Оригинал текста

Предлагаю взглянуть на разговор Собчак с Волковым в студии «Эха Москвы» вне его контекста и тех смыслов, о которых мы знаем. То есть вне предвыборного напряжения, которое понятно, если вспомнить, что одного кандидата не допустили на выборы по надуманному предлогу, а другого подозревают, что он играет за третьего игрока, что держит банк и все нити в руках. Вне политики и даже вне содержания этого разговора.

Предположим, мы выключили звук или неожиданно забыли русский и ни слова не понимаем из того, что говорит женщина в красном мужчине в черном.

Что мы видим: женщина в красном стоит и с легкой недоброй улыбкой что-то говорит немного рыхлому полноватому субъекту, который при разговоре, то приподнимается, то садится, то переходит на шёпот, но говорит, кажется, взволнованно и чуть-чуть тревожно.

Женщина держит себя уверенно, мужчина не находит себе места. Женщина как будто не видит и не слышит не только ответов мужчины, но и того, что ей говорят другие, о чем-то просят или на чем-то настаивают.

Конечно, легче всего предположить, что мужчина врет и изворачивается, а женщина его в чем-то насмешливо упрекает, мужчина пытается оправдаться, пытается встать, не находит себе от неловкости места, женщина неумолима и с холодной насмешливостью выводит его на чистую воду.

Да, кажется речь об измене: она, скорее всего, предъявляет ему доказательства его неверности, а он изворачивается, таращит глаза, пытается оправдаться, но стройная женщина в красном ему не верит. И повторяет ему одно: ты изменил, теперь ты должен застрелиться, Лео. Нет, повышает голос мужчина, ты ошибаешься, а просто пошёл за сигаретами и спросил у неё, где здесь поблизости табачный магазин, а она сказала. Не свисти, говорит женщина, у тебя на рубашке морковная помада, ты должен застрелиться или я застрелю тебя, прямо сейчас, Лео. Нет, Хана, ты этого не сделаешь, мне нужен ещё шанс, я люблю тебя как первую затяжку натощак; не свисти.

Но может быть, все и не так: женщина в красном — хозяйка дома, мужчина — нерадивый и лживый слуга, женщина с прямой спиной отчитываете его за пыль на зеркале в угловой спальне, за не вовремя отданные в стирку рубашки, за странные следы на ковре: Леонардо, это уже третий раз за месяц, когда ты не выполняешь свои обязанности, я тебя предупреждала, что если ты и дальше будешь пить на работе, я тебя уволю. Нет, госпожа, он умоляюще вскакивает со своего места, поверьте, я больше не пью, я вытирал пыль, а следы — это ваш муж приехал после охоты и не снял сапоги со шпорами, а завалился как был на кровать в спальне, и я помогал ему раздеться и не отнёс его сорочки в прачечную.

Леннар, мне надоело говорить тебе одно и то же, мне ничего не остаётся, как уволить тебя, ты органически не можешь говорить правду, ты просто опустившийся человек, которому не место в приличном доме. Нет, госпожа, я прошу вас, прошу: не говорите так громко, ведь моя невеста Лизетта слышит нас сейчас, умоляю вас, госпожа.

Да, этот вариант, скорее всего, ближе к теме: женщина в красном ведёт себя так, как ведёт себяхозяйка аристократического салона среди слуг в какой-нибудь варварской стране типа Нигерии в снегах. Она не стесняется прислуги, а все люди, составляющие то угнетенно немую, то о чем-то робко просящую массовку — конечно, прислуга. Возможно, это сцена из рыцарского романа: женщина в красной тунике распекает нерадивого раба, в то время как другие рабы ее раздевают, одевают, овевают огромным опахалом ее уставшее, но все равно по-аристократически прямое тело.

Аристократу не пристало стесняться слуг, особенно в Нигерии в снегах, аристократ, как мы помним, не считает слугу за помеху: рыцарь во время любовных утех мог попросить слугу подержать его за ноги, он и его дама не видели слугу и слуг, они были как бы прозрачны, социально невидимы. А наша дама, конечно, аристократка: она говорит спокойно, невозмутимо, она говорит со слугами, которые меньше, чем тень от раскрашенных глиняных фигурок на полке, а он страдает и волнуется, потому что сам слуга и слуги вокруг них — такие же люди, как он.

Вот он опять вскакивает и говорит о чем-то, но душа его не на месте, ему неловко от упреков госпожи, он как бы двулик: одним лицом он пытается вымолить прощение у госпожи, просит пощады и уже не верит в нее, а другим пытается сохранить достоинство в глазах слуг, которые делают вид, что не замечают неловкости ситуации, а на самом деле все видят и все слышат, даже то, что не слышим и не видим мы.

А может, это часть чеховской пьесы: и перед нами помещица Раневская, отчитывающая конторщика Епиходова за недостачу в трудоднях. Трудоднях? Каких трудоднях, нет, ничего подобного, речь идёт о числе посаженных вишен в саду у дяди Вани. Семён, и сколько вишен посадил на том берегу господин Лопахин в прошлом апреле? Да, нет, что вы, Любовь Андревна, Роман Алексеич ничего мне не платили-с, нет, нет, ничего подобного, позвольте я объясню, вишни, скорее всего, попер-с господин студент, Петр Сергеич, я давеча видел его на том берегу с барышней, а то, что у меня рот чёрный, так я это просто активированного угля наелся от поносу-с.

Или это миледи разговаривает с Планше: поди, дурак, принеси своему господину одеться и таз с водой — ноги ему помыть, а то воняет, как будто в казарме Преображенского полка Нигерии в снегах, понял?

Я не понял ничего, так как звук был выключен или говорили они на каком-то странном языке, на суахили или на йоруба, на котором говорят иногда в Нигерии.

Одно очевидно, социальное положение женщины в красном и мужчины в чёрном неравны: она имеет какие-то непонятные права, которых мужчина, несомненно, лишён, поэтому она может говорить с ним свысока, через губу, а ему можно лишь оправдываться, сгорая от смущения, как сухая листва, что хрустит под ногами, словно порох.

Оригинал текста

Понятно, что Путин есть лишь инкарнация множества маленьких путиных с душами и телами его подданных. Но как сделать обратную операцию: не Путина увидеть суммой растворенных в других желаний и страхов, а напротив, исходные слайды? Тех, кто его породил и кого Путин повторяет?

Попробуем сформулировать главное путинское свойство. Каково оно? Путин – чекист (скажет каждый), подозрительный и ущемлённый профессиональной деформацией. Но вкаком-то смысле — это лишь одно из сопутствующих свойств.

Путин лелеет обиду на умников-очкариков (скажет каждый второй), которые смотрели на него как на троечника-дебила-самбиста в детстве, отрочестве, юности. Воплощая как бы обиду пролетария на интеллигенцию, которая не может не смотреть свысока на плохо понимающего, какое сейчас тысячелетие на дворе, простолюдина? Но и это свойство, несомненно, перспективное для понимания его натуры и его популярности, не является самым рельефным, позволяющим найти рифму между Путиным и путиными. Между матрёшкой-мамой и матрешками-отпрысками. Ведь и таких немало.

А если пойти с другой стороны: не умничать, а ухватить что-то принципиально внешнее, структурно яркое и одновременно простое, ведь структура — это тоже сообщение, пусть и не такое отчетливое, как социальная обида и классовая месть, лежащая в основе всех русских революций?

Что самое простое и общее в путинском правлении на протяжении без малого двух десятилетий? Возможно, вот этот самый срок, политическое долгожительство, умение усидеть на троне в самых разнообразных политических и экономических обстоятельствах. И в снег, и в ветер. При том, что он сидит на троне только потому, что его сидение не кажется чем-то противоестественным. И все эти трюки с рокировочкой сМедведевым, с удлинением срока с 4 лет до 6, с интерпретацией слова «подряд», всем, кажется, понятного, но при этом воспринимаемого с отчетливым общественным одобрением. Может, это и есть та путинская рифма, которую мы ищем? Но есть ли она?

Посмотрим на наше общество в тех его проявлениях, которые, на первый взгляд, далеки от политической целесообразности и интересов путинских элит (коней на переправе не меняют при условии, что вся наша жизнь — и есть переправа: переправа из социализма, при котором все принадлежало начальству (номенклатуре), но это все нельзя было передать детям по наследству, в капитализм, но такой, когда все то же и все те же(начальство/номенклатура, немного только разбавленная хитрыми умельцами и решальщиками проблем). Но им уже принадлежит главное: возможность монетизировать власть, а монеты/коины/биткоины передать домашним, которые всегда в разъезде.

Итак, ищем то, что от этих политических резонов максимально далеко. И что это? Может, искусство, культур-мультур? Ведь весь этот театр носит почти исключительно прикладное значение занавеса или декораций, смысл которых создавать иллюзию нормы и жизни? Есть здесь рифма?

Да сколько угодно. Если смотреть на постперестроечный российский театр или пафосный музей, то можно легко убедиться, что на каждом троне здесь сидит маленький Путин, сидит долго, всю свою жизнь, и готов слезть с трона только при подаче траурного катафалка. Ленком — Захаров, худрук аж с 1973. Додин — худрук Малого драматического театра с 1983. Гергиев — худрук и директор Мариинского с 1988. Гусев — директор Русского музея с 1988. Пиотровский — директор Эрмитажа с 1992. МХАТ Горького: Доронина, глава театра с 1987. МХАТ Чехова: после смерти Ефремова, с 2000 года — Табаков. Он же худрук «Табакерки», с того же 1987. Калягин, глава Союза театральных деятелей и худрук Театра «Et Cetera» с 1993. Джигарханян — худрук и директор театра его имени и для него созданного в 1996. Миронов — худрук Театра наций, возникшего в 2006, всего ничего, но точно так же никуда не уйдёт, потому что никто не уходит.

Понятно, что список этот бесконечен, худрук – самодержец; театр, музей — маленькая, преданная своему царю Россия, никакой политики (кроме лизоблюдства, если оно есть), но притяжение к трону, как магнитной стрелки к полюсу, стопроцентное. Если судьба усадила в кресло главного начальника (а большинство, как и Путин, село на трон в перестройку), то только смерть теперь разлучит их. Точнее, смерть или Путин: как он уйдёт, сразу начнётся осенний тронопад. И для нас это также естественно, как то, что в пруду — рыбы, а на небе — спутники.

Но может, это — столичный театр, большой фактурный музей — лицедейство, культурная спесь, близость к власти, к Москве, Кремлю, а стоит уйти на периферию, как обнаружится народная демократия и скромность калифов на час?

Поищем что-либо совершенно немодное, почти безденежное и мало кому интересное, скажем, литературу в ее как настоящем/актуальном изводе? Вот только что после скандала ушёл с поста президента Русского ПЕН-центра Битов, который занимал этот пост с 1991, и ушёл, потому что кресло зашаталось и сил держаться за подлокотники не было. Станислав Куняев — главред «Нашего современника» с 1989. Чупринин — главред«Знамени» с 1993. Эбаноидзе — главред «Дружбы народов» с 1995 по 2017. Главред«Нового мира» — Василевский (после смерти Залыгина) с 1998. Журнал «Звезда» — соредакторы Арьев и Гордин с 1992.

Я не дифференцирую эти журналы: почвеннический и мракобесный «Наш современник» и вполне либеральное «Знамя», идеологически они не совпадают, но общее очевидно: пришедшие в начале перестройки (или после смерти предыдущего главреда) начальники никуда уходить не собираются.

Чтобы подтвердить эту общую для русского общества матрицу единоначалия на всю оставшуюся жизнь, посмотрим вообще на бывший андеграунд. Возьмём, главу премии Андрей Белого Бориса Останина, он, кажется, абсолютный чемпион на троне, премия была им вместе с Борисом Ивановым основана в 1978, и он все это время у руля — 40 лет, больше чем Роберт Мугабе в Зимбабве.

Среди этих людей много вполне достойных и умных, много сделавших для своего дела, и, если спросить их или их окружение: а как же это оказалось, что вы стали таким же несменяемым, как Путин, каждый ответит, что таков просто ход событий. А их окружение добавит, что лучше них на этом месте и найти некого: если не Путин, то кто. И совершенно необязательно, что бы место на троне конвертировалось и монетизировалось: у кого-то — да, у кого-то — нет. Но путинское ощущение: если я уйду, то Россия (мое дело) погибнет, оно общее.

И теперь задайте себе вопрос: если умные, интеллигентные люди, разбирающиеся в социальной психологии, люди, как говорится, с широким горизонтом не считают, что их несменяемость — неприемлема, то как может это осознать человек с горизонтом-кепкой — Путин? Не может.

Но тут и другое важно. Важна ведь процедура: хочешь-не хочешь, погрел место, хватит — встал, уступи место другому, с другими идеями и другими поколенческими ценностями. Не боись, научаться, ну что ж попробуют скрипучий поворот руля. Не боги горшки. И если сам уйти не может, так как прирос к трону — русская идея самодержавия в действии, — то ведь окружающие могут объяснить и подтолкнуть.

Вот мы сетуем, что простой крымнашист и путинист (раб в ошейнике традиций чинопочитания) не может обеспечить сменяемость власти, и терпит все, пока все окончательно не рухнет. Но ведь театральные худсоветы, все эти редакции и их влиятельные читатели-авторы — они-то совсем не рабы, рабы не мы. Они-то все знают, все читали, но и они изображают преданный без лести хор, восхваляющий незаменимость и уникальность царька.

Поэтому, чтобы увидеть будущее России, не обязательно задирать голову на Кремль, можно посмотреть на своего начальника и на своё участие в его самодержавии.Попутно заметив, что великодержавие и патриархальность куда более глубокие и онтологические свойства, чем способ рассчитаться на либералов и консерваторов.

Я, как вы понимаете, специально в качестве рифмы привёл далековатые фигуры разнокалиберных культурных деятелей. Страшно, казалось бы, далеки они от народа и народных чаяний, а самодержавная матрица просвечивает сквозь них, как позвоночник на рентгене. Самодержавие внутри, внутри нас, так что неча на зеркало пенять.

Оригинал текста

Оригинал текста

Психологически очень понятен следующий феномен. Даже очень критические настроенные к сегодняшнему российскому режиму люди для подтверждения своей беспристрастности подчас находят, как им кажется, беспроигрышный момент, чтобы, не потеряв лица, встать на защиту родины от этого проклятого Запада. В качестве равновесия, мол, мы ругаем, ругаем режим, но если он (мы) — жертвы, то я не могу молчать. Иначе как мне поверят, когда я буду упрекать это проклятое государство? Когда оно неправо, я так и говорю; когда же на нашей стороне правда, я обязан это сказать. И сразу ощущает прилив тепла, как всегда бывает, когда ты со своим народом, там, где народ, к несчастью, есть.

Так было, когда церемонию закрытия Олимпиады в Сочи начали хвалить за художественные достоинства. Как будто художественные достоинства монументальной пропаганды нивелируют сам пропагандисткой статус продукта. Так было при гибели самолета с доктором Лизой и музыкантами, летевшими, чтобы приободрить российских солдат в Сирии. Святое дело: наших мальчиков туда послали, они ни в чем не виноваты, лишь выполняют приказ: как можно не поддержать их в минуту роковую. И, может, последнюю в их мотыльковой жизни.

Так происходит сегодня в связи с недопуском России и ее спортсменов на Олимпиаду.

Я не буду сейчас обсуждать, насколько этот недопуск справедлив или нет. Скажем, Иноземцев полагает, что он несправедлив ровно в той степени, в какой несправедливы были политические и прочие репрессии (Болотная, дело братьев Навальных, Улюкаев, Белых). Мол, как власть обращалась со своими оппонентами, так Запад сейчас обращается с Россией и ее гражданами. Но и Иноземцев говорит о несправедливости в отношении России.

Мне же интереснее отметить другое: любой критик устаёт от негатива и ему хочется погреться на том, что понятно любому скептику: и наши ребята за ту же зарплату уже пятикратно выходят вперёд. Конечно, спорт — это война, где смерть отложена или перенесена, а раны, в основном, психологические. И можно не стесняясь выражать свои чувства патриотизма, запрещённые для интеллигентного человека, не чувствуя себя при этом мракобесом и последним негодяем, наконец-то нашедшим убежище. Этот приют убогого чухонца.

Безусловно, спортивный болельщик получает право на разрешённый национализм под прикрытием декораций с рассуждениями о мастерстве и красоте профессиональной работы. Нравится мастерство? Тогда болейте за наших идеологических врагов и оппонентов, благо теперь это почти весь мир. Но нет, за ихнее мастерство болеть неохота, в кайф болеть за наших, особенно, когда они выигрывают. Ведь спортивное состязание — борьба национализмов и возможность почти бесплатно олицетворять себя с победой.

Думаете, я это говорю, дабы укорить всех белоснежностью своих риз? Мол, я всегда болел и болею за поражение советской/российской команды, так как спорт — это действенный механизм идеологической мобилизации, и единение болельщиков — это сублимация жажды военной победы. Я это знаю, и сознательно всегда болею за поражение советской/российской сборной, потому что победа укрепляет режим, а поражением его ослабляет.

Но я, как и все, ловлю себя на восторге, достаточно постыдном, когда российский спортсмен побеждает в поте и ратном труде, и я не менее постыдно ощущаю, ловлю себя на этой тайной радости, которая досталась мне так дёшево, и о ней никто никогда не узнает, если вы по глупости о ней не разболтаете.

Да, во мне борется порой эти два чувства: трезвого понимания, что спорт — это действенный способ сделать режим более легитимным, и почти невольного (пусть и нечастого) ощущения единения с победой, потому что больше ничего в ней нет. Он победил, я победил.

Причём пребывание в отдалении от родины, если что и меняет, то совсем не в ту сторону, которую легче всего подозревать. Самое часто встречаемое чувство эмигранта — это нарочитое, гиперболизированное презрение к покинутой родине. Это презрение оправдывает твоё решение на эмиграцию, и это решение долгоиграющее. Ты его принял когда-то, а доказывать, что был прав, будешь годами и десятилетиями. Причем безуспешно, подчас.

Но одновременно есть и другое обстоятельство: тотальное языковое и культурное одиночество. Которому никакой фейсбук и инстаграм не поможет. Вот, скажем, многие спорят: ходить или не ходить на эти псевдовыборы. И призывающие не ходить выглядят более убедительно, но, скажем для меня, выборы, а я здесь добросовестно голосую, благо есть возможность, каждый раз — это одна из немногих возможностей ощутить связь с родиной, и если я решу не ходить (а это более чем вероятно), то и эту, одну из немногих связей, потеряю.

В какой-то степени в России быть непреклонным легче. Я помню накануне Олимпиады в Мюнхене в 72-м, мне было двадцать, в спортивном зале я, со своей неубывающей ненавистью к совку, сказал в ответ на какую-то реплику, что буду болеть за проигрыш советской команды везде, так как репрессивная страна не имеет права на гордость. Потный народ со своими штангами и гантелями неодобрительно примолк, а один неглупый парень, знавший меня не первый год, спросил: и в баскетболе будешь болеть против? Потому что мне нравился баскетбол, и я его смотрел. Не помню, что я ответил, но это напоминание было справедливым: даже когда я был молодым и непримиримым антисоветчиком, чувство радостного единения позорной контрабандой проникало и в меня. И даже тогда во мне это боролось: чёрное и белое, рациональное и бессознательное (ну, почти бессознательное, хотя на самом деле — вполне подвластное рефлексии).

Означает ли сказанное какой-то поворот в риторике, цензуру максимализма и некоторое примирение с действительностью? Может, мне тоже воспользоваться моментом и упрекнуть родное государство, что оно, заигравшись, взяло на работу полоумного уголовника, а потом бросило наших ребят в гиену огненную ВАДА и МОКа? Не-а, не дождётесь. Страна, совершающая преступление против других и своих (неизвестно, против кого больше), превратившая все, что шевелится, в пропаганду себя, не имеет права на гордость. И чем сильнее она будет наказана вместе со всеми ее болельщиками, тем слабее будет мобилизация вокруг патриотической фанаберии. Я не знаю, в какой степени справедливы или несправедливы выводы комиссии, решающей ехать или не ехать тем или иным спортсменам на Олимпиаду. Но все спортсмены — пропагандисты и агитаторы за коллективного Путина в форме «спортсменов из России».

Только поражение в войне может опрокинуть политическую ситуацию в России, а спорт — это маленькая война. И здесь не может быть компромиссов: Россия должна терпеть постоянные и унизительные поражения, и только их унизительность и опустошение от унижений способны изменить связь расслабившихся болельщиков с государством жуликов и воров. И когда будешь морщиться от очередной неудачи, Зевс из облака погрозит тебе пальцем, это тебе за Крым, сука, за Болотную, за Олега Навального, за Дмитриева и Оюба Титиева, за всех незаслуженно осужденных и униженных. На биатлоне захотел отдохнуть и расслабиться в легальном и почти непостыдном патриотизме: получай, фашист, гранату. Нет пощады, и не будет. Привыкай, гад.

И то, что я тоже — это самая сука и гадина, сути не меняет. Так как и у меня, как бы я ни старался, будет быстрым промельком сквозным являться чувство радости от победы, а значит, нет нам прощения.