Западники и славянофилы 

Есть совсем неинтересные детали. Скажем, кому-то может показаться, что Кашин и его критики, как и интеллигенция в позапрошлом веке, хотят крушения архаичного самодержавного режима, но разделяются примерно так, как разделялись славянофилы и западники. Мол, Кашин с его русопятством хочет цивилизованного русского национализма (а возможно, и империализма), а вот его критики хотят как бы либеральной России на европейских основаниях. Но это — тупиковый путь, попытка продолжить это деление приведёт к ещё одной баррикаде абстракций, в то время как нас интересуют куда более конкретные вещи.

 

Скажем, не то, что Кашина и его критиков разделяет, о, напротив, что объединяет. В чем смысл стратегий тех или иных публичных критиков построенного Путиным режима, которые как бы критикуют его, но при этом хотят это делать исключительно в рамках путинского же общественного пространства? И здесь Кашин от его критиков практически не отличается, они публикуются в одних и тех изданиях, подчас располагаясь рядом на страницах сайтов оппозиционных СМИ.

 

Это важная и принципиальная деталь: большинство оппозиционных путинскому режиму либералов (как и критиков его с патриотических позиций) до последнего держатся за возможность критиковать его, оставаясь в общественном поле этого же режима. То есть, не выходя за порог, исключительно внутри.

 

Внутренняя критика

 

Пару недель назад Альбац собирала деньги на штраф для своего журнала, чтобы остаться в колее, то есть в рамках официального разрешённого издания, очевидно, оценивая перспективы сойти с нее — как поражение в правах. То же самое касается и самых что ни есть отъявленных оппозиционеров, как Кашин, так и Пархоменко, они существуют, потому что появляются на «Эхе Москвы» или на «Дожде».

 

Хотя и эти самые оппозиционные СМИ, которые являют собой механизм легитимации оппозиционности, сами изо всех сил держатся за возможность быть разрешённой фрондой, критиковать с разной степенью жесткости и отчетливости, но при этом оставаться в официальном поле. 

 

А для этого необходимо делать определенные куртуазные пассы, церемониальные поклоны, которые как критикуемому им режиму, так и своей аудитории сообщают, мы критикуем, но остаёмся вполне легальными, что и подтверждаем. Скажем, кремлевский корреспондент «Дождя» ездит за Путиным как нитка за иголкой, и берет интервью у Путина и его присных по принципу, главное не победа, а участие.

 

Казалось бы, зачем это каналу, старательно демонстрирующему критическое отношение к режиму? Объяснение, что это делается для того, чтобы задавать резкие вопросы Путину и его окружению, вряд ли может быть признано единственным, вопросы, в основном, далеки от тех, которые читатели этого и другого СМИ хотели бы задать полу-манипулятору, полу-диктатору, но есть надежда. Скорее, можно предположить, что сам статус кремлёвского корреспондента как бы легитимируют критику режима каналом. Мы, мол, критикуем стиль правления, высмеиваем и порицаем способы конституирования режима, но не ставим под сомнение его легитимность, более того — постоянно подтверждаем его легитимность. В том числе, самим статусом кремлёвского корреспондента. Понятный способ выразить уважение в иерархическом пространстве.

 

Разбирать стратегию «Эха Москвы », кажется, ещё менее продуктивно, но приёмы сочетания критики и выражения верноподданичества (на либеральный, конечно, лад) придают информационному продукту отчетливый статус. Так или иначе, все это укладывается в канон политически допустимого, границы которого задаются самой властью, а нащупываются уже самим либеральным СМИ. 

 

Кто хозяин

 

Можно даже не задаваться провокативным вопросом: а в какой степени вся эта оппозиционная деятельность является самостоятельной (этот же вопрос задавался Навальному во время его мэрской эпопеи), а не инициированной самой властью? Ведь понятно, что власть, в том числе авторитарная, но вынужденная по разным причинам мимикрировать под якобы демократическую, заинтересована для подтверждения своего имиджа в наличии не только хора льстецов в виде цепных псов с федеральных каналов, но и вполне понятной для западного наблюдателя критики с позиций либерализма. А эту критику непрерывно продуцируют разные авторы, разной известности и интеллектуальных ресурсов. Они критикуют, вроде оставаясь подчас на краю, но держатся за возможность остаться на берегу изо всех своих оппозиционных сил.

 

Я полагаю, что этот вопрос не представляется существенным, потому что даже если оппозиционная деятельность медийных либералов (как и их оппонентов, вроде Кашина) является совершенно независимой от Кремля, бОльшей степени свободы действий от этого не прибавляется.

 

Почему об этом стоит размышлять? Совсем не из-за моральной оценки и упрёка в неотчётливости позиции и непоследовательности. О морали пусть судит о. Чаплин или бесогон Михалков. Нас интересует совсем другое. А именно: что можно сказать о том феерическом времени «после Путина», которое настанет неизвестно когда, но каким оно будет (в общих, конечно, чертах) мы можем представить уже сегодня, для чего и пытаемся выявить основу оппозиционной деятельности: критиковать, но с высоты легальной и разрешённой трибуны.

 

Ведь и при Путине есть жизнь и после Путина (если он не отправит всех в рай) жизнь тоже будет. Чего же, повторим этот риторический вопрос, мы ждём? Говорить об институтах типа суда, выборов, парламента и так далее, думаю, не стоит. Мы уже поняли, что в смысле создания симулякров русский ум не знает границ. Как не назови, главное, в печь не ставь. Что на нашем языке означает: дабы институты появились и не превратились в ширму, как всегда случается с реформами на Руси, должен произойти, скажем художественно, парад планет. Иначе говоря, в том, чтобы эти институты работали, как положено, должны быть заинтересованы те, кто колеса и шестерёнки этих институтов смазывают и пускают в ход.

 

Суд будущего

 

То есть суд должен иметь возможность судить непредвзято и без срока давности, как бы вычищая общественный организм от накопленных шлаков. А это значит, что сферой влияния должны обладать люди, не заинтересованные в том, чтобы кто-то или что-то было выведено за пределы права.

 

Упрощая донельзя, можно сказать, институт суда вернётся из отпуска по ранению, если он сможет судить за преступления, ставшие, например, основой современных состояний. Нет преступления — гуляй, Вася, есть — присядь и верни. С этим вопросом рифмуются и другие, с не менее точной рифмой: а был ли владелец того или иного состояния опорой режима, который на момент вопрошания счастливо закончится и будет так или иначе заклеймен. Но само по себе клеймо любой пробы немного стоит, а точнее: ровно столько, насколько суд будет волен задать все эти вопросы о соучастии и предшествующих преступлениях. 

 

А на этот вопрос ответ уже известен. Какими бы эпитетами не наградила послепутинская эпоха эпоху Путина, вопрос о соучастии будет ограничен коротким списком обречённых и приговорённых к закланию, а вот все остальные будут выведены за пределы вопрошания и правосудия. И именно об этом идёт речь сегодня.

 

Аргументы могут быть такими, каким они были в начале перестройки, когда отдельные граждане с воспалённым воображением призывали осудить коммунизм как идеологию, а всех коммунистов подвергнуть процедуре люстрации. Как мы помним, этого не случилось, и не могло случиться. Доводы звучали разные, но похожие: мы не должны скатиться в Гражданскую войну, мы не может позволить себе ещё одну революцию (лимит на революции исчерпан), не надо устраивать охоту на ведьм, мы не можем оглядываться на нацистскую Германию, прошедшую насильственную денацификацию: у них нацисты появились в одном поколении, у нас одно поколение шло за другим, и невиновных практически не осталось.

 

Возможно, будут повторены эти доводы, усиленные столь же сильными, типа: при нашем неуважении к частной собственности пересмотр итогов приватизации чреват окончательной потерей этого уважения. И так далее.

 

Поэтому когда главного оппозиционера спрашивают о жизни после Путина, он, прежде всего, говорит о гарантиях неприкосновенности. Он говорит сегодня о Путине, когда же придет пора менять названия центральных площадей, другие люди вступятся за его (Путина) братьев меньших. Уже вступаются: когда яростный оппозиционер или дотошный аналитик, скажем, клянет на чем свет стоит неразумность поведения российских властей, обращать внимание стоит и на ту присягу правящему слою, которую многие из них дают.

 

По-разному: скажем, говорят, что в правительстве есть (и их не мало) умные люди, которые прекрасно все понимают. В переводе на русский это означает: эти люди давно хотели бы все делать по уму, да им не дают пока. Они такие же жертвы, как те следователи и палачи, которых Мемориалнеслучайно поставил в одну очередь. Все мы жертвы на этом празднике путинской жизни, а кто больше, кто меньше: не суди, да не судимы. 

 

Чьи деньги, Зин

 

Но зададимся вопросом: на кого работают авторы наиболее оппозиционных СМИ, изданий, демонстрирующих независимость (по крайней мере, культурную), полунезависимые и псевдореспектабельные типа Ведомостей и Коммерсанта (далее по нисходящей гамме спускаться не нужно, там уже начинается территория государственного патриотизма)? Кто владельцы этих изданий? Большинство малых СМИ хранят эту тайну как кощеево яйцо, потому что, узнав имя владельца и его историю обогащения, нам проще будет понять ту музыку, которую они предпочитают.

 

Но, даже не называя имён, мы можем не сомневаться, что они из среды тех самых бенефициаров приватизации и залоговых аукционов, которых путинские силовики оттеснили от госбюджета или просто потеснили, и они хотели бы вернуться к власти или хотя бы заработать себя индульгенцию к началу эпохи «после Путина». Понятно, что приемами зарабатывания индульгенции является нещадная критика Путина и его присных, с сохранением уважения к институту частной собственности ельцинско-путинского разлива.

 

Именно поэтому пламенные либералы (или оппозиционеры-патриоты, по крайней мере, из нашего разбора) сегодня критикуют Путина, но не менее яростно держатся за возможность оставаться частью его мира. Они думают о транзите. Потому что очень хорошо знают, что будет после часа Х. Будет на определенное время изменена риторика (очень легко представить, как именно) и показательной порке будет подвергнуто несколько обречённых на заклание фигур. Само заклание будет носить такой же символический характер, как запрет КПСС или осуждение отступления от ленинских норм партийной жизни. И пока плебс будет радоваться и восхищаться новым словарём власти, катая эти слова, как горячие картофелины во рту (и по привычке раскатывая губу часть прибыли от этих перемен), в мутных волнах счастья, которое поманит соленой пеной по губам, будет купаться лучезарная Венера — все эти новорусские олигархи, которые держали Путина, дабы он не допускал самой возможности появления вопросов о первом миллионе.

 

Путин, как и многие другие, кто персонифицировал кощееву иглу в яйце, падет только тогда, когда для держателей его общака станет понятно, что время безопасного (для их состояний и социальных позиций) транзита настало. И Россия после очередного дурного сна проснётся в другой стране: все слова будут новыми, все люди — старыми. Несколько рокировок, смена команды управленцев, а все остальное — как при бабушке. Или дедушке.

Оригинал текста

Я задумал несколько статей о нашей политической реальности и поведении социально и культурно близких. Но мне нужно некоторое подобие фундамента, вот один из кирпичей.

 

Пятнадцать лет назад я прочёл в Гарварде публичную лекцию (о небрежно закамуфлированном хвастовстве этой фразы я ещё скажу): о хвастовстве, жалобах, советах и упреках — как приемах символического (психологического) самоутверждения. Речь шла о литературных приемах, но ничто не мешает применить это и к политическому быту.

 

Понятно, что психологическое шире политического, оно как бы универсальный самоудовлетворитель и самооправдатель. Такова наша натура, мы, в общем, правы всегда и везде. Ну, или почти. То есть понятно, что есть сферы, где мы как бы не Копенгаген, но и это не мешает пометить эту сферу, этот предмет, этот разговор, эту реплику — как незначительные. Ведь здесь материал, где мы все Родены и Праксители, мы лепим своевольно, перемещая частное и общее то на передний план, то на чердак, закрывая непроницаемым экраном, и тут же забываем о нем. Мы у себя дома в нашем архиве памяти, которым мы руководим с невероятной тонкостью и умением, а смысл этого мастерства только один — не допустить опасных и разрушительных сомнений в своей правоте. Вот для этого и служит весь этот однообразный, казалось бы, но совершенно восхитительный по достигаемым результатам набор приемов — от хвастовства до жалоб.

Ведь что мы делаем? Мы постоянно конструируем некоторую воображаемую реальность, которую заносим в память, как версию реальности, удобную для последующей редактуры. Реальности, которая не может быть зафиксирована полностью, поэтому мы дополняем и уточняем ее, пока она не избавится от уколов, царапин и болезненных воспоминаний, нам мешающих.

 

Скажем, произошло что-то. Начальник вас вызвал и распек. Совершенно неважно, заслуженно или несправедливо. Просто в одном случае нам понадобится больше усилий для перекомпоновывания события в памяти, чем в другом.

 

Как мы будем перестраивать реальность? Мы будем пересказывать событие доверительному собеседнику. То есть такому слушателю, который — по нашему предыдущему опыту — способен своими реакциями подтвердить справедливость нашей версии того, что произошло. Мы исправим реальность (а она всегда требуем коррекции), как жестянщик исправляет корпус попавшей в аварию машины. Ведь мы попали в аварию, нам нанесли психологический урон, наше сознание не желает жить в состоянии неустойчивого равновесия, и мы добиваемся устойчивости, исправляя и уточняя версию произошедшего в рамках одного или серии рассказов, в котором акценты и оценки будут более для нас комплементарны.

 

Зачем мы хвастаемся? А как иначе доказать себе свою правоту? Недавно прочёл комментарий одного писателя на смерть Андрея Битова. Он выразил сочувствие и рассказал, что буквально вчера рассказывал студентам, как ему важно, что председателем премии, которую он некогда получил, был именно покойный. Формально все столь же корректно, как и в моей фразе о лекции в престижном университете. У любого рассказчика всегда есть отговорка, что он просто уточняет информацию. Была лекция, я о ней и сказал. Но тут же внутри надрывного хора плакальщиц появляется пронзительный свет прожектора, в лучах которого (пусть не купается, а находится) сам рассказчик, переключивший все внимание на себя.

 

Перед кем рассказчик хвастается? Кажется, очевидным — он хвастается перед аудиторией, публикой, иногда реальной, иногда воображаемой. На самом деле публика, аудитория, собеседник необходимы, но только как свидетель или секретарь, ведущий протокол: хвастаемся мы перед собой. Более того, хвастаемся даже тогда, когда понимаем, что наше хвастовство может быть скептически воспринято собеседниками, но их присутствие необходимый, пусть и побочный эффект того макияжа, которым мы дополняем наш образ до состояния, в каком мы хотели бы, чтобы нас воспринимали другие.

 

Вы говорите, что хвастунов не любят, думаете,  Евгения Альбац или Витя Ерофеев этого не знают? Прекрасно знают, но потребность хоть немного покрасоваться перед собой в той роли, которая кажется им наиболее воплощающей то, какими бы они хотели быть, сильнее.

 

Зачем какой-нибудь Венедиктов или Веллер хамят своим слушателям? Они что — не знают, что это вряд ли понравится их аудитории, в том числе той ее части, которая для них важна? Знают или подозревают, но потребность хоть на мгновение оказаться в том образе, который их манит своей недостижимостью, куда могущественнее страха быть обвинённым в хамстве, самодовольстве или позерстве. Им хочется быть этим магически сильным повелителем слов и душ, который идёт как ледокол сквозь мелкий хрустящий лёд, разбрызгивая по сторонам сомнения. Желание похвастаться своей силой и безнаказанностью выше тех щепок, что появляются при рубке любого леса. Хвастовство — это как бы восстановление справедливости внутри нас, а грубыми средствами не достичь блаженства.

 

Хвастаются все, отличия лишь в манерах. Есть те, кто способен почти нивелировать хвастовство стилистикой и семантикой. То есть хвастаться настолько незаметно и ювелирно, что окружающие заходятся в восторге от скромности и самокритичности, которую демонстрирует тот или другой. Я, скажем, знаю одного скромного поэта в Питере и одного в Москве, которые настолько чутко контролируют почти все свои реакции в этом области, что для выявления их приемов хвастовства и самолюбования нужна специальная техника; потому что и они, безусловно, хвастаются и утверждают себя, но почти незаметно для окружающих. За что и любимы.

 

Хвастовство как сексуальная персонификация. Так или иначе, сексуальность присутствует в любом нашем жесте, хотя бы потому, что наш пол не выбрит и не стерт. Но приличия требуют, чтобы сексуальность выходила на поверхность только в интимных окрестностях койки. И тот, кто эту сексуальность умеет не выпячивавать, может сойти за приличного (чуть не написал – дельного) человека.

 

Почему мы не любим хвастунов и гордецов, то есть тех, кто хвастается самозабвенно, не закрывая свои бледные ноги. Потому что хвастовство — невероятно агрессивный приём, энергозатратный для слушателя. Ведь когда человек хвастается, мы оказываемся в положении того, кто поневоле подтверждает это хвастовство, то есть притязание собеседника на особый статус, возвышающий его над нами. А нам не только неприятно и неудобно это подтверждать; само подтверждение будет строиться из нашего согласия, выращенного улыбкой, словом, мимикой. Хвастун, самоутверждающийся с нашей помощью, как сорока, все возьмёт для благоустройства своего гнезда. И прежде всего — наше эмоциональное согласие.

 

Мы, конечно, хитрим с хвастуном: мы вежливо киваем или выдавливаем из себя форму вынужденного согласия, но тут же уголками губ зарабатываем себе алиби, выражая легкий скепсис, возможно, мимолётной гримасой, необходимой нам про запас, на потом, когда мы будем исправлять эту мучительную ситуацию согласия с хвастуном, доказывая себе, что наш скепсис был сильнее вежливого кивка с просторной улыбкой.

 

Но сорока-воровка уже утащила в своё гнездо, обворовав нас, все, что ей/ему надо, а мы так и ощущаем себя после общения с хвастуном — обворованными, немного опозоренными, ущербными. С дырявыми карманами души. И нас не смущает резонное возражение, что и мы сами в других обстоятельствах тоже хвастаемся, хотя нам и кажется, что этого никто не замечает, так как мы просто рассказываем историю, в том числе о себе.

 

Некогда Розанов обсудил/осудил фразу Тургенева: мол, о многом человек говорит с интересом, но с подлинным наслаждением только о себе. Но это понятно. Потому что, говоря о себе, не надо контрабандой провозить тюки и саквояжи, набитые тряпьем, но с заветной шкатулкой на дне, где наша фотка в полный рост. И для отвода глаз рассказывая о себе — вот, кстати, помню, был я в Воронеже — и ты просто рассказываешь, как это было. Причём здесь хвастовство, если ты повествуешь, да еще красочно, для удовольствия слушателя? А при том, что ты рассказываешь, как это было, добавляя те штрихи и акценты, которые важны именно тебе для создания образа, каким мы хотели бы, чтобы нас воспринимали другие.

 

Отгадка в устройстве нашего сознания, в котором нет большой разницы между реальностью (без уточнения, что это такое) и реальностью, воплощенной в рассказе. То есть реальность всегда появляется в рассказе, рисунке, фотографии, описании, но их интерпретация оказывается приемом редактирования этой реальности до состояния нашей гармонии с самим собой. Эта гармония недостижима, мы все мучаемся от дисгармонии, отчаянья, что нам не удаётся стать теми, кем мы хотели бы, чтобы другие нас видели. Ведь речь идет всего лишь о редактуре нашего текста, и немного его подправить — это не глоток свежего воздуха, это и есть воздух.

Три года назад, наткнувшись на картинку (ее можно найти по ссылке), я написал текст, который — к моему удивлению — был очень быстро удалён модераторами фб. Я удивился, но не стал оспаривать, лень. Но что вызвало возражение поборников нравственности — название, повторявшее надпись на картинке, или образ дебелой девки России, теряющей невинность под музыку Канта, я так и не понял. Да и надо ли?

«Ненависть к Канту только кажется иррациональной. Прадед — латыш, можно сказать, лесной брат. Дед — шотландец, а шотландцы все-таки скоты. Отец — шорник, надевал слепые темные очки на лошадей. Может поэтому его сын религию и нравственность поверял разумом, но женат, что внушает подозрения, не был, сексуальную страсть считал помехой для дела мысли, что вызывало пересуды даже у припудренной немецкой патриархальности. В оправдание его можно отметить только три обстоятельства, что был Иммануил — порядочный жидомор, призывал к эвтаназии иудаизма, в котором, по его мнению, вера не ночевала. Зато ординарным профессором стал благодаря матушке Елизавете Петровне, а академиком Российской Академии наук благодаря егозливой занозе Дашковой. Да и в философа Кант превратился, можно сказать, по бедности: в местном университете было четыре факультета; богословский, юридический, медицинский – считались высшими; философский – низшим и самым непрестижным. Это не помешало ему испортить России всю жизнь и биографию. Россия лишилась девственности прямо под открытым небом. Содеявший это был не кто иной, как блюститель закона — инспектор комиссии нравов при комитете Госдумы. С тех пор больше всего на свете её волнуют две вещи — звездное небо над головой и нравственный закон внутри неё (цитата). Потому что небо над головой, в основном, в беспросветных свинцовых тучах, а внутри такая пустота, что аж гулко думать. И кто Кант после этого: пидор и есть».