Если посмотреть на новенького на происходящее в России, то может показаться, что здесь зло с добром битву ведет, а что такое добро и зло — и без очков понятно. Захватила некая корпорация власть и с помощью демагогии заставляет поддерживать себя политически наивных и плохо образованных, в то время как пристойно образованные по мере сил противостоят альянсу демагогии и невинности, но поделать ничего не могут, ибо в традиционном меньшинстве, только ждать.

Эта животворящая схема настолько популярна, обе команды ею вполне, кажется, довольны, разве что в объяснении происходящего по вполне естественным причинам предпочитают силами света именовать себя, а тьмой – оппонента. Но если вы не окончательный фрэшмен, то вам трудно не разглядеть некоторое противоречие, а именно: достаточно частое проявление неожиданного на первый взгляд феномена, когда тот или иной член команды света, приходящего с Запада, на словах запальчиво против тьмы во всех ее проявлениях (и уж точно, против перегибов тьмы на местах), а на деле имеет от тьмы вполне отчетливый и постоянный бонус. То есть против тьмы как бы азартно борется, но тьма вполне себе снисходительно на его борьбу взирает, как на маленького, как будто это не борьба против шерсти, а вполне себе поглаживание по загривку и за ушком.

Более того, не менее экстравагантен и распространен вариант, когда непреклонный оппозиционер, воин света, просто находится на содержании корпорации тьмы, получает от нее зарплату, реальную, в денежных тугриках тьмы, или символическую, в виде грантов на поддержку деятельности или в орденах или иных видах поощрения. И часто не от себя, дабы совсем не дискредитировать агента света, а от попутчиков по музе, по судьбе, от родственных олигархов по совместной приватизации или светосильных залоговых аукционов, которые окончательно отодвинули от рождественского пирога конкурирующую партию предыдущей эпохи построения светлого будущего.

И теперь поставьте себя на место этого фрэшмена, новичка, по нашему (не новичка солсберецкого, как вы подумали, а новичка в прямом смысле слова), который только что вроде как разобрался в своеобразии современного этапа борьбы добра и зла за будущее одной шестой (за время пути собачка успела стать одной седьмой), а теперь не понимает: кто, собственно, играет за команду злоебучих дьяволов, а кто за ангелов цвета небесного рассвета? Потому как если судить по словам, то схема вроде на месте, работает и дифференциация вполне отделяет предмет от фона, а если по принципу, в какой именно кассе стоять за тринадцатой зарплатой, то сразу начинается столпотворение и интеграция по совсем другому принципу.

Тут вдруг вбегает еще один доброхот из призадумавшихся и кричит: я знаю, как надо: помочь разобраться в этом комке водорослей может теория малых дел. Забудьте о тьме и свете, их крупноформатной борьбе, которая не вполне борьба, и тем более непонятно, кто за восход или закат вписывается. Зато теория малых дел вполне помогает отделить волков от овец, и вот как. Неважно, в какой ты команде, но если твоя деятельность, так сказать, дает пусть небольшую, но реальную прибыль этому самому добру, то ты, милчеловек, на правильном пути. А если от тебя этой прибыли, как от козла молока, то ты – этот самый мракобес и бесогон на службе у мафии, временно квартирующей в Кремле.

Но и на нашего парня с винтом найдется своя система возражений с закоулками. А если, скажет закоулок, ваша прибыль — иллюзорная, как бы заемная: типа ты делаешь то, что должна бы эта самая мафия сама, но мафия, дабы усложнить понимание происходящего, этого не делает, а делегирует возможность отличиться адепту малых дел, дабы он принес свою прибыль добру и считался теперь воином света, хотя на самом деле это – обыкновенная двухходовка? Тьма делает вид, что медлит и отступает на шаг, а потом какая-нибудь орлеанская дева (типа, с Орла деваха) с развивающимися волосами и искренним волнением на челе делает свое маленькое дело, и оказывается в дамках (то есть в Думе).

Ничего он на это не сказал, только говорит (огорченно): но так вообще ни в чем нельзя разобраться, так получается, что нет никакого воинства света, хотя весь его словарь про необходимость институтов на Руси – светоносный, а разница между светом и тьмой только в риторике, а это, как говорил парень из предыдущего абзаца, маловато будет для твердой идентификации.

Более того, есть еще одна проблема. В границах света и его представлениях о будущем. Забудем на мгновение, что мы о словах, а не о месте в очереди в кассу, и отфильтруем базар о свете в его перспективе. Потому что мы уже поняли, что многие из тех, кто на словах за окончательный и непременный рассвет, по сути — засланные казачки, и необходимы для усложнения картины и создания иллюзии борьбы. Типа – движение это все. Но нельзя ли их отфильтровать по, так сказать, силе слов? Мол, если ты за свет, но вполне локальный, мол, лимит революций мы уже исчерпали, не буди лихо, не трогай говно, то тогда ты — временно неблагонадежный. А если ты за свет без исключений и промедлений, то ты как бы в законе, и будущее уже сверлит тебе дырочку на лацкане, дабы прикрепить свой орден светоносной звезды.

Нет, кряхтя, отвечает старая усталая жопа с московскими закоулками, критерий истины – общественная практика. Если тебя за твои слова о неминуемом рассвете пиздят нещадно в подъезде дома на набережной или другом, держат на хлебе и воде, как блокадного или чумного, то есть на тебе каинова печать, что ты каину – не в сайз, поперек горла. А если он на тебя жабры надувает, глаза страшно щурит, вот-вот сотрет в порошок, а на самом деле смотрит как на блудного сына из эрмитажной экспозиции на Венецианском бьеннале, то чистку ты не прошел, и у тебя впереди целая жизнь, чтобы это понять.

Не, отвечает парень с винтом, как-то это все узко, убого, не повернуться, не размахнуться для удара метким словом. Какая-то ты жопа с пеной пессимизма, а жизнь она вот, за первым же поворотом, и там все сложно и просто, и болельщикам на трибуне надо за кого-то болеть, ибо тоже очень хочется быть за скорый и окончательный рассвет, ибо если нет борьбы света и тени, то на хуя такая жизнь.

Так я и говорю. Слово – золото (особенно, если за него тебе ничего не будет). Реплика жопы (если кто не понял).

Ну да: и овцы целы, и волки – целки (это парень с винтом). Умничать только не надо. Не умножай сущности и печали. Не ломай кайф нормальным пацанам. Я все твои слова, как воздух от дурной кармы, в кулак – и выбросил. Не мешай смотреть игру. Хорошо же сидим.

Поговорим о пороках русского ума. Или о его своеобразии. Потому что мы все постоянно видим, слышим, читаем, говорим с умными русскими людьми, и этот ум, как нам, возможно, кажется, ничем не отличается от других. Но он отличается, хотя и похож на что-то, как все похоже вокруг нас.

Но начнём с очевидного. Например, с достижений русского ума в науке: мы все учились и знали замечательных русских учёных, и некоторые из них стали всемирно известными, основоположниками направлений в лингвистике, литературоведении, физике, физиологии, химии. Да, русских нобелевских лауреатов, конечно, меньше, чем немцев или американцев, но русский ум вполне достойно представлен в науке, особенно, в теории, там, где не нужно специального оборудования, потому что как только появляется потребность в новых приборах, там мы далеко не впереди планеты всей, по крайней мере, после 1960-х.

Но давайте поговорим о том, где русский ум блуждает в потёмках, инфантилен, не развит, проявлял отчетливую слабость, отставал от других на протяжении веков, отстаёт и, кажется, не имеет шансов что-либо изменить. Русский ум не в состоянии создать технологически конкурентоспособные объекты. Причём не только в технике, а вообще. Прежде всего, в социальном конструировании. Можно, конечно, пенять на идеологию, на имперский излом, на удушающее великодержавие, которое подначивает создавать всевозможные социальные фейки. Но это, скорее всего, последствия. А причина в неспособности создавать конкурентоспособное социальное пространство, пригодное для жизни, и даже русифицировать позаимствованные изделия заморского ума.

Здесь мне очень хочется дать некие универсальные характеристики этой неспособности русских, указав на связь с протяжённостью, удаленностью и длительностью. То есть создать что-то типа «подковать блоху» или вручную в шарашке создать космический аппарат, благо ума и умения хватает (русский человек как никто способен сделать Антилопу гну из швейной машинки «Зингер»), этих примеров множество. Но создать не один аппарат, а технологическую линию по производству таких аппаратов, которые могли бы выиграть конкуренцию с похожими, но созданными иноземными умами, не получается.

Есть, казалось бы, неочевидная связь между созданием устойчивого социального пространства и технологичными приборами, способными выдержать конкуренцию. Кто в нашем мире способен производить самолеты, автомашины, фотоаппараты? Я говорю даже не об изобретениях, идеях, здесь русский ум так или иначе способен проявить себя, хотя ему уже давно и ни в чем не принадлежит пальма первенства. Я говорю, о способности создать технологический конвейер по производству чего-то сложного, от ксерокса, компьютера до мобильного телефона? И все страны, умеющие это, проявляют способность и к социальному конструированию. Нет никаких идеальных социальных пространств, социальные, политические, культурные сбои происходят везде, но мы понимаем, что связь между японской или немецкой социальной системой и тем, что именно они создают конкурентоспособные технологические линии производства автомобилей, фотоаппаратов и так далее, существует. Это какая-то пространственная, долго длящаяся красота социальной и технической мысли, которые, возможно, связаны.

Не столько идеями, сколько практикой их воплощения.

В этом смысле русский ум именно здесь буксует на протяжении веков. Любые изменения совершаются с помощью приглашенных иностранных специалистов, которые пытаются воссоздать гармонию (всегда относительную) западной социальной и технической мысли и не могут.

Норманнская теория рассказывает о приглашении иностранных спецов на лошадях для создания социального порядка, так как самим устроить его не получается. Не получается, однако, и перенять чужой порядок, он криво и косо воспроизводит себя на российских просторах.

Так же криво и косо воспроизводится восточный вариант социального строения, воспринятый под влиянием Золотой орды, и воспроизводится, скорее, неточный перевод его в виде схемы взаимоотношений верха и низа, чреватой традиционной русской асоциальностью.

Точно так же происходит с любыми попытками перевода на язык осин других социальных экспериментов, скажем, петровские реформы, которые продолжили  традицию приглашения иностранных специалистов для построения здесь непротиворечивого социального порядка. Или его отдельных фрагментов. Или при заимствовании технических изобретений Запада — в виде архитекторов, оружейников, учёных, ремесленников, которые приезжали, учили, налаживали производство. Но это производство, несмотря на века заимствований, было не способно создать конкурентоспособные продукты, кроме извечных меда, пеньки, затем древесины, хлопка, нефти и газа,

Сталин купил тысячи американских заводов, заманил в свои тенета тысячи специалистов, после войны в СССР были перевезены сотни трофейных заводов и конвейерных линий, некоторые работают до сих пор, множество взятых в плен немецких спецов отлаживали производство, но собственного продукта так и не появилось. Любой может привести десятки исключений: а автомат «Калашникова», а спутник с Белкой и Стрелкой,  а самолёт Ил, Як и Ан? А фотоаппараты Смена, ФЭД, Киев и Зоркий? Но всегда в тени знаменитого русского изобретения скромно стоит какой-нибудь Шмайссер, Лейка или задумчивый Мейсершмидт. Не случайно советским ядерным проектом руководил ни кто-нибудь, а Берия, который с помощью своих агентов добывал для советских учёных чертежи, синопсисы, описания проектов, которые доводили до ума уже отечественнее учёные.

Но в любом случае ничего технологически завершенного и конкурентоспособного (кроме вездесущего и технически простого Калашникова-Шмайссера) создано не было и вряд ли будет. Потому что создание копий-симулякров оказывается применимым для внутреннего неприхотливого потребления, а все остальное появляется в результате обмена на пеньку и нефть. И если бы была способность к созиданию технологически совершенного, это могло быть создано за тысячу лет, прошедших со времени неудачного заимствования христианства, но нет.

А что русский ум в культуре, здесь же мы вполне имеем, чем гордится? Не так все просто. Русский ум способен к идеям, в том числе художественным. Но есть одна особенность, которая некоторым может показаться родом достоинства: отдельные уникальные образцы русский создать смог, но никаких достижений в создании эталонов массовой культуры, он не произвел. А что такое массовая культура как не вид социального конструирования и управления, то есть тиражного конвейера?

Вспомним один, казалось бы, частный эпизод. Во время постреволюционного  советского энтузиазма одна из художественных групп — Серапионовы братья — попыталась сделать акцент на том, что, по их мнению, не получилось в русской культуре — на сюжетосложении. Мол, идеями мы богаты, но простроить прозу с острым сюжетом не можем. Поэтому мировая массовая культура опирается на английские, французские и американские детективы, а не русские. И Серапионовы братья попытались исправить эту ситуацию. Сюжет, конечно, появился, скажем, в «Двух капитанах», но конкурировать с Сименоном, Агатой Кристи или Рексом Стаутом не удалось и не удастся ни Акунину, ни Марининой. Все равно получается конспективная лирика, Сухой Суперджет или Жигули.

Потому что в сюжетосложении, скорее всего, действует та же закономерность продлённого пространственного высказывания, что и при социальном конструировании и создании технологических линий.

Я пытаюсь избегать метафор, которые могут слишком усложнить и так неочевидную и сложную материю, но способность к сюжетосложению, технологичности и социальности как-то возможно связано с той гармонией, которая открывается при взгляде сверху или со стороны. С большой высоты или удаления видится технологичность как остроумное высказывание, а изнутри — это просто какая-то бесконечная кишка или бесконечный тупик. Вот именно, возможно, потому, что русский ум не способен увидеть себя и результаты своей деятельности со стороны, он в этом бесконечном тупике (бессмертном бараке) и живет.

Так как я в путешествии, то вот — путевой очерк. Один из русских, с которым я поговорил на днях, оказалось, учился в одной школе с Путиным, только на несколько лет позже. Приехав пару лет назад в СПб, он пошёл в школу после долго отсутствия и обнаружил, что она производит впечатление недостроенного замка бандита из 90-х, роскошного отчасти, но запущенного, точно руины, так как раскатавшего губу заказчика невзначай застрелили на стрелке. Какие-то части были просто богатыми, типа классные доски: прозрачные и предназначенные для писания фломастерами, а не мелом. А какие-то точно такими же убогими как 50 лет назад, да и сама учительница химии моя, несмотря на возраст, мыла пол тряпкой, отжимая ее со вздохом в ведро. Разговорились, прозвучал вопрос о соотношении богатства и бедности в школьном убранстве, и учительница рассказала, что сразу после прихода Путина в Кремль на школу посыпался золотой дождь, тогда же привезли заморские классные доски и другое. Жизнь, казалось, удалась. В школу зачастили журналисты, и простодушные учителя с радостью рассказывали им о былом, когда здесь учился Вовочка, каким был, как успевал по разным предметам, и так далее. Но как только эти интервью стали появляться, как золотой дождь с недоумением поредел, а потом быстро сошёл на нет, и началась суровая бедность, так как школу методично вычеркивали из списка тех, где проводится капремонт или компьютеризация кабинетов физики и географии. И все из-за того, что учителя на голубом глазу рассказали, что Вовочка учился далеко не блестяще, в основном на тройки, был молчалив, но как учился, так учился, вот поэтому его учительница по химии теперь сама пол моет, а потолок в физкультурном зале сыпется на пол мукой после каждого броска мячом в кольцо. Знал бы где соломку подстелить. Месть как эхо.

Первые чахлые пальмы вдоль дороги появляются уже на юге Северной Каролины, предупреждая о том, то счастье близится, но счастья ещё нет. Хотя и в Южной Каролине, да и в Джорджии их ненамного больше. Зато при въезде в знойную Флориду они салютуют попадающим в ее лоно гвардейским усатым строем с обеих сторон.

На русский взгляд, волосатая пальма — вторичные половые признаки юга и неги. Есть пальма — есть жаркая прелюдия блаженства, как на Кавказе, нет — ее надо выдумать.

Я не знаю, почему подумал о Лисьем Носе при приближении к Саванне в Джорджии. Возможно, из-за обилия коричневатых болот в оторочке пока ещё чахлых и редких пальм, возможно, потому что Лисий Нос — первое приближение к карельским курортам, набросок, черновик безделия. Хотя Саванна продаёт себя как город блюза, в каждом магазинчике и ресторане звучит Мадди Уотерс из-под летних шляп и стопок футболок, он гарнир к любому меню вместе с фотографиями джазовых знаменитостей, евших тут, игравших там, бывших возле здесь. Но в Саванне нет и следа протестантской суровости на финский резной лад, это вполне знойный городок Юга, более похожий на Новый Орлеан, чем на Зеленогорск.

Ещё более роскошен St. Augustine в нежданно наступившей Флориде, я попытался сравнить его с Крымом, но нет коктебельских холмов, нет сдержанности и равновесия между полями и горами, зато обилие испанской архитектуры, которая ближе к тому, что принято называть красотой. Это один из самых старых американских городов, существующий с середины шестнадцатого века, и католическая сложность не потускнела от победы протестантизма здесь и далее везде.

Зато стоит переехать через мост, который вместе с узорными фонарями на столбах и решетками защитно-зеленоватой расцветки чем-то похож на Литейный мост, уменьшенный раза в четыре, как опять появляется убогость советского курортного юга, а ещё больше Кейп Код, кем только не воспетый, но от этого не перестающий быть скромным до дыр. Вот — пример реформации, изысканное подтверждение иерархии в испанском изложении, и смурное согласие на равенство на противоположном берегу.

Русские то и дело дают о себе знать, вот разношенный, как ботинок, бежевый Хёндай со словом «TANK» вместо номера обгоняет лениво едущий в правом ряду Корвет. Как корабль шоссе назовёшь, таким и станет: победа наивного словоцентризма над эпохой видео и звука. 

Конечно, и протестантизм не чужд роскоши и избытка, деньги надо демонстрировать, и чтобы осознать как — достаточно проехать в Майами по Sunny Isles Beach, где каждый уважающий себя обитатель Кремля или даже региональный чиновник имеет квартиру в одном из небоскребов на берегу океана, а в одном из домов покупатель квартиры получал в подарок «Порше» как незатейливое напоминание о стоимости крыши над головой.

Целый район богачей, где ограничения скорости не имеют привычного люфта в 10, карают и за превышение скорости свыше 35 миль в час, неуклонно как часы. За районом нуворишей — район, где живет их обслуга, типа Черёмушки, но я не снимаю такое. Мои модели тоже рядом, но они невидимы, как книга Довлатова. Они отличаются от своих северных коллег воспалённым загаром, иным расположением и глубиной морщин, свидетелей многолетней привычки к алкоголю, и той рифмой между всеми друзьями воздуха и непостоянства, которая роднит людей без крыши над головой и без царя в ней. И без символического ряда за спиной. Социальность в минусе. Один 1968 год как монумент. Забриски пойнт.

Русский дом в Америке разный и отличается от американского интерьером. Потому что внешне, архитектурно по большей части американские дома скучны и похожи друг на друга как стертые трёхкопеечные монеты из автомата газводы. А внутри они и открывают ту разницу культур, которую не спрячешь, тем более, что ее не прячут, а выпячивают, пытаясь сохранить то, что не сохраняется.

Но по большей части русский дом — есть просто градация достатка, какие-то побогаче, какие-то поскромнее и особых впечатлений не вызывают, кроме понятных формул вежливости, если от вас ждут реферирования.

Дом в соседнем от меня штате, где я недавно побывал, вызвал у меня воспоминание о ситуации доперестроечного времени, когда на квартирных выставках всегда кто-кто собирался уезжать или чей-то отъезд обсуждался, и поневоле (возможно, не только у меня) всплывала в мозгу мысль, а как бы все это андеграундное художество, вся эта наша подпольная жизнь в облаках табачного дыма выглядела бы в заморской транскрипции, если все это перенести на ковре-самолете?

Об этом я вспомнил в гостях у  бывшего ленинградца, стены его дома были увешены картинами художников ленинградского же андеграунда, и соответствующими были гости, где русские были перемешаны с американцами, плюс случайные люди, как и бывало порой на наших тусовках. Но дабы увеличить сходство хозяин занимался виноделием, покупая виноград в Калифорнии, и делал большую часть известных мне крепких напитков, начиная от граппы и кончая тем, что пьётся и без названия. Плюс все своё к столу — своя, понятное дело, соленая рыба, маринованные баклажаны, грибы с Кейп-Кода и соления, короче то, что можно.

Но я пытался понять, что в минусе, помимо табачного дыма от Беломора и Родопи, дымить выходили на крыльцо и бэкярд, понятно, что не хватало нервного напряжения, какой-то удали ожидания неизвестного чего. Все уже известно, все произошло, не в том смысле предопределения, а как бы жизнь после долгого карантина или болезни, когда в теле лёгкость и пустота, и ничего уже не будет. То есть будет, но без ожидания перепада высот и одышки от недостатка кислорода. Ты уже умер, родился заново, если родился, и живешь в том же теле, как в гостевом доме. И уже ничего не родит пафоса изменения: ни полка с почти полным собранием журнала «37», ни странные вопросы от хозяина дома о герое «Отражения в зеркале»: да, он тоже записывал сны, вы не знали? Понятно, что не было России, а ее присутствие казалось иллюстрациями за молочной закладкой, потому что Россия — это остервенелое, нетерпеливое переживание того, что другие называют несчастьем и убожеством, как ожидания обязательного счастья, которое никогда не настанет, но никогда не прекращается. Идея России, насколько могу.