Оригинал текста

Любой человек — цитата. Он, как тело из воды, состоит из цитат. Списка цитат с коэффициентами. Понятно, число сочетаний бесконечно, отсюда и разнообразие. Одни цитаты повторяются, как ежедневник, другие встречаются на развилках, перекрёстках, один, два раза за жизнь. Одни цитаты — оправдание, другие — упрёк и приговор. Но описать человека цитатами с комментариями или без — дело техники. Ну, и знания цитат, конечно. Корпуса цитат и списка, который можно прикладывать к человеку как рентгеновский снимок к герою «Волшебной горы».

Для демонстрации, как это работает, покажу на себе: на себе не показывай, кричали нам мамы в середине наших рассказов про то, как пуля пролетала, и ага. Кричали, цитируя своих и других мам, как мы постоянно цитируем, даже когда настаиваем на своей уникальности. В цитате мы — дома, как в объятиях, и подчас другого дома у нас нет.

Вот у меня, скажем, дома нет, как у автора книги с дурацким названием «Память, говори» (а может, он процитировал «Время, вперёд»?). То есть мы с женой иногда проговариваем: «поехали домой» или «я хочу домой». Но это так, по лености языка, дом у нас там, в Ленинграде-Питере. А здесь так, квартира, где мы живём. За почти 12 лет в Америке мы переезжали 8 раз: везде у нас появлялась утварь, мебель, даже картины, но книг почти нет, книги у меня дома, на улице Бабушкина, а здесь я в пути. Путешествую.

Хотя последняя квартира была выбрана нами за чисто петербургский стиль: потолки метра 4.5, окна огромные, больше чем на Бабушкина и в родительской квартире на Новочеркасском, и я просто как увидел дом впервые, так сразу захотелось в нем поселиться, типа вернуться домой, что и мы сделали. Но дом, конечно, не появился, как у Ключевского помните о древнерусском быте: домой они приходили поспать и отдохнуть.

Хотя наш дом — это бывшая школа, обыкновенная средняя школа образца 1895 года, со стороны наш дом красного кирпича напоминает одну из консульских дач, которые Америка отняла у России. Когда я пользуюсь лестницей со школьными деревянными перилами, отполированными столетием с лишком (не вчера) до протертости лака, мое сознание всегда цитирует воспоминание нашей 30-й школы, что напротив метро Василеостровская. И ещё 610 гимназию, в которой недолго учился мой сын, а я потом ходил раз в неделю в мужской интеллектуальный клуб. И когда выходил, в поисках туалета, то опять же поднимался по лестнице с этими деревянными, блестящими и потертыми, как пословица, перилами.

Так что пока я иду по лестнице, я как бы дома, то есть в школе, в начале жизни школу помню я, вы думаете, я цитирую солнце русской поэзии, я цитирую Витю Кривулина, который для меня такое же солнце, только в тучах.

Но хорошо я себя чувствую только в дороге. Нет, не в дороге домой, меня в Россию не тянет, а в дороге из дома, где я сейчас живу. Это опять цитата из Зощенко, который описывал, как тяга к дороге, к перемене мест, для Гоголя и Бальзака, была домом: местом, где сердце успокоится. Поэтому я больше всего люблю длинные поездки на машине, многодневные, несколько недельные, я не знаю, такой ли я неврастеник, как Гоголь или Бальзак, но пока я еду, мне кажется, что еду я домой. И равен окружающему пространству, выражающему если не любовь, то понимание. И равным для всех ПДД.

Помню, когда я первый раз поехал из Нью-Йорка в Бостон, мне показалось, что пригороды Бостона, да и он сам, куда больше похожи на Питер, чем Нью-Йорк (теперь не кажется), который больше Москвы.

Это не потому, что я люблю Питер, не люблю; помню, ещё в той жизни, в начале 90-х приехал Лев Аннинский снимать обо мне фильм в серии «Уходящая натура», и, готовясь к съемкам спросил, какие места вам здесь больше нравятся, мы вас там и снимем. И как он был поражён, когда я стал ему объяснять, что Петербург — это мультфильм, живые картинки, диафильмы в проекторе. Что дело даже не в том, что он вторичный в каждой точке, в самом замысле, а что этот культ вторичности, этот петербургский стиль — панцирь, одетый на сломанный при родах позвоночник и мешающий росту. Он весь — памятник, музей и некрополь в одном лице, и противостоит новому, как мои друзья противостояли постройке газпромовской кукурузы на Малой Охте, в одной остановке от родительского дома.

А я-то как раз считаю, чем больше будет разбавляться петербургский стиль музеефицирования и мумифицирования живым новостроем, пусть и не самого высшего качества, как эта газпромовская башня, тем лучше. Лучше, чтобы в городе ночевало время, а не прошлое, а жизнь вытеснялась в Купчино, которое такое же Южное кладбище, как и все остальные новостройки.

В тех городах, что мне нравились: в Цюрихе, Манхеттене, даже в Москве, история перемешивается с современностью по рецепту Бонда, Джеймса Бонда. В том же Цюрихе или в Бостоне здание 17 века (в Цурихе и римские термы соседствуют с многоэтажкой) отражается в стекле новомодной высотки, как гусь, задумав плыть по лону вод, ступает бережно на лед.

Аннинский поэтому снимал меня в Репино, где мы жили на даче, снимал на заливе, на скамейке, в самом красном доме с башней, а потом, когда мы поили всю съёмочную группу чаем, достав из холодильника все, что было, моя русская жена сказала: а хотите мацы? Аннинский был поражён, он думал, что я такой весь православный с философией Серебряного века наперевес, а тут еврейские штучки. Ну, мы не стали ему объяснять, что это мой папа на пасху ездит в синагогу на Лермонтовском, покупает мацу и даёт немного нам. А мы ели ее с вареньем, когда не было денег в 70-х, с пивом, намазывали шпротный паштет, короче как сухой хлеб. И Танька предложила это как хлеб, преломим хлеб, огнегривый Лев, исполненный очей; но Павел на глазах превращался в Савла, а потом исчез.

Вот это есть — подъем с переворотом, когда одна цитата вступает в противоречие и опровергает другую. Ведь пока я рассказывал вам о том, что у меня дом один, и он — за Невской заставой, где заводы в дыму, в вас родилась эмпатия и сочувствие к мучающемуся от ностальгии эмигранту. А когда эмигрант, перейдя к другой цитате, утверждает, что ему совершенно все равно, береза на дороге или рябина, вы: естественно, теряетесь: правильно ли вы расшифровали предыдущую цитату, и как она корреспондирует с последующей.

А все просто, ведь так и в нашей жизни, плавности нет и в помине, мы переходим от темы или роли к следующей, не ощущая швов, хотя швы есть, да ещё какие, сварные, с грубой пайкой, торчащей из блестящей границы между прошлым и будущим, но нам все равно. Единство мы обретаем в борьбе, как право, и список цитат прочтём до середины.

Я все время ищу метафору и говорю жене: мы с тобой космонавты, нас запустили на Кассиопеию, и мы растворимся в молоке полёта, как слеза. Мы живём только вдвоём, устав от лицезрения друг друга, но никого не допускаем до тела, потому что помним, как это было раньше.

Я непрерывно улетаю из России к подруге Феникса, туда, откуда не возвращаются, в бесконечность, похожую на стертое пятно: пятно и есть, и его нет, как нас. Вокруг в Бостоне огромное число соотечественников, которых мы боимся как СПИДа, когда изделия номер 2 нет в кармане, а выпито с огромное либидо. Мы обожглись на молоке: мы видели, как обыкновенные московские и питерские люди превращаются в добродушных мракобесов, которые беспокоятся о стиле старушки Европы, что стирается под бурным напором молодого ислама, могучий некрещеный позвоночник. Да и потом: у меня были такие собеседники, которые будили во мне новые цитаты, а здешние — только прошлые. Трамп-пам-пам.

Поэтому мы будем мчаться по дорогам Америки, по извивам русского слова, уезжая из дома и стремясь к тому, которого нет, потому что на Бабушкина уже неохота: там пустота, там патриоты и имперцы вместо бывших друзей. Упаси нас бог от друзей, а от врагов как-нибудь сами. Писать, читать, смотреть и мчаться по хайвеям — вот и все цитаты, которые остались. Мы — Белка и Стрелка — мы не вернёмся на Землю, мы сгорим в твёрдых слоях атмосферы, мы от одного берега неба отстали, но к другому не пристанем. Мы сбежали из дома в поисках дома, но дома не обрели, а обрели цитату. И комментарий. Что цитата без комментария, вектор, направление, стрела, а оперенная рифмой, она, как бумеранг, летит к нам обратно, грозя всем, чем грозят, надеясь испугать.

Я понимаю, что имел в виду тот, кто утверждал: мы не единого удара не отклонили от себя, и не понимаю. То есть понимаю про стойкость, мы же отклоняемся инстинктивно, и, конечно, избегаем множества ударов, как открываем зонтик, когда накрапывает дождь. Но не единого удара — это просто жизнь без швов, какой она кажется изнутри, а со стороны — одни швы и шрамы, карты и календари, и карты. Когда вас ждать? Всегда вас ждать или совсем не ждать? Нет, ждать. Не ждать или нет, ждать? Да, ждать; и ждать, и ждать, и только ждать. И не дождаться? Только ждать.

Оригинал текста

Вчера в Гарварде показывали «Матильду» Учителя и самого Учителя. Показ был закрытым (это важно для последующего), то есть были, в основном, аспиранты и профессоры, так или иначе имеющие отношение к России. Думаю, половина была русскими, и их отношение к фильму и поведение во время обсуждения отличались от отношения и поведения американцев. Отношение американцев было вежливым, у русских постоянно прорывалась страсть. Булькала и пускала пузыри.

Пока фильм смотрели, в зале постоянно распускались, как анимационные бутоны, смешки, очень похожие на то, как в моем раннем детстве зрители кинотеатра «Рассвет», что размешался в бывшей церкви на Малоохтенском проспекте, встречали появление Хрущева и кукурузы в кинохронике, предварявшей сам фильм. Здесь тоже – смешки во время сцен, не имеющих никакой исторической основы или художественно наивных до самопроизвольного слезотечения. Думаю, посмеивались русские, у американцев сдержанность – часть протестантского воспитания.

Оголение произошло после показа, когда в зал неуверенной походкой вернулся режиссер (он фильм представил, недоуменно ожидая аплодисментов, которых не было) и начал по-русски отвечать на те вопросы, что ему переводила переводчица; она же для американской публики переводила и вопросы, задаваемые по-русски. Аудитория, официально именуемая Царской (вот вам и рифма), видела сотни русских знаменитостей, но говорящую по-русски с переводчиком если не впервые, то не часто.

В начале грубости не было, хотя Учитель явно не понимал свою публику, в которую попал как кур, и говорил на языке, для этой публики чуждом. Но не для всех. После первых вопросов американцев – вежливых и уклончивых, как и следует в академической среде, пошли вопросы на гране фола. Одна дама спросила, является ли несовпадение с реальной историей сознательным приемом фильма, и если да, то какова цель этого приема? Это был вопрос американки, после чего русская с последнего ряда спросила уже нахальнее: чего больше в фильме и сценарии – фактов или буйной фантазии его создателя? По одобрительно грозному гулу (думаю, гудели русские), скептическое отношение к художественной версии, представленной Учителем, было довольно массовым.

Но затем, почувствовав подвох, пошла череда восторженных реплик от русских дам-фанаток. Одна дама, в высоких ботфортах на стройных ногах, поблагодарила режиссёра за замечательный фильм, который, несомненно, понравился всем присутствующим.

Дальнейшего я в американском публичном пространстве не припомню: не говорите за всех, раздались громкие и недовольные русские голоса, говорите за себя.

Вот так, русский человек, даже отполированный мягкой шкуркой американской университетской культуры, все равно сохраняет эмоциональную непричесанность человека из советской очереди. Даже если очереди нет, а есть всего лишь обсуждение художественного произведения на историческую тему. Но призрак очереди и острой перебранки на скорую руку возник моментально: я чувствовал, что я среди своих, Гарвард-Шмарвард, русский человек неисправим: искренность прет из него через борта культуры, как пена из бутылки пива на солнцепеке.

Учитель выглядел бледно и отвечал, подчас превращаясь в приглашённого из Боровичей лектора в клубе деревни Удино и рассказывая байки, не более достоверные и не менее пафосные, чем многие сцены из его версии любви принца и нищей. Все ещё борясь с Поклонской и РПЦ, он говорил, что не возражает против святости Николая Александровича, но считает, что художник имеет право на показ быта. Запахло керосином.

Отвечая на другой вопрос, он сказал, что уважает и любит Николая Второго, который был замечательным человеком и царём, коему, однако, не хватало силы и грубости сдержать разрушительные тенденции 1916-1917 годов. А в качестве примера человечности и современности Николая поведал, что Николай был одним из первых людей в России, который надел джинсы. Мол, художник фильма сказал ему, что видел то ли фотографию, то ли рисунок, на котором Николай фигуряет в левайсах. Джинсы как раз тогда входили в моду в России, сказал Учитель, и мы с женой потянулись к выходу.

«Как вам понравился фильм?» – схватила меня за руку пожилая гарвардская профессорша. «Это «Свадьба в Малиновке», – ответил я и, услышав сдавленный смех, не успел добавить, что в комбинации с «Гарри Поттером и Дарами Смерти». Часть вторая.

Оригинал текста

Послушав беседу Ксении Собчак с журналистами на «Дожде», я обратил внимание на один момент. Что журналисты из, казалось бы, близкого Собчак профессионального и культурного круга ей классово чужды, хотя она отстаивает, во многом, близкие им политические позиции: хотела бы объединить и возглавить правые силы, для которых нет ничего хуже революции и социального государства, давно ставшего нормой в Европе.

Но Собчак ещё настаивает на том, что она — постсоветская аристократка, а ее собеседники (со всеми понятными реверансами за упрощение) — постсоветские буржуа. Ну, или интеллигенция, этих буржуа обслуживающая, что если не одно и то же, то близкое. Социально близкое.

Я мог бы, конечно, заметить, что перемены в России (возможно, благодаря ее биполярной культуре) происходили чаще либо путём революций, либо переворотов, а реформы лишь вытекали из них, как река из моря, хотя на самом деле наоборот. Но попытаюсь объяснить своё отношение к кандидату от новых правых на примере из другого и зазеркального мира.

Казалось бы, между Россией и США нет ничего общего: институты там, суды, законы; хотя избранный в результате Трамп вроде не так далёк от Путина, недаром первому второй нравится, в том числе и объемом полномочий (почти неограниченной властью). Но все же посмотрим на некоторые тенденции.

Вот Трамп и его республиканские однопартийцы приняли налоговую реформу, благодаря которой богатые будут платить меньше налогов, а бедные больше. То есть, казалось бы, речь идёт о том, что все будут платить меньше налогов. Это да. Но бюджет страны уменьшится, а расходы возрастут (Трамп обещает больше тратить на вооружение), и дыры в бюджете покроют бедные, которых Трамп обещает, скажем, либо лишить медицинской страховки, либо уменьшить ее значительно. И так далее по всем социальным проблемам.

Но может быть речь идёт об иждивенцах, о которых любит судачить Латынина, во многом близкая Собчак? Но на самом деле речь идёт о среднем классе, численность которого снижается, как и уровень доходов. Определилась эта тенденция давно (по меньшей мере, при Бушах) и проявляется она многообразно. В том числе в структуре покупательского спроса. А спрос в Америке все более и более поляризуется: продаются или очень дорогие товары или дешёвые. А товары среднего диапазона вымываются из структуры спроса, что даёт основание экономистам утверждать, что средний класс либо (что случается все реже и реже) пополняет число богатых, либо (а это почти норма) не отличается по своему спросу от бедных.

Когда в России говорят об Америке, то делают обычно акцент на людях, сделавших себе состояние в гараже или селфменах, как Гейтс, Цукерберг, Маск, Обама и так далее. Да, такие примеры у всех на слуху, но не они определяют доминирующие тренды в американском обществе.

А тренды эти таковы, что у Америки есть своя многопоколенчатая (или этот неологизм неуместен?) аристократия, и в ее среде перемены куда как менее значительны. Что это значит? А значит это, что управляющий слой наиболее крупных и богатых компаний мало меняется за длительное время, равное жизни нескольких поколений. Этот слой оберегает себя от перемешивания с другими и старается не допускать в свою среду чужаков. Социальные лифты работают, но до определенного этажа, совсем даже не самого верхнего, пентхаус же закрыт на замок, и ключи понятно у кого.

И это вполне рукотворная политика правого толка.

Для примера возьмём ещё одно изменение недавнего времени: изменение финансовой ситуации для аспирантов. Эта ситуация (как и вообще в образовании) всегда была далека от европейской с подчас бесплатными университетами типа Сорбонны и возможностями способному человеку пробиться из самого низа на самый почти вверх. В Америке это не так: в частных и наиболее престижных университетах плата за обучение так высока, что обучение в Гарварде и Йеле могут себе позволить только дети очень богатых людей.

Скажем, у меня есть кузина — она профессор в университете Лиги плюща, ее муж — профессор (tenure position — пожизненный профессор), но такая семья не может позволить себе учить детей в хороших университетах. На это у них нет денег. Два профессора в семье, способный мальчик, их сын, вынужден учиться в не самом знаменитом университете отца, потому что там у него есть льготы. Да, свой дом, да, определенная устойчивость, но посмотрели бы на машины, на которых они ездят — Саратов, на даче у тетки.

Теперь о последних изменениях: аспирантура в частных университетах ввела налог на гранты, которые она даёт способным аспирантам. На деле система грантов работает примерно следующим образом: университет даёт способному выпускнику грант, который ему же и принадлежит. То есть перекладывает деньги из одного кармана в другой. Несмотря на грант, студент все равно должен платить и немало, но это в последние десятилетия было посильной финансовой нагрузкой, хотя долги студентов и аспирантов только росли. Как и вообще долговое рабство американцев, растущее вглубь и вширь.

Введение же практики налогообложения грантов делает для студентов из среднего класса аспирантуру непозволительной роскошью. На то, чтобы получить PhD (особенно в намоленном, известном месте, а известность места — социальный трамплин), деньги будут только у очень богатых. И такой закон, конечно, не случайность, это — целенаправленная политика правого толка по вытеснению среднего класса, как опасного конкурента, на обочину.

Почему я рассказал об этом в комментарии к интервью Собчак коллегам-журналистам на «Дожде»? Потому что главное, на мой взгляд, в Собчак и во многих других более-менее симпатичных оппозиционерах — не то, что они ругают Путина и хотели бы посадить за решетку коррупционеров, а то, что они в большинстве своём правые, которые хотят таких перемен, что оставят богатых при деньгах и власти, и это для них — главная задача. Пусть и не афишируемая.

В России не разделять благодушный взгляд на богатых — это нищебродство, социальная зависть, отказ от уважения частной собственности, что-то неприличное. Но ведь именно финансовое положение и определяет в первую голову реальные политические взгляды. Это и есть партии.

Богатые защищают богатых, возражают против пересмотров итогов приватизации и залоговых аукционов, указывают на капиталиста Савву Морозова, помогавшего большевикам, или на Прохорова и его сестру — посмотрите, мол, богатые могут быть вполне приличными людьми с демократическим словарем. Но сути это не меняет: они, в основном, за консервацию социальных отношений, сложившихся пусть и неправедным путём, но пересмотр этого пути чреват русским бунтом и кровью, поэтому лучше говорить не о деньгах человека, а его декларациях. Увы, сомнительный путь.

Особенность российской интеллигенции, что она в самом начале перестройки выбрала сторону богатых и их позицию отстаивает и защищает по преимуществу. И пока это не изменится, вряд ли изменится что-то другое.

Собчак, конечно, лучше Путина (Крым — по международному праву — украинский), но это не так-то и трудно. Достаточно ли это для того, чтобы мечтать, что постсоветская аристократка воплотит и защитит интересы тех, кто не стоял вместе с Чубайсом и прочими системными либералами у кормушки, решать каждому самому.

Оригинал текста

Зачем коллективный Путин-Фридман-Кириенко опять взялся за старое? Типа за репрессии. А потому как терять нечего. Наивный и прекраснодушный скажет: не злите, дураки соленые, людей. Ну зачем нарываться и раскручивать второй раунд за кривой погон, эмаль на зубе и пожатие потной ручки? Ненависть-то растёт как грибы после дождика в четверг.

Но и пусть растёт. Если потерять власть, то ни жизнь, ни денег не сохранить. Не понадобятся больше. Все в одном пакете. Солнцеликий писал: самовластительный козлотур, тебя и Сечина я с детства ненавижу, твою погибель, смерть детей с жестокой радостию вижу. И действительно увидел, в смысле предугадал: уже после первой февральской революции и министры, и чиновники, и прежде всего жандармы и их семьи примерили кровавый венец. Про гражданскую и прочее не говорю. Россия не стесняется повторять пройденное. Повторяет и повторять до второго пришествия будет.

Если встретишь день «х» в России, то на вилах. А если думаешь, что украденное сохранят домочадцы, то это вряд ли. Отнимут, ещё раз догонят и вернут на покрытие судебных издержек.

Поэтому единственный правильный ход — пугать до смерти. Пугать, пугать и ещё раз пугать по-ленински. То есть использовать любой повод для того, чтобы гнобить всех, кто только думает о широком протесте. Гнобить днём и ночью, и в снег, и в ветер, и синих звёзд полет во время первых.

Понятно, что есть другой приём: переводить стрелки. В смысле стрелки ненависти. То есть чтобы тебя не так ненавидели, заставляешь ненавидеть украинцев, чеченцев и англичан с пиндосами. И это работает. В принципе это — типа морковки перед носом осла. За морковкой можно и на край света пойти. Но ужас в том, что любая морковка рано или поздно кончается. Как и страх, побеждающий ненависть, и ненависть к врагу вместо к себе любимому.

Это не к тому, что Путин с Сечиным уже прямо сейчас должны начать трястись от липкого страха. У них нет причин ничего не бояться, а если они боятся, то это просто паранойя. Я-то как раз полагаю, что они нас с вами переживут. Конечно, государство вроде как слабеет на глазах и примет этой слабости много.

Но это означает только одно, что пугать народец надо сильнее и страшнее. Ведь мы многое истолковываем себе в пользу: типа «в глаза мне смотри, понял-слышал, бей в глаз — не порти шкурку». Нам, кажется, что все, приплыли, это уже провал, подумал Штирлиц. А ничего подобного. Это они нас так пугают: типа, если дипы с корочками по фене ботают, значит, всем на палубе трястись от страха — у боцмана крыша вместе с бескозыркой поехала.

И когда Медведев предлагает держаться, и когда Лавров просит ему лекции по сопромату не читать, и когда Путин грозит мочить шашлыки в сортире — это просто напоминание, что государство слабо, а раз оно слабо, то власть будет жестокой как мороз-воевода. У неё просто нет другого выхода, она была и будет все более и более жестокой, как жестоки и беспощадны сизокрылые голубки. Что, однако, не означает, что эта власть дышит на ладан. Конечно, поскользнуться на банановой кожуре может каждый, даже Путин ненаглядный. Но что поскользнется именно он — шансов не больше, чем у Фани Каплан попасть в Ильича не целясь. И как бы мы ни желали ему счастья в личной жизни и здоровья, как у Березовского, он лично утопит Муму в пруду у Володина, но сам топиться не станет, хотя режь его по-живому.

Путин знает богоносца как облупленного, тот больше всего любит, когда его пугают, потому что тогда с него спроса меньше. С него и так спрос, как с утопленника, но если его ещё пугать до смерти, то он просто шелковый становится, как путь из варяг в греки через Корсунь.

Так что русский народ пугать-не перепугать: и ему лучше, и Путину здоровее.