Главная » Архивы для M Berg

Как ухаживать за красавицей (случай Яковенко, Ихлова и Розова)

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 

Ухаживание за избирателем принципиально не отличается от ухаживания за женщиной. В обоих случаях надо понравиться, очаровать, завоевать. Про избирателей говорить не будем, и так все сказано, а вот о том, как бабу охмурить, есть два способа. То есть существуют и другие, но мы о двух наиболее популярных направлениях съема.

Первый — пытаться понять, что ей собственно надо-то, и потом напором и мольбою делать вид, что этим ожиданиям соответствуешь. Врешь, как первоклассник, изображаешь из себя героя или разочарованного в жизни богача, преувеличиваешь, прикидываешься другим, таким, какой нужен. О неприятном умалчиваешь, о достоинствах говоришь как на трибуне партсъезда. Подбиваешь клинья, кадришь во всю ивановскую. Чтобы обернуться прекрасным принцем на белом коне. По твоему мнению, то есть — по ее.

Второй способ — прямо противоположный. Никаких манипуляций, режешь правду-матку, предстаешь таким, каков есть. И весь пыл — а он необходим — тратишь на то, чтобы точнее описать себя. А дальше все будет, как будет. Хочет вешаться на шею, пускай, ее дело. Ты все сказал. Не хочет: ищи другого жениха, подруга.

Если внимательно прочесть полемику Яковенко, Ихлова и Розова, то речь у них идет как раз о способах охмурения. И нет никакой возможности, по крайней мере, у меня, сказать, кто из них прав. То есть все правы, а кого предпочла бы красавица из Крыжополя, если бы наши женихи поехали свататься гуртом, это только опытным путем. ПОтом и опытом, так сказать.

Напомню только слова мудрой Надежды Яковлевны Мандельштам, которая как-то заметила, что женщины любят не красивых или умных, а тех, кто ими занимаются. В яблочко?

 

ПУТИН – ЖЕНЩИНА (НЕРЕШИТЕЛЬНЫЙ АБСОЛЮТИЗМ И ГИБРИДНЫЙ НАЦИЗМ)

от | Май 12, 2024 | Статьи 2016

Оригинал текста

Россия, несомненно, ни в одном своём проявлении не является уникальной. Ни одно свойство, в том числе такое/такие, что интерпретируются как достоинства и ужасающие недостатки и пороки, не являются присущими только ей. И это без Трампа или Орбана понятно. Более того, даже букет таких свойств, икебана проявлений, столь же далека от неповторимости. 
Только, пожалуй, если эти свойства брать с коэффициентом временного протяжения (то есть столько лет, десятилетий или столетий та или иная совокупность свойств сохраняла социальную и культурную актуальность), только тогда, возможно, появляется то, что называется следом в истории. 
Да и то каждый раз нужны соответствующие оговорки. Не моргает ли желтый и тусклый фонарь на перекрёстке, не слепит ли глаза темень?
То есть, что мы не возьмём: скажем, грубость, агрессивность и жестокость – они очень часто проявляются как в русской истории, так и в других. Скажем, хуту, уничтожавшие тутси, были ли они беспощаднее красных и белых в Гражданской войне? Вряд ли. А Красные кхмеры, а пакистанцы и индусы в своём противостоянии после ухода Британии, могут сравниться с непреклонностью отрядов продразвёрстки или следователей НКВД? 
И если в этой параллели нас смущает поверхностность влияния гуманистической культуры у хуту или у красных кхмеров, то можно вспомнить и немцев, обретших при Адольфе право на зверство из толщи христианской и вполне себе не лишенной гуманистической традиции немецкой культуры. Или франкистов и республиканцев в Гражданской войне в Испании. Или инквизиторов в тех же испанских застенках. Или конфедератов и федералов в Гражданской войне в Америке.
Возьмём такой важный параметр, как ощущение себя в толпе врагов, в их змеином кольце, ощущение глубокой чуждости окружения, столь характерное для российской ментальности? Ирландцы-католики в Северной Ирландии также ощущают себя во глубине сибирских руд под натиском инобездуховных протестантов-англичан, их чуждой культуры и конфессии.
И таких ситуаций, когда окружающее большинство – враждебно (или кажется враждебным, хотя очень часто не кажется), полно и в Европе, и на других континентах. Скажем, баски в Испании. Или феномен Израиля-Палестины: Израиль в кольце чуждых и очень часто враждебных арабских стран, палестинцы в окружении чуждых и враждебных израильтян. Одно кольцо внутри другого. Братство кольца какое-то.
Можно, конечно, предположить, что жизнь в колодце вырабатывает похожие реакции: недоверие, подозрительность, агрессивность, беспощадность. И это, скорее всего, действительно так.
Хотя у русского букета есть ещё немало ярких цветов, важных для нашей икебаны. Например, угрюмость, социальная вялость (если не асоциальность), отсутствие солидарности, недоверие к труду. И, как следствие, хроническая неуверенность. И за одним следствием — другое: лёгкость срыва на фальцет, как падение в кусты крапивы, в браваду, неоправданный риск. Ощущение, что как-нибудь, да все уладится само, надо только не прогнуться, показать себя добрым молодцем (не в смысле добрым, это как раз редко востребованное качество), а в смысле крутым и рисковым.
Но опять же и эти черты не редки в других социумах. Я, скажем, не встречал людей настолько хмурых, как русские (и безудержная пьяная русская весёлость, и тотальная ироничность культуры с этим, конечно, связаны), но это лишь частное проявление ограниченности моего опыта. 
Да и потом все те качества, которые я уже перечислил, имеют другую временную протяженность. Сошли немцы с ума – вломили им по первое число, и немецкий народ как от обморока ожил. Ирландцы несколько веков стреляли и взрывали англичан как породу в горах и с сочувствием как к витринным манекенам, но даже они, в конце концов, смогли отказаться от самых агрессивных и жестоких приемов. 
В этом русская история предъявляет легкую претензию на оригинальность. Цикличность. Большая часть времени проходит под знаком непримиримого противостояния с диким и тлетворным Западом. Долгого и изобретательного противостояния своему размытому отражению в зеркале ванной. Потому что противник далек от реальности, и очень часто мифологизирован до не узнаваемости. Хотя и имеется на самом деле. И его ненавидят, боятся, высмеивают, демонизируют и радуются своему отличию: мы, мол, бедные, да, зато живем в согласии с собой, совестью и правдой. А они там мучаются от одиночества индивидуализма, не знают, куда деть 10 тысяч сортов сыра и вообще общество потребления, никакой духовности.
А вот когда в очередной раз нечего жрать, начинается робкое просветление, первое сомнение в выбранном пути, комплекс превосходства сначала медленно, а потом и бурно сменяется комплексом неполноценности. Запад, сверкающий как наряженная хрустальными мифами елка, неудержимо притягивает. Появляются идеи общего дома, объединённой Европы, Россия раскрывает свои заскорузлые объятия, рассчитывая, что ее, как блудного сына лейтенанта Шмидта, теперь будут любить и кормить бесплатно. Да ещё восхищаться: ай, молодца, какой русский умный, да несказанно хороший. А добрый какой: станет в подъезде ссать – и пар идёт. Начинается конвергенция, западные товары устремляются в Россию, западные технологии спешно используются.
Но – недолго сказка сказывается, недолго фраер танцевал — как только первый голод утолён, а вместе с ним приходит понимание, что Россия все равно отстала на 28 с половиной веков, то появляется обида: да не очень-то и хотелось. Вспоминают с дрожью в голосе о духовности, православии, традициях отцов и дедов, которые мы не отдадим за подачки и понюшку табака, слишком много святой крови за них пролито. И – динь-динь – муравейник закрывается, Запад – говно, давно прогнил, мы – пример истинности всему миру. Не в деньгах, брат, счастье. Автаркия, самолюбование на очередные пару десятков лет, пока опять жрать станет нечего и возникает сомнение: а не сбились ли мы случайно с пути?
Я так долго об этом только для того, чтобы высказать предположение: а не есть ли этот рисунок исторического движения – что-то похожее на уникальность? Кто так же, как мы, — туда-сюда-обратно-тебе и мне приятно – на протяжении веков, без устали ставит одну и ту же пластинку у меня во дворе? Моих исторических знаний недостаёт, чтобы привести пример, способный украсть у русского мира его здесь первенство. Может, подобное и есть в каких-то племенах Амазонки и Замбези, что также ходят по историческому кругу, как слепой пони, но среди европейских стран таких нет.
Среди больших точно нет, хотя другие православные страны чем-то неуловимым, конечно, похожи: у них тоже прослеживается движение туда и обратно, но, в отличие от нас, каждый раз что-то да сохраняется, как считал Лотман, у нас же – гордое выжженное дотла поле и все опять заново с понедельника. 
Это я так, в качестве предположения, потому что был я в балканских православных странах, и нет там нашей хмурой беспросветности и наглой самоуверенности хама, только что слезшего с елки и не поцарапавшегося. Но предположение, что именно православие и есть одна из причин перемежающегося комплекса превосходства и неполноценности, которые и формируют в какой-то степени нашу истерическую/историческую самобытность, не лишнее.
Не в том смысле, что православие хуже католицизма или культа вуду, не хуже, но то, что православная Россия находится в окружении, в основном, католических и протестантских стран (плюс мусульманских и буддистских) – в какой-то мере объясняет весь неповторимый запах русской икебаны.
Ее, повторим, хмурость, жестокость, неуверенность (переходящая в шапкозакидательство), ее агрессивность, недоверчивость (вкупе с удивительной даже для ребёнка наивностью). Ее социальную пассивность, по щелчку пальцев обращающуюся в стремление к неоправданному риску. Ее плохую историческую память (хоть здесь венок первенства удержать особенно трудно, нас много на этом челне), позволяющую веками ходить по цирковому кругу и каждый раз рассчитывать, что за следующим поворотом – точно Эльдорадо с коврами-самолетами и скатертями самобранками в каждом сельпо. Ее в итоге тотальную нерациональность, когда, кроме понта, никаких чудес.
И, конечно, чуть не забыл, невыносимая лёгкость вранья. Ведь это не просто враньё, а враньё во спасение. Спасение в кругу врагов. И в ответ — вранье самоупоения.
И что – поменять православие на пресвитерианство или пастфарианство? Свежо предание, да звучит нелепо. Взрослые нации так просто религии не меняют, ведь религия – это система самооправдания, в том числе истории. Ошибок и пороков. Но как иначе сорваться с крючка, соскочить с заводной исторической карусели? Все хорошие способы в виде перестройки, оттепели, либеральных (естественно, псевдо) реформ испробованы, и результат неизменно повторяется. Вечером стулья, утром самодержавие с новым фасоном гульфика.
Из плохих вариантов о смене религии на более конвенциональную – я уже говорил. О военном поражении, длительной оккупации и длительном (короткое уже было) внешнем управлении типа монгольского ига Европы – тоже.
Остаётся один вариант: пока неопробованный и неизвестно когда способный появиться на историческом прилавке: это когда (и если) сами религии уйдут как с белых яблонь дым. То есть такой религиозный экуменизм, братовья мои, когда всем уже давно по барабану: что элин, что иудей, что друг степей – калмык. Что в лоб, что по лбу. Нет разницы между католицизмом и православием, и русский — достойный сын в семье европейских, африканских и азиопских народов, живет, не мучаемый дурными снами о своей уникальности и удушливой духовности. Помечтаем?

 

Отдохни-подвинься, отдохнешь и ты

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Есть слова, имеющие шлейф уточняющих культурных значений, одно из них глагол «отдыхать» и производные от него типа «отдыхающий». Молодые люди отдыхали на детской площадке. Типа водку из горла жрали. Отдыхала бы еще, да болит влагалищо.
Один мой приятель, имеющий дом на юге, вздрагивает каждый раз, когда слышит вопрос: вы здесь отдыхаете или живете? Ему, привыкшему работать в любой ситуации: отдыхать — как серпом по кочкам. Живем, доченька, живем-можем.
В мире, не имеющем столь отчетливую корреляцию с совком, для того же занятия используется наименование «путешествовать». Когда они путешествуют, мы отдыхаем.
Ключевский, подчеркивая русскую безбытность, говорил о наших предках: домой они приходили только поесть и отдохнуть. Мол, чего кривым забором заниматься, если дом типа профилактория-однодневки, где пьют с соседями с утра пораньше и переносят триппер воздушно-капельным путем из деревню в город и обратно.
У глагола «отдыхать» есть советский близнец — «расслабиться». Мы постоянно стремимся расслабиться, хотя, казалось, стоит стремиться к обратному — к сосредоточению.
Не меньше культурного (с советским душком) своеобразия у слова «турист». Мы опять же предстаем туристами (с завтраком туриста, туристическим рюкзаком, задорной туристической песней ) там, где остальные люди продолжают путешествовать. Путешественник нежданно-негаданно встретил туриста и снял с него скальп.
Еще один восклицательный знак в том же семантическом ряду выражение «по путевке»: одна хорошо мне знакомая дама в начале перестройки все мечтала поехать по путевке хоть к черту на куличики, хоть от профкома, хоть от нашего журнала «Вестник новой литературы»: увы, ей это не удалось, советская власть уехала по путевке туда, откуда нет возврата, раньше, чем у журнала появился профком.
Уехала и тут же вернулась — путевка оказалась липовой.
Отдохнуть, расслабиться, поехать по путевке и трахнуть дежурную по этажу, как настоящий турист, не снимая черные кеды фабрики «Красный треугольник» — это тебе не водка без пива, это русская основа советского, которое как праздник — райский цвет календаря — всегда с тобой.

Под колпаком у Мюллера

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Оригинал текста

 
Вчера в магазине, отвечая на самый частый американский вопрос: ты откуда, мил-человек, я ответил, как отвечаю давно: я из России, но я не за Путина. Вообще-то отвечать так — малодушие, свой крест надо нести стойко, раз ты родом из Путинлэнда, шуткой дело не исправишь. Пусть сами разбираются, каков ты на самом деле. Но я это не для самобичевания вспомнил, а ради ответа, который был ожидаем, но стал входить в обиход совсем недавно. «Ну что поделать, — сказали мне со вздохом, — и у нас есть Трамп».
Трамп — конечно, страшный удар по американской самоидентификации. Как-то так считалось, что у многоопытной демократии иммунитет на популистские вирусы типа нацизма и расизма. Но, как выяснилось, демократический опыт — вовсе не вакцина от массовых заблуждений и глупости. Вакцина (причем, скорее всего, краткосрочного действия) — сам вирус. Действует, правда, не на всех (Россию вообще уроками истории не проймешь, хоть каждый день коли себе коктейль из коричневой чумы и красной оспы), и уж точно не навсегда.
Страсть к упрощению, к рекам из молока и прочим чудесам в решете — слишком человеческое чувство. И сколько еще впереди открытий чудных (самых удивительных повторений), познают наши потомки, такие же, в общем, прекраснодушные, как и мы.
Даже если в результате любовь к трем апельсинам (Трем толстякам) от Трампа ограничится страхом и мокрой спиной, обнажилось то, что обнажает только опыт: вчера ты еще — мудрый пескарь-демократ, а сегодня в плену у краснобая.
Это если все обернется только испугом и позором, на что пока еще можно рассчитывать. Но в любом случае несколько уроков для, так сказать, молодой российской демократии (это когда она опять вернется вместе с теплым ветром перемен и оттепели) уже есть.
Попытаемся увидеть пару ярких и наиболее очевидных причин кризиса американской политической системы, значимых не только для нее самой. Начнем с самого простого — президентская республика. Если бы между собой в Новом свете соревновались не личности, а программы, как в республике парламентской, вероятность западания избирателя на яркого шоумена-пустобреха была бы меньше. Конкуренция программ, подкрепленная репутацией, — куда более безопасный путь для демократии, чем конкуренция обольстителей масс.
Казалось бы, все продумано: разделение властей, сложная система равновесия разных институтов, известных настолько, что и перечислять их уже неловко. На самом деле все эти институты хорошо работают, когда до пропасти три года скакать, не доскачешь. А вот когда зеркальный шкаф встал на ребро, институты обнаружили свою уязвимость и даже управляемость со стороны тех, кто вроде как такой же гражданин, как ты да я, да мы с тобой.
Если вы думаете, что я опять о Трампе, то это не совсем так. Ибо политический кризис сегодня почти в равной степени затронул как республиканцев, которые просто в панике от выбора сердцем у рядовых членов партии, так и демократов, проявляющих, возможно, не меньшую растерянность.
Если сегодня республиканский истеблишмент в одном шаге от того, чтобы применять к Трампу прием ниже пояса и снять его с дистанции со скандалом, чреватым потерей партией лица; то и у демократического истеблишмента ситуация ненамного лучше. Противостояние Клинтон и Сандерса, выявило такой же страх потери контроля, который заставляет видных республиканцев уже завтра призвать голосовать хоть за черта, хоть за Клинтон, только не за Жирика с берегов Потомака. И в чем этот страх проявился? В использовании орудия, о существовании которого демократическая Америка и не подозревала.
То есть, конечно, все (кому интересно) знали, что в съезде демократов, объявляющем кандидата в президенты, принимают участие не только делегаты, полученные тем или иным кандидатом в президенты, но и суперделегаты. Но на эту деталь политического гардероба не очень обращали внимание, пока она не превратилась в дубину политической войны.
Дело в том, что обычно праймериз разыгрывался между, так сказать, своими, и суперделегаты — высокопоставленные партийцы — делились примерно в той же пропорции, что и обыкновенные делегаты. То есть если за кандидатский минимум борется условный Буш с условной Клинтон, то голоса 717 суперделегатов делятся между ними, согласно их популярности. И все тебе демократичненько и незаметненько. Но как только с системным кандидатом Клинтон стал бороться никому неведомый Берни Сандерс, то выяснилось, что суперделегаты — это тайное орудие против демократических заблуждений электората.
Не было бы так стыдно, если бы такое орудие вынули из-под полы запаниковавшие республиканцы и применили его против Трампа. Не очень красиво, не очень демократично (то есть совсем недемократично), однако когда пахнет жаренным, не до веера. Но когда демократический истеблишмент единым строем суперделегатов пошел в одну сторону, это обнажило те тайные нити управления, которые система держала, так сказать, про запас. И запас немаленький: из необходимых 2383 делегатов съезда почти одна треть не избирается.
Это не единственное откровение, которое преподнесла миру американская политическая система. Пока республиканцы боролись с демократами в виде своих центристских представителей, друг от друга малоотличимых, система разделения властей казалась незыблемой. Но как только пошел махач не понарошку, а в полную силу, выяснилось, что институты, например Верховный суд — далеко не такая уж независимая и чисто правовая сила. Обнаружилось, что судьи Верховного суда совсем даже не забывают о своей партийной принадлежности, как хотелось бы, и продолжают отстаивать свои политические пристрастия.
Умер член Верховного суда с республиканской подноготной и выяснилось, что назначение президентом нового — огромная проблема. Республиканцы, контролирующие палату представителей и во многом сенат, заявили, что будут блокировать любое назначение демократом-президентом своего кандидата. И все потому, что привыкли держать под уздцы Верховный суд, который давно перестал быть беспристрастно-юридическим, а стал партийным. Попросту говоря, еще одним форпостом республиканской обороны.
Смешно говорить, но даже главная американская гордость — незыблемая конституция — выявляет последнее время свою архаичность. Предположим, большинство избирателей полагает, что право покупки оружия должно быть более строгим, дабы ежемесячная пальба по сокурсникам, зрителям в кинотеатре или сослуживцам перестала быть видом жестокой национальной забавы. Кстати, большинство американцев так и считают — надо если не запретить свободную продажу оружия, то усилить контроль над выдачей разрешения на покупку и ношение мистера кольта. Так же считает президент, многие депутаты и сенаторы, а возражает им, прежде всего, оружейное лобби. Ну, казалось бы, мало ли каких лоббистов в Америке. Но в то-то и дело, что право на оружие закреплено особой поправкой в конституции, и пока эта поправка действует — обойти ее практически невозможно.
Понятно, что я пробежался по верхам, проблем у американской политической системы намного больше. Да, все так сошлось. Трамп обнаружил, что среди американских избирателей наивных и мракобесных так много, что уже Шварценеггер призывает голосовать за непроходимого Джона Касича, а не за трех первых номеров президентской гонки среди республиканцев.
Потому что все трое для республиканского начальства — не вполне республиканцы, а чайники (Трамп в квадрате), решившие оседлать правый поворот. Клинтон, которая устраивает и демократический, и даже республиканский истеблишмент, конечно, лучше Трампа. Но многие демократы ее не терпят почти так же, как республиканцы своего шоумена: слишком часто она попадалась на лжи, лицемерии и зависимости от Уолл-стрит (толстосумов), чего американцы вообще-то не любят. А уж молодые и социально активные демократы — в первую очередь. Не любят настолько, что если Берни Сандерс будет зарублен на корню, к чему все и идет, а у республиканцев выйдет тот же Касич (что невозможно, но  это я чисто гипотетически, для увеличения ощущения абсурда), то многие, скорее всего, сочтут, что пристойный республиканец лучше расписной демократки.
Если это не кризис, то я уже не знаю, что такое для вас кризис. Так что молодой российской демократии, когда она в очередной раз заменит на пять минут страсть к отеческому кнуту, будет, на чем поучиться. Хотя чужие ошибки не столько поучительны, сколько заразительны. Раз — и ты под колпаком у Мюллера.
 

Фулиган — один в поле воин

от | Янв 22, 2019 | Статьи 2016

Каляпин — фулиган-то какой, заскочит в автобус — хрясь себя по роже и быстрее наружу: скаты поджигать. Только загорится — опять тенью в автобус метнется и давай пиздить соседку по сидению: не езди, сука, в Чеченю, не учи Рамзана правде, брат, он сам, как кот ученый, все ходит вокруг автобуса и Каляпина науськивает. Ей, Каляпин, выше ногу, подпевай, не задерживай, давай. А Каляпин уже француза мордует: вот тебе за свободу эгалите, гадина, за Бастилию, за междугородный терроризм, за «Зенит», продувший «Бенфике», и за дурака Марка Фейгина, работающего на пранкера Вована не за честь, а за совесть. От горящих скатов дымом и Думой воняет, а Каляпин не унимается: большим пальцем кнопку видео на айфоне жмет, а указательным шведа мучает с криками: моргалы, блин, выколю, коли еще раз на нашу суверенную границу с елочными игрушками сунешься. Мне не зря Моссад за каждую пытку приплачивает, я у Обамы на хозрасчете, у нас кооператив с королевой Лизой, которую три дня, и совместное предприятие с Порошенкой: кильки с тюлькой в шоколадки засовывать и в солдатских портянках транспортировать в ИГИЛ, чтоб они там подохли на радость неверным. Ибо это я для вас, белоленточники, Каляпин, а я на самом деле — Калягин: играю Холстомера и Эрдогана в одном лице, сбивая из рогатки русские самолеты на дровах и поджигаю нашу мичуринскую планету с четырех сторон: гори, гори ясно, пока, падла, не погасло.