— Слушай, Парвус, а как бы ты посмотрел, скажем, на вынос Ленина из Мавзолея? Ведь ты его купил, продал — но уже дороже, а потом снова купил, как гондон, штопанный в трёх местах на живую белую нитку. Может, хватит этому наймиту германского капитала жировать за пролетарские медяки в покое и воле за здорово живешь?

— Не в том дело, дорогой Меркадер, кого из Мавзолея вынести. Проблема: кого внести. Для счастья трудящихся всех стран объединяйтесь я предлагаю внести туда обратно Путина: хоть тушкой, хоть чучелом, живым или мертвым, поселить его в Мавзолее для удовлетворения всех амбиций. Весь российский народ и гости столицы будут с утра до вечера занимать места в очереди, чтобы поглазеть на мумию Путина в собственном соку. А на пару можно и его повара Пригожина: а не хуй было ольгинских троллей распространять как вирус на айфоне 10 без папиного разрешения.
— А не пошёл бы ты, Парвус, на хуй мерными шагами? Слушай, Саш, не трогай шурина, хоть и пьянь, а из Кремля. Ты Путина не замай, не твоего птица помета. Лучше вернуть туда твоего шефа. Выковырять прах их кремлевской стены, оживить его с помощью таланта Саши Спилберг и пидора Гнойного — Слава КПСС, — и пусть опять раздаёт героев на радость Зюганова и прочих сталактитов из Изумрудного города.

— А может это тебе, Рамон, в жопе ледорубом поковырять: Ленина убрать — плохо, Путина — на радость народонаселению — внести: тоже ему не хорошо. На тебя не угодишь, а ты только представь: каждое утро у Мавзолея очередь, всем охота на Путина с ботоксом под сыр камамбер поглядеть. Можно и выездные сессии поводить. На Олимпиаду к узкоплёночным поехать, и в тот момент, как гимн запрещённый должон играть, выезжают на стадион расписные, запряженные птицей-тройкой, а в инвалидной коляске Путин в позе лёжа в обнимку с Пригожиным изображают встречу сиамских братьев в Аиде. Поверь, народ наш о гимне и флаге забудет от такого почета, что ихнего царя с царевичем малым, как Обаму принимают свистом одобрения и киданием монеток в фонтан.
— Ну, не знаю. Коммерчески, конечно, фартит, но не скажут ли, что мы навариваем на самом дорогом, типа, Поклонская не начнёт ли биться в истерике: а зачем вы опять государю моему в жопу что-то непотребное засунули и не подобающее лику святого? Ведь если она так за Николашку страдала, за Путина она просто ссаться кренделями будет. Так что предлагаю повысить ставки: ни тебе, ни мне — пусть будут трое: Путин, Сталин и Пригожин. Такой даже акробатический этюд: Пригожин пытает Сталина на дыбе, а вокруг — карусель, типа — бегает заводной Путин и подкладывает угольки для второго сеанса: он сам признался. Тогда и овцы — целки, и волки в патриотическом экстазе. Да и традиции сохранены: цифра три на медной бляшке в синей форменной фуражке НКВД. Вот за эту живую картинку люди последнее исподнее принесут: дабы поглядеть, как Сталин Путина пытает, и Пригожин приговаривает: а орешки не простые, все скорлупки золотые.

Оригинал текста

Начнём с того, что знаменитая фраза «мочить в сортире» была придумана первым главредом «Коммерсанта» и замруководителя предвыборного штаба Путина. А вы думали, это нутро гопницкое из Вовочки поперло? Ничего подобного, все перлы придумывали прикреплённые к телу интеллигенты, умеющие сказать, как отрезать. И не было бы их, не было бы Путина, Сечина, Собянина, либеральной империи, захвата Крыма вежливыми человечками (еще один созданный советником со степенью образ) и многое другое. Их бы просто не существовало, если бы эту и другие куклы с заклеенными от рождения ртами не озвучили бы референты из писательского и научного сословия.

Приятно ругать кровавый режим, который даже Навального боится, потому что, ругая, ты от него дистанцируешься и зарабатываешь на самоуважение сегодня и отмазку от будущего завтра.

Вы думаете, я, как Бабченко, корю за то, с пулеметом в руках на Кремль не ходите по четвергам, в рыбные дни? Да не надо бы было пулемёта и тщетной попытки подъемадомкратом народа нашего, с которым кашу не сваришь, если бы не покупка и продажа, которая произошла не при Путине, а ещё до Ельцина.

Ведь мы помним, как все начиналось, как радостно после советской голодухи и линялых сине-фиолетовых треников с пузырями на коленях, была принята эта возможность жить достойно и не морить нищетой Машку и Федьку.

Как на место совкового агитпропа и совписовской кормушки в виде архаичных толстых журналов, как грибы, повылазили, словно опята на трухлявом пне, газеты и журналы, глянцевые и не очень, ругающие коммунистов и их, не дай бог, реванш. А под зонтиком этой политики зародились отделы культуры и общества, где хорошо образованным людям за нормальные тексты, понятные и дураку, платили нормальные деньги.

А все эти советники, сотрудники предвыборных штабов, эти креатуры администраций президента и губернаторов, вы думаете — это бывшие слесари и токари в свободное от станка время писали речевки и ломали голову над тем, как продвинуть хозяина и объегорить богоносца? Не-а, это наши с вами друзья, умные и образованные люди создали то, что и позволило Путину превратить Россию в православную империю и восславить патриотизм до тошноты и токсикоза перед днём грядущим.

Конечно, можно привести этого и того, пятого и десятого, которые против и давно ни в каких властных коридорах. Это да, пока находятся во властных коридорах, делают то, что требуется: создают язык миража и обмана. А когда их немножечко того, тогда и оппозиционность в жопе играет симфонии Брамса о необходимости перемен — перемен! — требуют наши сердца.

Нет, не все были и есть продажны, но почти все соучаствовали в том, чтобы из России корявой мечты получилась Россия последнего абзаца.

Так что: скАжите: нельзя было работать не то что на власть, но и на этих новорусских воров с интеллигентными лицами и стеснительными овечьими глазами Абрамовича? Нельзя было идти в услужение к режиму, прикидывающемуся другим только лишь потому, что хотелось верить в хорошее тем, кто был артикуляцией его несуществующей сути?

Но ждать не хотелось. Голод не тетка. Хотелось жареных бананов, ликера Амаретто, машины нежигули, квартиру без родителей, ведь у всех так. У всех дети, которых надо учить, старики, которых надо лечить, жена, которую надо вывозить к морю не в Сочи, да и что, собственно, мы обетов Рахметова не давали. И так ведь у всех, мы не уникальны. У саудитов, у бахрейнцев, катарцев, венесуэльцев — продавая себя, ты выкупал индульгенцию режиму, потому режим твоими словами и лгал, и растлевал, и покупал голоса в твой целлофановой обёртке.

Не было постыдной продажи у норвежцев (была, но уверенно меньше) с вечно открытым нефтяным краном. Потому что продажу предварял договор, по которому не Иван Иваныч спиздил у государства, откатил Пётру Петровичу, Софе и Гале, которую через семь лет поменяет на щепку Веру. То есть все, что помещалось в чехол от аккордеона; а на вываливающуюся из кармана мелочь купил тебя и твою писанину, в которой ты объяснял, как надо объябывать граждан, обещая им будущее с подливой и корочкой на закуску в двух чёрных волгах за один ваучер.

Но больше всего было самых достойных, которые никакого не восхваляли, ни к чему не призывали, не втюхивали покупателю великодержавные булки с имперским изюмом. Эти во всех отношениях замечательные люди делали никак не менее важную работу, они делали вид, что бардак — это такой переходный период или та норма, что и возможна в бардаке; что они просто усердные исследователи, журналисты, артисты и режиссеры, которые строили и строили ту иллюзию, в которой им, как и всем, пришлось жить.

Вы думаете, я этого не делал? Делал, писал (и много) для «Коммерсанта», «Русского телеграфа», прочих постперестроечных изданий, по той же причине: деньги были нужны. И беда была не в том, что эти издания были плохи, так как изгоняли презренную политику из своего языка Максима Соколова, как запах; а то, что они были хороши, как расписные декорации, под которыми невнятное чмокающее болото превращалось в неизбежно мерзкое будущее.

Поэтому если бы я сказал, что все было просто, что продажа — это падение, сдача и гибель, а продавшиеся от природной своей сервильности искали дно, где пониже, где можно вываляться в грязи, но не быть грязным в глазах своих, то я бы преувеличил там, где преувеличивать не стоит. Ничего подобного. Ничего этого не происходило. Умные, интеллигентные люди, настоящие профессионалы делали своё дело, и делали его хорошо. Преподавали, издавали актуальное, ставили спектакли, писали книжки, учили детей. Но все это вместе создавало иллюзорную узорчатую картину нарисованного очага из нормальной жизни.

А что: надо было плохо учить детей, ставить плохие спектакли, писать о них гадкие и неумелые рецензии, как на iz.ru?

Что же здесь не так? Что упростить? Можно ли сказать, что в стране, ведущей войну, вы/мы имитировали нормальную мирную жизнь? Но важным был статус войны. Это была не только война с Украиной или Грузией. Сначала была война холодная, а потом стала горячая. Холодная война против того, что трудно определить, потому что его нет и не было никогда. Против нормы? Норма бывает разная. Против честности, но честность — понятие историческое, и в каждую эпоху она своя. Против того, чтобы не было как сейчас, как было всегда, и будет очень вероятно завтра? Война, в которой мы не могли быть победителями. Эта странная война была против нас, и в ней мы на стороне врага делали вид, что никакой войны нет и в помине.

Как это выглядело? Вот пример, пусть и не шибко яркий. У меня есть пара знакомых славистов из наших, которые лет 15 ездили в Россию на разные конференции и делились впечатлениями. Не поехать просто нельзя: таких денег ни за что не платят нигде и не заплатят никогда ни на одной конференции в Милане или Берлине. Такие деньги не могут быть чистыми по определению, но должен ли я рассматривать грязь под микроскопом, если мне платят за выполнение профессиональных обязанностей?

То есть за участие в обыкновенной конференции в Москве платили так, как не платят за научный доклад, а платили просто потому, что делали вид, что и мы не хуже.

Но ведь в этой невинной, с первого взгляда, лжи участвовали и те, кто устраивал эту покупку престижа, и те, кто укреплял этот престиж своим участием, и, конечно, те, кто платили за эти миражи. Все только достойные люди, не Березовский с Жириновским, чай.

А платили и участвовали, потому что была такая возможность в виде пены от нефтянойприбыли: делать вид, что мы уже на том берегу. Ну и у них состояния с кольта начинались. А когда нефтяная рента стала жиже, когда пузыри стали лопаться, тогда холодная война стала горячей, и говорящие головы интеллигенции нефтяной рентыстали не нужны. Дело уже сделано, хватит тех, кто не за совесть, а за страх потерять все и небольшую денежку готовы на многое, от которого не отмыться. Так начинают, года в два, от мамки рвутся в тьму мелодий, щебечут, свищут, а слова являются о третьем годе. Немые и их поводыри.

Оригинал текста

Хотя Путин боится революции, как кошка купаться, потому что он реваншист и реакционер в прямом смысле слова, есть одна параллель, о которой можно подумать. При всей связи (скрепе) путинской и ельцинской эпох, при том, что многие тренды путинской эпохи появились уже в ельцинскую, Путин — олицетворение реакции. Реакции на ту иллюзию демократической революции, которую подчас символизировал Ельцин.

И в этом смысле возможна параллель: путинская эпоха относится к ельцинской, как Октябрьская революция к Февральской. Казалось бы, буржуазный гедонист и манипулятор Путин, настроивший себе дворцов и построивший коммунизм в отдельно взятой жизни, не имеет ничего общего ни с интересами рабочих, крестьян, трудовой и нетрудовой интеллигенции (помните, при совке писателей делили на пишущих и руководящих), он вообще не имеет ничего общего ни с кем, у кого нет миллиарда (привет, Полонский). А имеет лишь с теми, кто способен сохранить ему трон и миллиарды.

Но есть одна особенность, которая является общей для Октябрьской революции и для путинской эпохи. Это опора на маргинальные слои общества (маргинальность — не синоним исключительности или экзотического меньшинства, скорее, большинства), на тех, кого Пилипенко и Яковенко пусть и полемически называли быдлом.

Ведь неудача Февраля: это непонимание, радикальное расхождением актеров (акторов) со зрителями. Актеры играют в демократию на европейский лад, а зритель свистит, гогочет и лузгает семечки, сплёвывая прямо под ноги. Я далёк от идеализации лидеров Февральской революции, но она была ориентирована на более высокий статус гражданского общества, чем матрос Железняк. Она была ориентирована на интересы европеизированных (буржуазных) россиян, городских жителей, ощущавших себя как рыба в воде в городской культуре.

А население России представляло собой сообщество с преобладанием крестьян, не успевших (и не сумевших) воспользоваться преимуществами противоречивых реформ,последовавших после декларации об отмене крепостного права. И крестьян, деклассированных, переселившихся в города для заработков, но горожанами так и не ставшими. Плюс тех, кого война (и неудачи в ней) выбили из социальной колеи.

В этом смысле Октябрьская революция оказалась куда более точной в выборе адресата: она обращалась к маргиналом, и маргиналами была услышана и поддержана.

Не менее далёк я от идеализации Ельцина и его не менее противоречивых реформ, которые больше напоминали переход номенклатурной собственности от состояния де-факто к состоянию де-юре. Но даже в этом псевдореформенном пространстве был люфт, то есть возможность для общества воспользоваться представляющимисявозможностями, когда одна власть отпустила штурвал, а другая ещё не вцепилась в него намертво.

Это был тот промежуток (вынужденный при сложном переходе от де-факто к де-юре), когда европейски ориентированные граждане могли бы воспользоваться моментом. Конечно, это был шанс. Трудно сказать, насколько он был велик, но это был шанс для развития европейских общественных тенденций, для обуздания олигархических и авторитарных (феодальных) трендов, противостояния резкому имущественному расслоению и попытки шагнуть туда, куда Россия не шагнула.

При всей двусмысленности ельцинской эпохи ее декларации были, как и в случае с Февралем, обращены к гражданскому и европейски ориентированному сообщество. Сами декларации были путанными, очень часто фальшивыми, но они были. Но шанс, как мы знаем, был упущен. Ельцина критиковали не за противоречивость и все более отчетливое отклонение в сторону патриотизма (то есть тумана и обмана), а за недостаточность его патриотических и маргинальных тенденций.

Зато Путин почти моментально оценил момент и обратился к тем, кто его услышал: реваншистам, маргиналам, ура-патриотам: тому полюсу, который всегда позволяет олигархическому капиталу укрепить свои позиции за счёт беспроигрышной игры в патриотизм. А самому укрепить самодержавный крен.

В этом ключе общее между путинской эпохой и Октябрьской революцией может быть обнаружено. И не только в качестве аудитории фанов и клакеров. Посмотрим на движение общества в постоктябрьский период. При сложном и непрямом движении тенденции к радикализации общества и нарастанию уровня репрессий могут быть зафиксированы. И это понятно. Декларации революционной и постреволюционной власти до самого конца (то есть до горбачевской перестройки) оставались внутри просвещенческой парадигмы. Вся эта, казалось бы, лабуда про равенство и братство, про идеи прогресса и науки, с отрицанием религии и всего потустороннего и нерационального, все эти декларации вступали в непримиримое противоречие вдействительностью, в котором не было ни свободного труда и профсоюзов, ни защиты интересов трудящихся и вполне религиозный культ советской идеологии.

А противоречия, тем более столь разительные между словом и делом, не могут быть разрешены без апелляции к ценностям другого рода из другого же пространства. В частности патриотизма, который работает только при наличии врага. Гордости и чувства превосходства, невозможных без побед (реальных или мнимых). А значит, и войн, и борьбы врагом не только внешним, но и внутренним.

Типологически сходная ситуация и Путина. Формально он не может отказаться от деклараций, позволивших Ельцину одержать победу над более консервативными и реакционными силами. Как советская власть не могла забыть о своей декларативнойобщности с идеями Просвещения, так и Путин, являясь ставленником крупного капитала и во многом случайно оказавшейся у власти группы номенклатурщиков второго и третьего ряда, не может отказаться от демократической риторики об общенародном государстве, идей парламентаризма, институтов выборов и права. Понятно, что реальность имеет мало общего с этими декларациями. И чем больше и отчетливее разница, тем активнее правящий слой вынужден апеллировать к нерационалистическимценностям патриотизма, искать внешних и внутренних врагов и находить их.

То есть война с Украиной и Грузией, конфронтация с Америкой и Европейским союзом были заложены внутри того же противоречия между словом и делом. А значит, войны и нарастающие репрессии неизбежны.

Понятно, что зафиксированная рифма между путинской и постоктябрьской эпохами не является точной. Мировая война возможна и почти неизбежна в этой логике, но может и не состояться. Нарастание репрессий очевидно, но до реалий 37-38 годов авторитарному обществу дотянуться труднее, чем тоталитарному: силенок мало. Советская эпоха была сильна именно просвещенческой парадигмой. Эта парадигма(вместе с реальным, почти феодальным великодержавием), во многом оставалась декларативной, но оступиться от неё власть, отчетливо самодержавная, не могла.

У путинской эпохи нет ничего общего с идеями эпохи Просвещения: вместо идеологии прогресса углеводороды, вместо развития науки обскурантизм и мракобесие мелких лавочников. То есть формально один и тот же фундамент: великодержавная гордость и имперский патриотизм. Но внутри две большие разницы. Советская идеология была фальшивой, эта фальшивость раскрылась, когда была потеряна возможность апеллировать к идеям Просвещения без смеха зрительного зала. Феодальная структураобщества могла бы ещё воспроизводись себя какое-то время, но соревнование в игре «в прогресс» советское государство проиграло и рассыпалось.

У Путина ещё более сложная задача: его демократические декларации точно так же разбиваются о рифы неофеодальной структуры общества и самодержавного его управления. Но идеологии совсем нет. Вместо идеологии приемы удержания власти: патриотизм, внешние и внутренние враги. Ситуация подталкивает Путина и его элиту к идее великорусского национализма, иным способом не подтвердить великодержавные претензии углеводородной империи.

Все понимают, что у Путина один враг (и один друг): цена на нефть, низкая — самоубийство, высокая — державная гордость великороссов. Но это тот враг-друг, который, как смерь, проиграть не может. Можно изображать вечность, но время и случай играют на руку противнику.

Хотя до того, как пробьют последний раз кремлевские часы, можно много чего устроить и многих принести в жертву. Приведённая рифма подсказывает неизбежное: Путин будет становиться опаснее год от года, а его политика — репрессивней. Ну, а пролила ли Аннушка масло, кто знает.

Оригинал текста

Хотя Путин боится революции, как кошка купаться, потому что он реваншист и реакционер в прямом смысле слова, есть одна параллель, о которой можно подумать. При всей связи (скрепе) путинской и ельцинской эпох, при том, что многие тренды путинской эпохи появились уже в ельцинскую, Путин — олицетворение реакции. Реакции на ту иллюзию демократической революции, которую подчас символизировал Ельцин.

И в этом смысле возможна параллель: путинская эпоха относится к ельцинской, как Октябрьская революция к Февральской. Казалось бы, буржуазный гедонист и манипулятор Путин, настроивший себе дворцов и построивший коммунизм в отдельно взятой жизни, не имеет ничего общего ни с интересами рабочих, крестьян, трудовой и нетрудовой интеллигенции (помните, при совке писателей делили на пишущих и руководящих), он вообще не имеет ничего общего ни с кем, у кого нет миллиарда (привет, Полонский). А имеет лишь с теми, кто способен сохранить ему трон и миллиарды.

Но есть одна особенность, которая является общей для Октябрьской революции и для путинской эпохи. Это опора на маргинальные слои общества (маргинальность — не синоним исключительности или экзотического меньшинства, скорее, большинства), на тех, кого Пилипенко и Яковенко пусть и полемически называли быдлом.

Ведь неудача Февраля: это непонимание, радикальное расхождением актеров (акторов) со зрителями. Актеры играют в демократию на европейский лад, а зритель свистит, гогочет и лузгает семечки, сплёвывая прямо под ноги. Я далёк от идеализации лидеров Февральской революции, но она была ориентирована на более высокий статус гражданского общества, чем матрос Железняк. Она была ориентирована на интересы европеизированных (буржуазных) россиян, городских жителей, ощущавших себя как рыба в воде в городской культуре.

А население России представляло собой сообщество с преобладанием крестьян, не успевших (и не сумевших) воспользоваться преимуществами противоречивых реформ,последовавших после декларации об отмене крепостного права. И крестьян, деклассированных, переселившихся в города для заработков, но горожанами так и не ставшими. Плюс тех, кого война (и неудачи в ней) выбили из социальной колеи.

В этом смысле Октябрьская революция оказалась куда более точной в выборе адресата: она обращалась к маргиналом, и маргиналами была услышана и поддержана.

Не менее далёк я от идеализации Ельцина и его не менее противоречивых реформ, которые больше напоминали переход номенклатурной собственности от состояния де-факто к состоянию де-юре. Но даже в этом псевдореформенном пространстве был люфт, то есть возможность для общества воспользоваться представляющимисявозможностями, когда одна власть отпустила штурвал, а другая ещё не вцепилась в него намертво.

Это был тот промежуток (вынужденный при сложном переходе от де-факто к де-юре), когда европейски ориентированные граждане могли бы воспользоваться моментом. Конечно, это был шанс. Трудно сказать, насколько он был велик, но это был шанс для развития европейских общественных тенденций, для обуздания олигархических и авторитарных (феодальных) трендов, противостояния резкому имущественному расслоению и попытки шагнуть туда, куда Россия не шагнула.

При всей двусмысленности ельцинской эпохи ее декларации были, как и в случае с Февралем, обращены к гражданскому и европейски ориентированному сообщество. Сами декларации были путанными, очень часто фальшивыми, но они были. Но шанс, как мы знаем, был упущен. Ельцина критиковали не за противоречивость и все более отчетливое отклонение в сторону патриотизма (то есть тумана и обмана), а за недостаточность его патриотических и маргинальных тенденций.

Зато Путин почти моментально оценил момент и обратился к тем, кто его услышал: реваншистам, маргиналам, ура-патриотам: тому полюсу, который всегда позволяет олигархическому капиталу укрепить свои позиции за счёт беспроигрышной игры в патриотизм. А самому укрепить самодержавный крен.

В этом ключе общее между путинской эпохой и Октябрьской революцией может быть обнаружено. И не только в качестве аудитории фанов и клакеров. Посмотрим на движение общества в постоктябрьский период. При сложном и непрямом движении тенденции к радикализации общества и нарастанию уровня репрессий могут быть зафиксированы. И это понятно. Декларации революционной и постреволюционной власти до самого конца (то есть до горбачевской перестройки) оставались внутри просвещенческой парадигмы. Вся эта, казалось бы, лабуда про равенство и братство, про идеи прогресса и науки, с отрицанием религии и всего потустороннего и нерационального, все эти декларации вступали в непримиримое противоречие вдействительностью, в котором не было ни свободного труда и профсоюзов, ни защиты интересов трудящихся и вполне религиозный культ советской идеологии.

А противоречия, тем более столь разительные между словом и делом, не могут быть разрешены без апелляции к ценностям другого рода из другого же пространства. В частности патриотизма, который работает только при наличии врага. Гордости и чувства превосходства, невозможных без побед (реальных или мнимых). А значит, и войн, и борьбы врагом не только внешним, но и внутренним.

Типологически сходная ситуация и Путина. Формально он не может отказаться от деклараций, позволивших Ельцину одержать победу над более консервативными и реакционными силами. Как советская власть не могла забыть о своей декларативнойобщности с идеями Просвещения, так и Путин, являясь ставленником крупного капитала и во многом случайно оказавшейся у власти группы номенклатурщиков второго и третьего ряда, не может отказаться от демократической риторики об общенародном государстве, идей парламентаризма, институтов выборов и права. Понятно, что реальность имеет мало общего с этими декларациями. И чем больше и отчетливее разница, тем активнее правящий слой вынужден апеллировать к нерационалистическимценностям патриотизма, искать внешних и внутренних врагов и находить их.

То есть война с Украиной и Грузией, конфронтация с Америкой и Европейским союзом были заложены внутри того же противоречия между словом и делом. А значит, войны и нарастающие репрессии неизбежны.

Понятно, что зафиксированная рифма между путинской и постоктябрьской эпохами не является точной. Мировая война возможна и почти неизбежна в этой логике, но может и не состояться. Нарастание репрессий очевидно, но до реалий 37-38 годов авторитарному обществу дотянуться труднее, чем тоталитарному: силенок мало. Советская эпоха была сильна именно просвещенческой парадигмой. Эта парадигма(вместе с реальным, почти феодальным великодержавием), во многом оставалась декларативной, но оступиться от неё власть, отчетливо самодержавная, не могла.

У путинской эпохи нет ничего общего с идеями эпохи Просвещения: вместо идеологии прогресса углеводороды, вместо развития науки обскурантизм и мракобесие мелких лавочников. То есть формально один и тот же фундамент: великодержавная гордость и имперский патриотизм. Но внутри две большие разницы. Советская идеология была фальшивой, эта фальшивость раскрылась, когда была потеряна возможность апеллировать к идеям Просвещения без смеха зрительного зала. Феодальная структураобщества могла бы ещё воспроизводись себя какое-то время, но соревнование в игре «в прогресс» советское государство проиграло и рассыпалось.

У Путина ещё более сложная задача: его демократические декларации точно так же разбиваются о рифы неофеодальной структуры общества и самодержавного его управления. Но идеологии совсем нет. Вместо идеологии приемы удержания власти: патриотизм, внешние и внутренние враги. Ситуация подталкивает Путина и его элиту к идее великорусского национализма, иным способом не подтвердить великодержавные претензии углеводородной империи.

Все понимают, что у Путина один враг (и один друг): цена на нефть, низкая — самоубийство, высокая — державная гордость великороссов. Но это тот враг-друг, который, как смерь, проиграть не может. Можно изображать вечность, но время и случай играют на руку противнику.

Хотя до того, как пробьют последний раз кремлевские часы, можно много чего устроить и многих принести в жертву. Приведённая рифма подсказывает неизбежное: Путин будет становиться опаснее год от года, а его политика — репрессивней. Ну, а пролила ли Аннушка масло, кто знает.

Оригинал статьи

Коллизия вокруг выступления школьника в Бундестаге напомнила мне хорошо известное. Ведь говорил он, по сути, об одном: о том, как искали по официальным советским-российским архивам пропавшего без вести немецкого военнопленного и только в прошлом году (спустя 73 года) получили известие, что он умер в лагере для военнопленных ещё в 1943. И заинтересовавшийся его судьбой школьник нашёл (или считает, что нашёл) его захоронение в одной из могил кладбища для 2000 других немецких солдат там-то и там-то.

Понятное дело, я не о ярости части российского общества, которое давно готово к расправе над любым, кто мыслит вне пропагандистского канона, я о том, что эта ситуация давно была описана и проанализирована Вениамином Иофе в статье «Право на имя”. Вениамин Викторович, для меня — один из наиболее оригинально мыслящих интеллектуалов послевоенного времени, полагал, что есть единственная ценность, с которой солидарны разные культуры и религии. Это право знать, где именно захоронен тот или иной конкретный человек. Больше, по мнению скептика Иофе, у всех культур и религий согласия и общего нет.

Как нет, предваряет Иофе вопрос читателя, а право на жизнь, на достоинство, на свободу, наконец, или труд (вспомним родной совок)? Нет, говорит Иофе, ничего этого нет совершенно. То есть все религии и почти все культуры заявляют о любви к человеку и о священности его жизни и так далее. Но на самом деле это лишь декларации, которые не выдерживают проверки, в частности, войной.

Ибо только начинается война, как любая религия, конфессия, церковь или культура почти моментально забывает о ценности жизни человека как такового, самомобилизуется для государственных нужд и сохраняет (опять же на словах) право на жизнь и достоинство только для граждан/солдат своей страны, а вот граждане/солдаты противника такого права мгновенно лишаются.

Так поступали все религии, конфессии и церкви и поступали всегда, во все времена. Да и попробовали бы они восстать против интересов государства. Так что говорить о том,что право на жизнь способно объединить кого-то, кроме пропагандистов все стран, вряд ли возможно.

Иофе иногда подробно, иногда лишь вскользь разбирает ситуации с другими ценностями, в том числе вечными или абсолютными, и показывает, что все эти ценности не выдерживают проверки практикой. На практике все эти прекраснодушные и лицемерные декларации служат лишь рекламной или пропагандистской цели: доказать другим и себе, что наша вера или культура наиболее гуманная и правильная. Не более. Даже Гитлер и Сталин объявляли себя и свои режимы миролюбивыми и истинно человечными, а практику войны и репрессий объясняли необходимостью отвечать на вызовы и провокации со стороны врагов.

Так что, приходит к выводу Иофе, единственная ценность, способная действительно объединить разные страны и культуры, — это то, о чем как раз и говорил школьник из Ямало-Ненецкого автономного округа в Бундестаге: поиск имени человека, захороненного неизвестно где, когда и при каких обстоятельствах. Право на имя для безымянной могилы.

В этом поиске солидарны любые вчерашние или нынешние враги, интуитивно они понимают, что здесь и проходит та невидимая граница, которую мы ищем. Умерший или убитый имеет право на имя, а его близкие — знать, где он похоронен и при каких обстоятельствах.

В этом смысле бешеная ненависть, проявленная российскими депутатами и пропагандистами-патриотами — ещё более опасный сигнал, чем война в Украине или Грузии, чем единение вокруг ненависти и нетерпимости к инакомыслящим. Онивозражают против самого простого и самого последнего, что ли, права: права на имя для того, кто когда-то умер. Они в самой идее уважения к мертвому (не говорю о милосердии или эмпатии) видят происки врагов и шпионаж.

Это важное свидетельство того, что российское общество, ведомое самоуверенными и близорукими кормчими, доходит до точки прощания не с европейской цивилизацией, а с человеческой, что ли, конвенцией (если это не прозвучит слишком пафосно). То, что объединяет разные страны, религии, культуры, чуждо достаточно большому числу российских граждан.

И тут уже не столь важно, что является причиной: карьеризм, желание выслужиться перед начальством в Кремле или в губернии, глупость или культурная невменяемость. Важно, что это есть, есть уровень падения, достойный фиксации. А выявил его любознательный школьник из Нового Уренгоя, заинтересовавшийся — в рамках российско-германской программы — конкретным солдатом и местом его захоронения. Всего лишь.