Главная » Архивы для M Berg

Тайный план B

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Представим, что вы — канцлер Германии, президент США и генсекретарь НАТО в одном лице, и у вас на жопе выскочил прыщ под названием Путин. То есть вы с ним кувыркаетесь, перезагружаетесь, преломляете хлеб и финансы, а он тырит у вас со стола ножи-вилки и ходит гоголем, как наследный принц. Причем, гоголем это он ходит поначалу, а потом стучит кулаками, бьет посуду, сучит ножками, подкупает всех, кто продается, кричит, что похоронит вас в одной могиле с трупом мирового капитала и действительно ползет с ножом в зубах по коридору как абрек.
То есть вы с ним вежливо так, умиротворенно, как с нервным по рождению, а ему все мало, он вас тычками гонит из-за стола и подмигивает вашим слугам и друзьям, намекая на интимные с ними связи. И папа римский у него на посылках.
Вам советники шипят: дай ты ему в рыло, батя, охолони молодца, но на вас давят купцы и маркитанты, у которых наглец не глядя покупает все наворованное и которые кричат: караул, бизнес в опасности.
И вот вам дилемма: в харю бить или заем дать — вдруг успокоится, перестанет тибрить мелочь по карманам и расскажет своим петербургским казакам, что вы зассали и откупились. И его мачевеличество пойдет на боковую, поглаживаемое Матвиенкой.
Нет, вы понимаете, что удалец лезет на рожон, что ему белый свет не сват, ему своя жизнь копейка и чужая полушка. Но если масло в голове еще булькает, то вы только вид сделаете, что пошли на попятную, а сами давно уже приготовили санитаров в кустах сирени в вишневом саду, и ждете только заветного свиста. Потому что устраивать сутолоку за столом — не комильфо как-то, махач в ресторане с оркестром — не наш метод. А обхитрить дурачка хочется.
Для того и придумали тайный план B: сдаться ему как бы в полон, задружбаниться до первых петухов, возвести его в сан султана, а потом устроить переворот с подъемом и натянуть ему глаз на жопу-новый год. То есть сделать ему такой майдан с богоносцами, что Крым ему покажется с копеечку, и он сам свою бомбу сдаст в металлолом на Чистых прудах, а патриарха с Сечиным в Красный крест: замаливать грехи.

История одного мифа (и его разоблачение)

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Конечно, Петербург-Петроград-Ленинград и обратно провоцирует на создание мифов. Этих мифов много в истории города, рождаются мифы и сегодня. Всем нам хочется быть на правильной стороне, хотя правильная сторона, увы, та, на которой мы. Любим мы и списки, которые эту правильность удостоверяют.
Вот прочел в интервью многознающего человека очередной список тех, кто является для него метафорой судьбы города:  Даниил Хармс, Иосиф Бродский, Сергей Довлатов, Борис Гребенщиков, Сергей Шнуров. Список как список, у вас, возможно, будет такой же или другой, или совсем его не будет, если списочная банальность претит.
Интересно, однако, другое: объяснение автором интервью того, что объединяет столь разных городских персонажей. По его мнению, все они относятся одинаково к творчеству как к тому, что не имеет прямой связи с получением денег. Главное — величие замысла. Дальше еще звучит слово «аскеза».
Почему, на мой взгляд, искать аскетичность и бессребреничество, как у перечисленных культурных героев, так и вообще в корне петербургского существования — это миф, да еще плохо сконструированный, я еще скажу. Но если рассуждать о представленном ряде, то его объединяющим началом кажется мне определенного рода успешность. То есть одна и та же логика судьбы: сначала персонаж становился знаковой культовой фигурой для своего круга, а потом перешагивал этот круг (Хармс после смерти, Шнур, минуя первый этап) и добивался массового успеха.
Но у каждого — свои герои. Мне более петербургскими представляются совсем другие лица (если играть в эту натужную полемику списков). На мой взгляд, современная судьба города точнее отразилась в Александре Введенском, Леониде Аронзоне, Викторе Кривулине, Борисе Кудрякове, Елене Шварц. В этом случае схема успеха не двухтактная, а однотактная: успех внутри своей группы, потом — весьма умеренный, но успех самой группы — и отчетливый сладкий неуспех среди массового читателя.
Я не считаю, что одни поэты лучше других, но мне, конечно, казалась, что Петербург-Ленинград — город высокого, так сказать, неуспеха, стоического поражения; не великий город с областной судьбой, не что-то среднее между библиотекой и некрополем. А то, что из него, как из местечкового болота, повыскакивали авантюристы разного пошиба, правящие сегодня страной, так это и есть персонификация исключения. И вообще успеха чаще добиваются уехавшие из города, а не оставшиеся.
Наш город удивительно болезненно переживал свое унижение — быть бывшей и отвергнутой столицей (женой). И соизмеримы этому чувству (если это вообще можно сравнивать) не любимцы жизни и толпы, но важные для представления фирменной функции города персонажи. Мандельштам — со всей возможной культурологической неполиткорректностью — говорил, что функция женщины: оплакать смерь мужчины и сохранить то, что без нее пропадет.
Это и было, на мой взгляд, культурным предназначением Петербурга, потерявшего мужские прерогативы столичного статуса: воплощать женские функции спасения и сохранения. Спасти культуру дореволюционную, послереволюционную и западную по преимуществу в своих арсеналах некрополей, библиотек, запасниках частной жизни. Петербургская культура, к которой мы одинаково принадлежали с автором цитируемого интервью, стала мостом из неба и резной кости, по которому, как по запасному маршруту, прошла спасаемая от забвения культура, отвергнутая доминирующим политическим движением. Совком, иначе говоря,
Ведь спасти просто тексты — мало. Надо создать среду, которая будет тексты,  артефакты, традиции развивать и сохранять. Спасти от бесшабашного совка то, что гибнет на советском сквозняке, тем более с резким ленинградским ветром с дождем, оказалось возможным только внутри особого загона, подполья и подвала, где культура не консервировалась, а росла как дрожжи. И вот те, кто спасал, развивал, сохранял — и есть, по-моему, знаковые петербуржцы нашего поколения.
Что же касается такой частности, как аскетичность или, напротив, корыстность, то у той культуры, о которой я, и выбора не было наварить на стихах. Может, и хотелось бы, да как? Тут либо наваривать, либо в подвале морозные и пьяные цветы на окне выращивать.
Но как миф, приписывающий свойства одних (вынужденные повторю я, вынужденные) совсем другим — миф, конечно, интересный и показательный. Ведь деньги и успех — это не только функция обстоятельств и поведения художника в паблике, но и категория его стиля. Массовый успех — следствие поэтического выбора, по крайней мере, в такой же степени, как выбора биографии.
Как выбор — он ничем не хуже других, но тех, кого в качестве примера аскезы и бескорыстия приводит автор интервью, в бессознательном и идеалистическом  поведении трудно упрекнуть.
Вот только одно возражение, история из жизни, так сказать.
Двадцать лет назад я оказался в Финляндии на одной очень представительной  конференции (представительной в том смысле, что свидетелей того, о чем я расскажу, полно), и так случилось, что туда же приехал совсем по другому поводу Бродский, который представлял книгу переводов своих стихов.
Сначала Бродский устроил большую пресс-конференцию (это все происходило за полгода до его смерти), а вечером мы оказались в доме одной нашей общей знакомой, где полночи проговорили. На следующий день Бродский читал стихи на поэтическом фестивале.
Но я не об этих посиделках и чтении, а об интервью: к нашей теме близко примыкает один ответ Бродского на вопрос: не собирается ли он продолжить свой цикл замечательных эссе о Венеции? На что Бродский ответил с обескураживающей простотой: понимаете, я начал писать о Венеции, когда один богатый чувак (не буду называть имя) заказал мне эти эссе. Одно, другое, потом сказал — пиши. Он мне платил, и очень хорошо, за каждый текст, и я писал. Платил бы дальше, я бы дальше писал. Но у чувака либо деньги кончились, либо надоело, а нет денег — нет работы. Зал чуть-чуть ахнул от цинизма, которым автор явно бравировал, но ведь это его право? У каждого свой стимул, и желание заработать и прославиться ничем не хуже, чем желание выполнить внутреннее предназначение и не отступать от него ни на шаг. Важен, как говорится, результат.
Но делать из петербургских поэтов православных отроков при монастыре — не более чем миф, да и малопродуктивный.
 

Бинарный пессимизм России

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Вероятность того, что Лотман знал о Путине, близка к нулю. Однако примерно в то время как Путин появился на горизонте у Собчака, Лотман достаточно подробно предсказал путинский переворот и даже реакцию на него. Более того, он предсказал и следующую за Путиным эпоху.
Речь, конечно, идет о его последней работе «Культура и взрыв», которая в 1992 (за год до смерти Лотмана) вызвала множество культурологических отзывов, а вот политологически попала в туман слишком быстро менявшихся обстоятельств.
И это не смотря на то, что интерпретация Лотманом культуры обладала теми признаками обобщения, которые позволили ему ввести в оборот очень простую схему толкования русской истории и ее радикального отличия от культуры и истории европейских.
Лотман, если объяснять на пальцах, утверждал, что русская культура — бинарная, в ней постоянно происходят колебания между двумя отрицающими друг друга полюсами, наподобие маятника. То есть тяга к какому-то полюсу соединяется с таким отвержением полюса предыдущего, что в процессе отталкивания все ценности этого полюса уничтожаются, и все начинается как бы с чистого листа. «Как бы» — потому что потом эта ситуация повторяется с точностью до наоборот, опять очарование новым полюсом, который вызывал отторжение на предыдущем этапе, оборачивается уничтожением ценностей полюса прошлого.
В то время как в европейской тернарной культуре, по Лотману, какие бы революционные взрывы не происходили, отрицаемые ценности не уничтожаются полностью, а сохраняются, даже если временно переходят с центра общественного внимания на периферию. Таким образом, обеспечивается развитие и преемственность общества, в котором ни одна революция не уничтожает (хотя и пытается порой) все до основания, а потом.
Надо сказать, что эта лотмановская схема — довольно-таки радикальная, если не сказать грубая, категоричная — была обнародована им в самый неудачный момент. То есть в самый важный вроде бы момент (так как именно тогда началось безудержное отрицание полюса прошлого и движение к полюсу ему противостоящему), но ведь о каких полюсах шла речь. Если судить по самоописанию перестроечного времени, отвергался полюс опостылевшего социализма, а восторг вызывал полюс прекрасного, как сон, капитализма.
И, однако, Лотман почему-то не спешил возрадоваться вместе со всем российским народом. Напротив, он со всей возможной для него определенностью предупредил, что если Россия не перейдет от бинарной системе к тернарной, то ее ожидает катастрофа.
Так как катастрофа и не преминула предъявить себя в полный рост, то имеет смысл еще раз подумать над тем, что предлагал Лотман.
Казалось бы, он советует не отказываться целиком от ценностей социализма и не очаровываться без меры прелестями капитализма. Для 1992 года это было ой, как не модно.
На самом деле Лотман предлагал совсем другое. Он говорил о том, что бинарная система имеет дело не с реальностями, а с иллюзиями, утопиями. Именно поэтому с такой легкостью общество каждый раз отказывается от одной иллюзии, чтобы попасть под чары другой. Максимализм, категоричность — лишь способы проявления иллюзорного, утопического мышления, приводящего к дурной бесконечности, к вечной бинарности. А европейская тернарность — это мышление более реалистическое, позволяющее не подменять одну иллюзию другой, а накапливать реальность, даже в ситуации революционного увлечения.
Что же предвидел Лотман, если возвращаться к нашим реалиям? Он предвидел неизбежность замены ельцинского правления путинским режимом. Он утверждал, что если российское общество не сможет отказаться от присущей ему категоричности и бинарности, то неизбежно заменит утопию мнимого капитализма иллюзией отрицания его. Так на самом деле и произошло. И капитализм ельцинский был иллюзорный и обманный, и социализм Путина не менее мифический и мнимый.
В результате ни капитализма не получилось, ни к социализму не вернулись. А болтаемся, как говно в проруби, между бесконечными иллюзиями ужасно плохого и ужасно хорошего.
Ужас заключается в том, что Лотман предугадал не только путинскую реакцию на лихие девяностые, но и реакцию на путинский «русский мир патриотизма».
Он, этот путинский симулякр, будет заменен не реальностью накопления смыслов, а таким увлечением новой иллюзией «мира без Путина», которая никак не менее утопична, чем Путин. От Путина избавиться легче, чем от коллективного Путина, который в головах.
Лотман совершенно справедливо говорит о неразрешимых проблемах в культуре. Именно культура, лежащая в основе отношений ко всему и со всем, является той оптикой, которая неизменно заставляет ошибаться российское общество. Культура не позволяет увидеть реальность и соскальзывает на очередную иллюзию. Поэтому так легок самообман. Поэтому ничего нельзя объяснить и доказать. Никакой рациональности и прагматизма, одни молочные реки и кисельные берега. Или пропасти и раскаленные сковородки ада.
Дело не в общественной и политической модели, дело в способности ее (модель) увидеть. Пока утопическая культура иллюзорного самообмана не будет заменена культурой деконструкции мифов и утопий, в том числе самых любимых — о нашей великой русской культуре, бинарная дурная бесконечность будет неизменно повторять самое себя.
Если, конечно, Лотман не ошибался. Или не ошибаюсь я в интерпретации Лотмана.
 

Наказание без воспитания

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Поговорим о грустном.
Пожелание зла российскому государству и российским гражданам — довольно частая формула выражения чувств со стороны ограбленных украинцев и крымских татар. Как, в общем, и прибалтов, поляков, других соседей по бывшему соцлагерю, а теперь и арабов-суннитов.
У этой темы есть несколько поворотов, в основном, риторических, ибо до Нюрнберга далеко, как до луны. И, однако, оппоненты российской власти порой задаются вопросами: а не стоит ли простить всех скопом, чтобы не увеличивать ожесточение в обществе? А если прощать или не прощать по суду, то – чисто теоретически — в какой степени рядовой гражданин РФ несет ответственность за преступления государства? И насколько оправдана жажда накануне  обыкновенных обывателей, поддержавших Крым и Донбасс? Да и будут ли они наказаны, если путинское государство ослабнет до такой степени, что ответственность за поведение агрессивной державы окажется переложенным на плечи галерки?
Евгений Ихлов полагает, что наказание должно быть осмысленным, а так как путинский крымнашист ни ухом, ни рылом не понимает, почему плохо красть чужое и радоваться соседской беде, даже если другие это делали раньше, то и наказывать его бессмысленно, как младенца за мокрые пеленки. А вот люстрация вполне даже справедлива.
Соображение резонно, но надо сказать, что наказание совершенно необязательно преследует воспитательную цель. А если и воспитательную, то далеко не всегда для самого нарушителя закона. Куда чаще наказание — это возмездие, а объектом наглядного воспитания являются, так сказать, зрители, аудитория, общество.
В этой связи я хотел бы привести пример того, как чувство законной справедливости (очень часто не отличимое от чувства мести) функционирует в Америке, стране с суровым отношением к нарушителям закона. Примеров экспрессивного возмездия (без особого желания воспитывать) можно привести множество. Я буду говорить об одном: о наказании Японии за нападение на Пёрл-Харбор.
Говорить будем, конечно, не о моральном аспекте (мы не в церкви), а о практическом. Через два месяца после нападения на Пёрл-Харбор, в соответствии с указом Франклина Рузвельта, были интернированы все японцы, проживавшие на тихоокеанском побережье. В концентрационных лагерях оказались 120 тысяч японцев (из них 62 процента граждане США). Интернировали не за антиправительственную деятельность или непатриотичные высказывания, не за предательство или шпионаж, а за национальность. Известен только один случай, когда интернированной японке по суду удалось освободиться из лагеря.
О широко распространенной тогда японофобии напоминает вполне свежий и во многом остроумный фильм «Little Boy» (2015, в русском переводе — «Малыш», по названию бомбы, сброшенной на Хиросиму), где рассказывается о ребенке, пытающемся силой воли вернуть попавшего в плен к японцам отца. Мальчик после разговоров со священником пытается медитировать, над ним, конечно, подсмеиваются, но все меняется, когда приходят первые известия о ядерном взрыве в Хиросиме. Симпатичные и, скорее всего, типичные обыватели радуются ядерному взрыву, как рождественскому подарку. Нет, как божьему чуду. Чужое несчастье вызывает слезы радости и твердое убеждение, что это мальчик концентрацией воли (молитвой) покарал вероломных японцев.
Понятно, что фильм — лишь художественная реакция на то, что реально существовало и существует в законопослушном американском обществе: нарушение закона, вероломство должно быть отмщено, жестоко наказано. И совершенно неважно, что решение о нападении на Пёрл-Харбор принимали высшие военачальники Японии, а граждане лишь в разной степени сочувствовали и гордились военным успехам родины.
Если кто-то полагает, что месть — не христианское чувство, тот, возможно, не очень осознает роль религии в жизни общества. Ни одна религия, ни одна конфессия ни разу (насколько мне известно) не выступила против военных действий своего государства, не взирая на уровень кровопролитности этих действий. Религия легитимирует государственное насилие, а рассуждения о подставленной щеке — это для быта и умиротворения бытовых страстей. К войне это не имеет никакого отношения.
Именно поэтому атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки были восприняты религиозными американцами с восторгом, и отношение к ним меняется очень медленно. Даже в 1945 году (когда закон об интернировании японцев был отменен, хотя только в 1988 Рейган принес официальные извинения японцам, назвав интернирование «расовыми предрассудками, военной истерией и ошибками политического руководства») 85% американцев полагало атомные бомбардировки Японии правильными и справедливыми. В 1991 так считали 63% американцев, в 2015 — 56%.
Понятно, что разнятся и партийные предпочтения: более ура-патриотичные республиканцы дали в прошлом году 74% процента поддержки бомбардировкам, демократы — 52%. Более молодые люди, от 18 до 29 лет, не так категоричны, среди них сегодняшняя поддержка бомбардировок составляет 47%.
Естественно на официальном уровне никто о мести не говорит, повторяют только известную мантру, о том, что ядерные бомбардировки спасли множество жизней, как американских, так и японских. Что не лишено резона. Военное командование Японии, несмотря на ряд существенных поражений армии и ковровые бомбардировки японских городов, в том числе, Токио, были неуступчивы и хотели воевать до последнего. И в любом случае не хотели соглашаться на капитуляцию и демилитаризацию (то есть на потерю доминирующих позиций военных в обществе). Атомные бомбардировки оказались убедительнее доводов Забайкальского фронта Красной Армии.
Но в этих бомбардировках была, несомненно, огромная доля возмездия, ведь о том, чтобы сбросить атомную бомбу на Японию Рузвельт и Черчилль договорились в сентябре 1944, почти за год до Хиросимы.
Конечно, это далеко не единственный пример (помимо войны в Афганистане и Ираке после 11 сентября) действия механизма возмездия. Я бы даже такой говорящий факт из совершенно другой области (что в американских тюрьмах сидит более двух миллионов заключенных, причем многие за ненасильственные преступления) интерпретировал как принципиальность, замешанную не столько на воспитании, сколько на чувстве справедливого возмездия.
В Америке вообще жажда восстановления справедливости — одна из особенностей национальной культуры. Если грабитель нападет, скажем, на фермера или изнасилует его дочь, то на его поиски для скорейшего наказания (особенно в южных штатах) — до всякой полиции — выйдут соседи пострадавшего. Кстати, это косвенное доказательство отсутствия у государства монопольного права на насилие.
Так что Ходорковского многие протестанты просто не поняли бы? Как это простить преступление, это ведь значит поощрять его? Да и наказание без воспитания, как мы видим, не только бывает, но и распространено куда шире, чем нам порой кажется. Конечно, резонно возразить — а нам-то протестантские штучки разве указ? Мы сами с усами и православной бородой с капустой.
Это верно, как верна суверенная демократия. Да и вообще русская безответственность и синоним ее – широта души (широк русский человек, я бы сузил). Но, помимо того, что русская культура давно впитала протестантскую: нет бога, кроме масскульта, и  Голливуд — пророк ее, вопрос стоял об ответственности в иллюзорной перспективе наказания за грехи наши тяжкие. До Нюрнберга дальше чем до государства Снежной Королевы: поэтому в нем многое возможно, даже то, во что и поверить сейчас нельзя.
 

Еще раз о мести и христианстве

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Еще несколько слов. Если верить Эриху Фромму, раннее христианство, из которого впоследствии вытравили ненависть к начальству, было построено на идее мести.Скорой и непримиримой. Ну и на инверсии, конечно. Кто катался как сыр в масле и кайфовал в этом мире, получит раскаленную сковороду под жопу, а те, кто мучился и бедствовал, — расслабон в теплом раю. По принципу легче верблюду пролезть в игольное ушко.
Понятно, что вместе с государствообразующим статусом из христианства вычитают социальную ненависть и революционные дрожжи. И женят на всепрощении, трансформируя в идеологию бесконечного терпения (терпел и нам велел). Это и было, как мы понимаем, условием официального признания. Хотите, чтобы все любили вашего Христа? Хорошо, только если будет христосиком. И не вмешивается в спор хозяйствующих субъектов (кесарю — кесарево).
Но ненависть из христианства никуда не делась, ее просто перенаправили на врагов церкви и государства.
Кстати, и сегодня православные иерархи вполне отчетливо выражают потаенный дух религии, брызгая слюной ненависти, злобы и желания немедленно расправиться с оппонентом, не своим, так патрона.
Месть резервируется за боссом на облаке и откладывается на неопределенный срок: мне отмщение, и аз воздам. Кстати, из этого делегирования полномочий (по крайней мере, отчасти) произрастает тотальное русское недоверие к власти, мол, пусть нечистые занимаются нечистым делом. Мы кипятимся от негодования, но остаемся в белых перчатках, пачкаются и трудятся пусть божественные посланники и избранники.
Еще одна особенность русского варианта справедливости: толстокожесть или, говоря на библейском волапюке, жестоковыйность. Раз все делегировано, мы ни за что не отвечаем. И если в других культурах наказание облечено в форму судебных решений, то в российском варианте достучаться до раскаяния и чувства вины — проблематично.
Мы не одни такие: до немцев и японцев достучались оккупацией и двумя атомными бомбами (немцы более чуткие, им Хиросима не понадобилась).
Так вот вероятность, что до души богоносца можно достучаться похожей на гонконгский грипп люстрацией и укоризной цивилизованных народов: хули вам Путин, папа — Путин, мама — Матвиенка, отдайте, дураки, Крым и Донбасс и совесть в пакете, пока не прилетел Little boy — это вряд ли. По упертости мы больше на японцев похожи, а может, и упрямее их — нам нужны весомее аргументы, без них мы как парус без ветра: ссы в г